25 марта 2019  21:11 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Круглый стол



Максим Кантор. Сталин и сталинизм


 1. Масштабы репрессий


        Изменить историю нельзя, версию выдумать можно.

Сначала выдумали, исходя из коммунистической идеологии; потом выдумывали, исходя из

нужд либерально-демократической пропаганды; сейчас выдумывают - исходя из того, что модель тотальной демократии лопнула.


После опьянения интернациональными рецептами - происходит откат к национальным ценностям, – это был очевидный сценарий. В течение двадцати лет комиссары нового прядка внушали: Россия есть испорченная Европа, надо забыть свое неправильное – и воспринять общеупотребимое. Говорили так: в мире только одна цивилизация, а вокруг варвары. Идеологи всегда упрощают картину, это всегда ведет к беде.


Европой Россия не стала, затея оказалась авантюрной; Европа сама провалилась в кризис. Ложность очередной идеологии очевидна народу. Зачем только поверили! Россия есть Россия – самоочевидная истина опять постучалась в мозги. Как всегда, вернулись к тому, что отвергли – теперь об отвергнутом жалеют.


Среди отвергнутого - главная тема - Сталин.


Ключевой фигурой российской истории является Сталин, наиболее успешный правитель державы: его возвеличиванием или его шельмованием определяется идеологический крен.
Сталину вменяют в вину следующее: многомиллионные убийства в лагерях, замысел и осуществление 2-ой мировой войны, плохое ведение войны, захват половины Европы, превращение СССР в казарму.


Сталину ставят в заслугу: выигранную войну, восстановление империи, рассыпанной Первой мировой войной, индустриализацию, сплоченную народную волю, дисциплину в коллективе, общую мораль.


Конечно, можно сказать, что виноват не один Сталин, а просто такова была история – и виновны все; принято говорить, что войну выиграл народ, а лагеря построил – Сталин; хорошо бы все это свести к одному знаменателю.


Вероятно, для осуществления здравого суда, надо признать, что всем руководил Сталин и ответственность несет он лично.


Вину следует разобрать подробно.

1) ЖЕРТВЫ ЛАГЕРЕЙ. Либеральная идеология рассказывает, что Сталин убивал собственный народ. Непонятно, зачем вождь народа это делал с народом, это нелогично: обычно царю народ нужен для управления. Но, видимо, Сталин был маньяком - убийцей. Это мнение основано на сокрушительных цифрах погибших в лагерях – так, Солженицын называет цифру в 60 млн человек (глава «Персты Авроры» 2-ой том «Гулага»), сюда еще прибавляются жертвы 2-ой мировой войны – 23 млн человек, а война (как говорят иные, и говорят громко) была развязана Сталиным. Итого, Сталин убил 83 млн. людей во вверенной ему державе – это факт беспримерного злодейства. Идеолог перестройки Яковлев даже называл цифру: 100 млн. убитых Сталиным. Также говорится, что в концентрационных лагерях СССР отбывало срок около пятидесяти миллионов человек – цифры эти частично накладываются друг на друга – но не совпадают: некоторые люди из лагерей выходили на волю. У читавших «Архипелаг Гулаг», «Жатву скорби» Конквиста, работы Авторханова и т.п. – возникала картина тотального советского концлагеря, где всякий гражданин был либо заключенным либо конвоиром. Шутка ли – 100 млн. убитых и 50 млн. заключенных. Надо сказать, что западные средства информации не развеивали, но по мере сил утверждали это представление – делая из Сталина второго Гитлера. Стало общим местом сравнивать оба режима, сталинский и гитлеровский – говорили: а в чем же разница? Здесь – лагеря, и там – лагеря! Здесь сажают – и там сажают! Не все ли равно? Антисоветчики даже стали находить преимущества в нацистском режиме, если сравнить – так выйдет гуманнее. Гитлер убил всего лишь 6 млн евреев – много, но как это сравнить с 100 млн. замученных русских людей. Приняли формулу: Гитлер убивал вне своей страны, а Сталин – убивал собственный народ. Эта формула многим казалась убедительной: вот такой был маньяк – хотел собственный народ уничтожить. Необычное желание для правителя страны. Однако цифры говорят за себя!


1а) Необходимые уточнения. Желая уничтожить население своей страны, Сталин не передоверил дело Гитлеру – тот как раз собирался активно включиться в процесс. Однако Сталин убийство людей внешнему врагу не доверил, от Гитлера народ он спас.

Правда состоит в том, что Сталин не хотел истребить собственный народ, но напротив, желал народ спасти – но спасти таким методом, какой ему самому представлялся удачным: путем вразумления, чисток среди населения, принудительного труда. Впрочем, цифры погибших и заключенных – иные, нежели те, что используются в антисоветской литературе.


Теперь с достаточной точностью установлены цифры прошедших лагеря и погибших в лагерях. Публикуются данные, как западных исследований (Анн Апльбайм, например), так и архивы ГБ, так и разыскания отечественного «Мемориала». Если взять самые высокие показатели, то за все время активного террора при Советской власти – то есть за 36 лет – в советских лагерях погибло около 3-х млн человек. Сюда входят как расстрелы, так и смертность – от побоев, голода, издевательств, мук. Это чудовищная цифра.
В одном только 1937 году погибло больше 700 тысяч человек.


Всего через советские лагеря за это время прошло около 17 млн. человек – население небольшой европейской страны. Одновременно в лагерях находилось меньше миллиона человек – цифры по годам меняются от 200 тысяч до миллиона; только в злосчастном 37-ом году заключенных было больше миллиона.


Это очень много.


Но это не 100 млн. погибших. И не 60 млн. погибших – как то писал Солженицын (причем он свои цифры не поменял в переизданиях – несмотря на то, что уже знал реальные). Это была программная фальшивка.


Цифры эти также несопоставимы с жертвами гитлеровских нацистских лагерей. В гитлеровских лагерях за четыре года (не 36 лет, а 4 года) погибло больше 3 млн. русских военнопленных – которых намернно поставили в ситуацию вымирания, это была объявленная политика уничтожения. Также в гитлеровских концентрационных лагерях погибло 6 млн. евреев. Также в гитлеровских лагерях погибло около двух миллионов прочих национальностей – поляков, словаков, чехов, армян, цыган и т.д. Итого – только в лагерях в нацистском Рейхе погибло за 4 года – около 11 млн человек. Эта цифра превышает количество погибших за 36 лет в советских лагерях – на 8 млн. И темпы умерщвления у нацистов были иными.


Основная разница в том, что в Советской России не было лагерей уничтожения, лагерей смерти. Не было газовых камер. В Германии существовало то, чего не было нигде и никогда – лагеря смерти. Например, в лагерном комплексе Аушвиц (Освенцим) – был лагерь Бжезинка, где вовсе не было бараков для жилья, туда привозили людей, чтобы их задушить и тела задушенных сжечь. Только детских колясок (младенческих) в Рейх было послано 28 вагонов. Душили новорожденных.


Ничего подобного сталинский режим не делал никогда. Приказов об убийстве детей в природе не существовало никогда.


Скажут: не все ли равно – 3 млн человек погибло или 11 млн, был приказ душить детей или дети умирали с голода, как следствие политики коллективизации.


Однако, разница есть. Скажем, уголовный суд имеет разные статьи и разные параграфы для преступлений различной тяжести – даже для убийств – одиночных, серийных, массовых. Эти различия в судебной и пенитенциарной системе – важны: грех имеет много ступеней – важно, что последней, а именно убийства детей по расписанию – режим не перешел. Есть даже вина: преступление перед человечеством.


Если исходить из того, что виновен всякий правитель, убивший безвинных граждан, – то вина да Голля, стрелявшего в алжирцев, Пиночета, Сталина и Гитлера – равновелики. Но это разные градации вины перед людьми. Сталин убил больше народа, нежели Пиночет – но меньше, чем Гитлер. И это надо знать.


Осудить надо всех тиранов, но понимать степень их злодеяний тоже необходимо.
Возникает естественный вопрос: почему Запад, зная реальную статистику, или Солженицын, зная, что он мухлюет с данными, - продолжали уравнивать количество жертв и устройство лагерей России и Нацистской Германии? Это был массированный подлог – зачем его проводили?


Объяснений много: в целом – чтобы уничтожить положительный образ социализма.


То, что данный подлог со временем открылся – оказалось на руку Сталину и его памяти: многие стали говорить, что Сталина оболгали, приписали ему лишние жертвы. На деле – Сталину вполне хватает трупов и жертв, он виновен в гибели миллионов людей. Но то, что ему приписали пятьдесят пять лишних миллионов – оказалось едва ли не оправданием для реальных злодеяний.


Эту услугу ему оказали антисоветчики: им было мало тех реальных жертв, которые и впрямь были – очень хотелось больше трупов, и очень хотелось оказаться хуже нацистской Германии.


Эту услугу Сталину оказали идеологи демократии Карл Поппер с Ханой Арендт, уравнявшие одним словом «тоталитаризм» две совершенно разные идеологии. В дальнейшем, ради верности их идеологических лозунгов, пришлось уравнивать под один знаменатель разные факты в работе двух карательных систем – и эта подтасовка работало в течение пятидесяти лет; однако с открытием архивов – идеологическая фальшивка лопнула.


И теперь Сталин оказался словно бы оправдан: оказалось, его волей погибло не шестьдесят миллионов человек – а всего лишь три миллиона. И хочется сказать – какой пустяк!


К тому же существующие данные по Голодомору – очень противоречивы: так, называли цифру 10 млн человек. Цифра не подтвердилась. Согласно сегодняшним архивным разысканиям, можно утверждать, что погибло полтора миллиона – это огромная цифра, ошеломляющая! Но – антисоветчикам ее было мало – и как результат Сталину приписали лишние миллионы и тут.


Так Алексею Стаханову приписывали лишнюю выработку – что, в конце концов, уничтожило правдивую историю о реально весьма продуктивном и трудолюбивом работнике.


Эта абсурдная, дикая арифметика сбила с толку всех.


Истории о Катыни и 15.000 погибших польских офицерах – не добавили достоверности. Да, эту историю замолчали. Но почему не рассказали историю о польских концентрационных лагерях Тухоль и Стшалково (и еще пяти), где в общей сложности в 20-е годы погибло около 60-и тысяч русских военнопленных? У многих людей возникло подозрение, что польские офицеры, убивавшие в лагерях русских солдат, и польские офицеры, убитые в Катыни – одни и те же лица. И развеять это подозрение – очень сложно. Лучше уж сразу говорить всю правду – а не дозировано.


Итогом полуправды всегда бывает кривая логика – возникла она и в данном случае. Сталину приписали так много – замолчав преступления противоположных сторон и спрямив историю – что раскрытие архивов его обелило.


Вероятно, если бы идеология Запада и Солженицын не так много и не так интенсивно врали – то вина Сталина была бы очевиднее.Сталин повинен в гибели миллионов людей. Он знал о том, что люди гибнут. Он был жестоким и безжалостным тираном.

В то время жестоких правителей в мире было много. Сталин был одним из самых кровавых. Его злодеяния проходили одновременно с иными, столь же ужасными злодействами. А злодейства нацистов превышали его жестокость – масштабом и ужасом.

Сталин сделал зла совершенно достаточно для того, чтобы остаться в истории, как убийца миллионов людей.

2. Мировая Война


Принято числить среди сталинских преступлений – планирование и провокацию большой войны и сам метод ведения войны.


Планирование описывается трояко:


а) у Сталина якобы имелся план завоевания части мира, и Гитлер был для Сталина своего рода «ледоколом» (термин беглого разведчика Резуна-Суворова, эту версию любят цитировать либеральные публицисты, она популярна не в научной среде, это журналистская версия). У Сталина, якобы, имелся план нападения на Германию, и Гитлер упредил события, его можно понять. В этой версии войну именуют дракой шакалов.


б) Гитлер есть порождение Сталина в том смысле, что национал-социализм есть паритетный ответ на большевизм. Убийство по национальному этническому признаку (так считает германский историк Эрнст Нольте, это более фундированная версия) - есть паритетный ответ на убийство по классовому признаку.


с) Сталин пошел на сговор с Гитлером, заключил с ним союз, с тем, чтобы натравить Гитлера на Европу. Согласно этой версии, 2-ая мировая война началась в день раздела Польши между Германией и Россией. Затем произошел сбой в планах – именно поэтому Сталин не ждал нападения 22-ого июня.


Несложно заметить, что эти версии друг другу противоречат. Если Сталин готовил войну, стянул войска к границе, тогда почему он прозевал нападение Германии; если сговор Сталина с Гитлером означает план захвата мира, как описать сговор Англии с Гитлером. Путаница неизбежна: даже общей даты раздела Польши нет - русские войска вошли в Брест позже. Сама Польша незадолго до того как стать жертвой, участвовала в разделе Чехословакии – по последствиям Мюнхенского сговора Чемберлена с Гитлером. СССР и Англия – благополучно разделили Иран – и это куда более существенный акт, нежели раздел Польши, которая, вообще говоря, некогда была российской территорией – а Иран все же британским не был. Одним словом, в этих версиях приходится использовать выборочные факты. Когда поминают, что Брестская крепость за два года до того была польской, то правильно будет указывать и на то, что еще раньше, в 20-е годы, в Бресте был польский концлагерь для красноармейцев, где пленных содержали в жестяных бараках, что дало определенный эффект - зимой умерли все. История – вещь длительная, а уж говоря о мировой войне использовать один факт из трех – нелепо.


Тем не менее – версии существуют. Противоречия устраняют обнаруженными секретными протоколами заседаний Политбюро или знанием деталей в военной технике. Появилась профессия: «знатоки военной амуниции и техники», такой литературы сегодня повально много, техническими подробностями знатоки описывают ситуацию и делают выводы. Исходя из объемов поставки солярки на границу, из качества ружейного масла и из количества самолетов – объясняют, почему СССР готовился к войне, но не мог использовать вооружение для защиты границ.


Техническими подробностями (сюда же входит обнаруженный документ с одним абзацем про намерения Сталина) описывают вековые распри многомиллионных народов, мировую войну, тяжелейшую в истории всего человечества.


Разумеется, количество сабель в полку неплохо бы знать; однако, воюют не количеством сабель и даже не количеством самолетов; воюют не числом, а умением. Все и всегда - решает дух. История про 300 спартанцев известна широко, и рассуждать о мировой войне, исходя из одной найденной бумажки и количества литров солярки – крайне некорректно. Война всегда, а мировая война - в тысячекратном размере: многосоставное и многопричинное дело. Причин было много, и важны все причины.


Плохой Версальский договор, аппетиты банков, личности торговцев оружием, чванство правителей, инерция армейского коллектива, утопические прожекты агитаторов; важно все вместе - и досада капиталистов на коммунизм, и страсть Гитлера, и коварство Сталина, и расчет Черчилля, и амбиции мелких стран типа Финляндии или Латвии – тут все считается, и, если пропустить деталь, так машина не поедет.


Во всех версиях – а, б, с – выходит так, что не будь Сталина, тогда и Гитлер вел бы себя иначе. Однако не противостоянием этих фигур измеряется мировая война, и не противостоянием вверенных им партий. И не противостоянием программ этих партий. Даже такие крупные фигуры как Сталин и Гитлер - непомерно мелки для огромной мировой войны, и программы их партий – ничтожны рядом с движением многомиллионных человеческих толп. Сталин, как известно, менял риторику несколько раз в ходе войны, менял некоторые посылки и Гитлер – а война шла и шла. Более того, если бы заговор против Гитлера и осуществился (тот, первый, в самом начале войны) – то война все равно продолжалась бы. И заговорщики в 44-ом – хоть уже и хотели мира - наполовину стояли из радикальных военных и опытных живодеров: заговорщик Небе, скажем, командовал айнцац-командой группы Центр. Связывать с определенными программами небольшого круга лиц – всю мировую войну – не всегда получается. А если и получается, то это всегда ошибка.


Война живет жизнью больших стихий. Мирное время не опишешь деятельностью одной финансовой капиталистической корпорации – как бы эта корпорация не была хитра. И военное время – не опишешь планами одного ловкача. Война и мир – это как океан и суша. Считать, что мировой океан возник, оттого что капитан корабля захотел войти в некую гавань – безумная фантазия. Однако такими фантазиями живет любительская историография.


Здесь любопытно иное: известно, что Гитлер не был гением, по интеллектуальным параметрам не велик, но, безусловно, он сыграл роль гения и демиурга, его, так сказать, история делегировала на большие дела. Нечто подобное и в случае Сталина – он не был великим мыслителем, великим моралистом, великим поэтом, но история поставила его в такое место, где он сыграл роль великого вождя. То же самое касается и Черчилля – он был никакой художник, посредственный историк, банальный писатель – но последовательный исполнитель воли истории своей страны. Недоразумение сегодняшнего дня состоит в том, что мы часто говорим: какое мелкое нынче время! – а тогда было титаническое. И это неверная посылка. «Мелкое» время началось уже тогда – «крупным» (то есть с масштабными идеями) время было в самом начале века, а вот потом крупных идей катастрофически не стало. Нам легко признать (не мешает национальное чувство), что Гитлер был человеком не особенно масштабным, не являлся крупной личностью, но скажите это же про Черчилля – и любой англичанин вскипит. А это, тем не менее, именно так.


Разумеется, все они были люди выдающиеся и амбициозные (как и Муссолини, и Хирохито, и Рузвельт, и де Голль) – но среди них не было деятелей масштаба Ленина, Бисмарка или Наполеона, не было исторических и политических мыслителей. Это были исполнители. Факт состоит в том, что лидеры второй трети ХХвека - как бы докручивали историю до логического конца – они обладали страстью и волей. Но сказать, что это они изобрели и затеяли весь океан войны, сформулировали исторические концепции – как то делал Цезарь или Петр или Ленин – это будет, увы, излишней лестью. Наиболее ярок в этом отношении, вероятно, Гитлер – но и гитлеровская концепция мирового развития принадлежит не вполне ему самому. Искать причины в лидерах того времени можно бесконечно, детали и документы для истории важны – но не только протоколы конкретного заседания решают дело. Следом за одним заседанием – было другое, потом третье. Как мы знаем, свои решения лицемерные правители меняли каждый божий день. Если принять, что сталинское намерение выдержало срок в три года, то что делать с его отношениями внутри партии, где он отказывался от своих слов в течении трех дней. Все это важно – но не принципиально важно. Вильсон, как известно, составляя свои знаменитые 18 пунктов для проекта Версальского договора, путал географическое положение европейских стран. Какова же цена этого документа – а ведь пункты Вильсона цитируют постоянно. Полагать, что найденный (допустим, даже подлинный) документ о намерении Сталина начать войну решает что-либо в мировой войне, - это все равно, что полагать, будто намерение космонавта полететь на Луну описывает устройство космоса. Следует исходить из того, что война мировая, и, следовательно, причина ее – мировая. Если эту мировую причину мировой войны обозначить, то дальнейшее станет яснее. Принять за стратегическую причину мировой войны план злого тирана учинить сговор с целью получения Польши и Прибалтики – крайне мелкая мысль. Однако с этой мыслью сегодня любят играть.


Итак, это первая фаза военных обвинений - стратегическая. Она важна, но нуждается в историческом анализе, а не в детективных разысканиях.


Помимо обвинений в стратегии, есть обвинения частного характера, тактические.
К стратегическим преступлениям добавляют злодейства социальные: Сталин в 1937-ом году расстрелял военных, которые могли обеспечить безопасность страны; он ввел жестокий приказ о наказании для тех, кто попал в плен и их семей; Сталин не подписал конвенцию Красного креста, чем обеспечил жестокое обращение с военнопленными; Сталин ввел так называемую «четырехслойную тактику» (кто придумал этот дикий термин, неизвестно, но термин получил хождение как якобы научный), когда павшими солдатами в четыре слоя застилали ненужный рубеж; Сталин провалил все возможные военные операции, он был самодуром; Сталин, забрав всю власть, «воевал по глобусу»; проигранное начало войны – результат преступной халатности. Сюда же иногда добавляют и личную трусость – спрятался в первые дни войны, а выступал по радио - Молотов.


Все вышеперечисленное свидетельствует о планетарного размера авантюре Сталина. Не будь Сталина – на земле царил бы мир, он всех погубил. Это обвинение, в целом, поддерживается журналистской риторикой Запада. Вина Гитлера не ушла, но ретуширована. Говорится так: фашисты ведь покаялись, был Нюрнбергский процесс, денацификация. А где декоммунизация? Где покаяние коммунистов в том, что они развязали бойню? Год от года эта версия звучит все громче.

2а) Все вышеперечисленное почти правда – и вместе с тем полная неправда.


Сталин не начинал мировой войны: ему предприятие такого масштаба было неподъемно. Расстрел Тухачевского и прочих генералов, обвиненных в шпионаже, и последовавшая чистка в офицерских рядах - мало что изменили в руководстве РКК и на ход войны не повлияли. Сходную чистку, кстати будь сказано, провел и Гитлер. Трусом Сталин не был, по глобусу он не воевал, четырехслойной тактики не изобретал в гибели русских пленных он невиновен.


Но многое в обвинениях соответствует действительности. Просто все сложнее.
Как это часто бывает в истории (и в частной жизни тоже), люди стараются не заметить того, что сами фигуранты истории провозглашают как самое главное. Это эффект крупного географического названия на карте, которое никто не видит, в то время как выискивают маленькую деревушку.


Гитлер очень громко провозгласил новое немецкое государство Третьим Рейхом, установив прямое родство с Гогенцоллернами и Гогенштауфенами, с императорскими семьями Священной Римской Империи. Все императоры Священной Римской империи, начиная с Карла Великого, Оттона, Генриха Птицелова – и вплоть до прямого предшественника Гитлера, Отто фон Бисмарка, занимались тем, что собирали распадающуюся Европу в единый организм, противопоставляя эту единую имперскую конструкцию – варварству.

Гитлер – в его собственной терминологии, в его собственных словах, высказанных тысячекратно, – стал очередным Императором Священной Римской империи. Вся идеология, вся атрибутика, все ритуалы, вообще все – было сделано, чтобы подчеркнуть эту его миссию. Его дружба-вражда с Англией того же происхождения, его ненависть к Франции – того же происхождения: это именно Наполеон и идея «империи-республики» пресекла однажды порядок Священной Римской империи.


Ненавись к Франции вообще доминта гитлеровского характре, равновеликая к ненависти к евреям. Франция для Германии всегда была основным соперником – на протяжении веков франко-прусские фойны определяют карту Европы. В качестве преемника одного из Каролингов, а именно германского императора, – Гитлер всегда видел именно во Франции первого врага и первую добычу.


Оттуда же – рабочее отношение к славянскому пространству. Черчилль в письмах уже в 39-ом году, когда началась война, говорил о неизбежном рывке за нефтью. И наследие Первой мировой войны, того самого, не опровергнутого плана Шлиффена – то есть, рывка в одном направлении (Запад), а потом в другом (Восток), осуществимого благодаря немецкой дисциплине, – все это оставалось актуальным.


Это была новая Священная Римская империя – живущая по законам данного организма. Придумать логику развития Священной римской империи – Иосифу Джугашвили, при всем его коварстве, было не под силу.


Немаловажно и то, что Вторая мировая война была не просто продолжением Первой – это была та же самая война. Первая мировая война питалась великими планами и великими людьми замышлялась – великими же людьми и пресекалась. Однако война не кончилась – это была огромная война, не нашедшая естественного конца, остановленное театральное действие. Посреди океана возвели плотину – эту плотину скоро прорвало.


Армии даже не поменялись. Тухачевским больше или меньше – таких же генералов были сотни, Михаил Николаевич – не самый талантливый и не самый яркий. И с немецой, и с русской стороны – сотнями выходили воевать те же самые люди, что уже воевали друг с другом. Те же самые генералы вышли на то же самое поле в тех же самых сапогах – и с теми же самыми целями. Среди генералов, принявших участие в кампании, – 80% были ветеранами Первой воны. Тогда майорам и полковникам было по 25-35, а в 1939-ом году им стало 45-55: славный возраст для генерала и командующего фронтом.


Немаловажно и то, что Вторая мировая война (как мы ее привыкли называть) для Европы была 3-ей Франко-Прусской, и основная интрига европейской части войны лежит именно в этом конфликте республики и империи, двух способов европейского управления. Если начинать отсчет с Тридцатилетней войны (а это было бы правильно делать), то конфликт и стратегия еще старше, но с 1870 года – срок совершенно живой, исторически здравый. То была 3-я франко-прусская с давним выяснением принципиальных вопросов.

В отношении роли Сталина и русской роли в войне, это значит следующее: война не только началась бы все равно помимо Сталина и России – война уже шла давно и без России и Сталина. А России выпала роль странная – таскать для чужих дядей каштаны из огня. А огонь был сильный.


Свои интересы были у всех: у Англии – явные колониальные, война в Африке была для Англии, разумеется, важнее, нежели бои на европейском континенте; для Америки – стратегия будущего; для Германии – план объединения Европы, осуществление идеи Римской империи; и только для России – это стало вопросом выживания. Стратегия на уничтожение была провозглашена внятно и громко, и тактика была соответственная.

То была во многих отношениях ненормальная война – если смотреть здраво, то многое перепутано: философы и прожектеры играют роль мясников; варвары и невежды – играют роль спасителей цивилизации; банкиры и финансисты – выступают в качестве филантропов. Это кажется бессмыслицей.


Однако имеется ответ, если видеть (стараться видеть) план мировой войны в целом.
Пока же надо ответить на ряд тактических обвинений Сталина.


Он проигрывал начала войны. Ответ прост: да, проигрывал. Никакой подоплеки тут нет – просто один боксер сначала побеждал, а потом проиграл.И количество солярки в танаках здесь ни при чем. Драка это драка. А если бы было иначе, то вес, рост и возраст боксера решали бы поединок. Детали важные, но потом они поднимаются на ринг и решает все кулак и везение. Да, сначала проиграл. А потом выиграл. Так получилось.


В отношении храбрости Сталина сомнений никаких нет. Возможно, это не столько храбрость, сколько бесчувственность. Трудно оценить, чего больше в реплике «я солдат на генералов не меняю», а вторая реплика, сказанная в Потсдаме, когда ему предложили посетить лагерь Заксенхаузен, где погиб сын Яков, «я сюда не по личным делам приехал» - ошеломляет бесстрастием. Чадолюбия он не был лишен – делайте выводы сами. Из осажденной Москвы он не уехал, 19-ого декабря было введено осадное положение, правительство отправилось в Куйбышев, Сталин остался. Вероятно, степень концентрации была такова, что он не замечал опасность. С другой стороны, никогда не выезжал за пределы СССР – ни на какие переговоры. Осторожен был. В Потсдам – когда там русские. В Тегеран – когда Иран поделили и оккупировали советские и британские войска. Если осторожность – трусость, тогда трусоват. На Аркольском мосту замечен не был, это точно. В первые дни войны он действительно был на даче – оторопел. Есть много свидетельств его растерянности, он был ошарашен. Собрался с силами только через три дня. Есть свидетельства, что он продолжал вести встречи с военными и провел эти три дня интенсивно – но был он подавлен, факт. Это был колоссальный промах, безусловно. Тем более, что его предупреждали многие – тот же Зорге, например. Кстати, донесения Зорге впоследствии помогли снять дивизии с японского направления – он знал, что там удара не будет. Это была ошибка, преступная халатность, вину за которую возложили на расстрелянного генерала Павлова. Тот, впрочем, тоже хорош – пошел в театр, зная, что возможно нападение. 22-ое июня - непростительная ошибка Сталина.


Далее.

Печально известный приказ №270 был действительно направлен против командиров, отказывающихся вести бой и сдающихся в плен, а также (предельно жестоко) этот приказ делал заложниками их семьи. По этому приказу много сотен, даже тысяч, людей были арестованы и пошли в лагеря. Это был крайне жестокий приказ. Однако важно знать, что данный приказ содержал и второй параграф – касательно того, что рядовой получал права перехватить командование у командира, который почему либо уклонялся от ведения боя. Это было принципиальное добавление, дающее намного больше прав рядовому составу и вписывающееся в политику объявленной «народной войны». Сталин принял решение о данном приказе после пленения его сына Якова, который попытался возглавить прорыв из окружения, но был отвергнут частью, как недостаточно высокий по чину. Настоящим приказом обеспечивалась бесперебойная атака, и в условиях, когда враг был под Москвой, этот пункт оказался важным. В Ржевско-Вяземских боях - это были длительные бои, почти год - к данному пункту рядовые прибегали не раз.


Надо сказать, что сведения о том, что все, прошедшие плен получали 10 лет лагерей, фактически не верны. В советские лагеря попало 18% тех, кто был в немецком плену. Это много, но это существенно меньше, чем гласит легенда. На 82% меньше.


То есть, для того, чтобы выработать моральный критерий отношения к данному приказу – надо учесть все аспекты «народной войны». Война в этой стадии уже стала народной. Судить о войне народной по меркам войны регулярной – абсолютно неверно.

Эта ошибка в условиях суждения – важна.


Что касается подписанной-неподписанной Женевской конвенции. Это крайне важный аспект войны – на совести Соженицына утверждение (многократное), что именно фактом неподписания конвенции Сталин обрек военнопленных на гибель в адских условиях. Мол, других пленных содержали как людей, а русских солдат практически уничтожали. Солженицын солгал – причем многажды и теденциозно. Эта ложь – одна из самых серьезных. Дело в том, что между Германией и Россией существовала конвенция Генуи, подписанная в 20-ые годы СССР, и этой конвенции никто никогда не отменял. Конвенция Женевская от генуэзской отличалась лишь тем, что в ней положение в плену офицеров и солдат – рознилось по довольствию и содержанию, а советская сторона демонстративно соблюдала равенство в армии. Также был пункт, запрещающий принуждать офицеров к труду и наделяющий им жалование. Советская сторона эти дополнительные пункты отвергла. Но что касается гигиены, условий труда и содержания в плену – генуэзская конвенция все описывала и оставалась действующей. Дело не в Женевской конвенции (например, Власов, попав в плен, первым делом потребовал, чтобы его содержали не как рядового, а с уважением) – дело в том, что существовал гитлеровский приказ по поводу обращения с пленными русскими («они нам не товарищи»), предписывающий уничтожение. Существовала знаменитая резолюция Кейтеля на взволнованное письмо фон Мольтке о содержании русских пленных: «поймите, речь идет об уничтожении». Также существовал приказ о комиссарах – всякий комиссар или коммунист расстреливался на месте. И, наконец, существовали специально внедренные айнзац команды, коим помогал Вермахт (как это ни стараются замолчать, есть много документов, могу предъявить), – и айнзац команды занимались планомерным истреблением пленных раненых. То, что совершил Солженицын в отношении этого именно пункта – а именно, снял вину с Гитлера за убийство русских военнопленных и переложил эту вину на Сталина – есть беспрецедентная низость.


Что касается полководческих талантов Сталина, то он умел распределять задачи между генералами – грамотно. В отличие от Гитлера (тоже ставшего главнокомандующим), он видел карту цепко – за исключением трех (я насчитал три, но возможно их больше, я не специалист) провальных планов и приказов – его воля была здравой. Никакой четырехслойной тактики не было. Что до Жукова, из него постепенно слепили фигуру наподобие Тухачевского – Сталин умел выбрать будущего потенциального диктатора и разменять его на десять непопулярных операций. Тем более, что наполеон ему был не нужен. На это место он претендовал сам: возможно, до конца не понимая, насколько ему это место не по росту (с одной стороны), и насколько властно история его на это место выталкивает сама.

2б) Говоря о войне в целом – и тем самым анализируя личности участников – следует на мой взгляд отметить ряд принципиальных положений.


Война 39-45-ого была продолжением войны 14-ого года и ее составной частью, это единый процесс. Однако (в том сегменте, в котором происходит война России и Германии) существенно то, что страны воевавшие друг с другом по кайзерско-царской воле, вышли на те же поля войны уже демократическими государствами, по своей собственной, народной воле – и вели их народные (хотим мы это признать или нет) вожди. Переход большой мировой войны в демократическую фазу ставит чрезвычайно серьезный исторический вопрос.


Это вопрос стиля демократического управления Европой, способа организации народных масс, в которых поддерживается иллюзия свободного выбора.


За этот способ, за лучшую, наиболее эффективную форму этого демократического управления и шла мировая война.


То была не война тоталитаризма с демократией – как часто сегодня говорят – но война разных форм демократий за единый принцип управления. И в этом именно смыле важно видеть, что это 3-я франко-прусская война, то есть, очередная война между республиканской системой имперской власти – и принципом священно-римской империи.

Наиболее важным в данном случае представляется тот факт, что Франция во второй фазе войны, во 2-ой Мировой войне участия практически не принимала. По видимости – это странно. Но не странно совсем, а логично. Так произошло оттого, что роль республиканской империи Франции была взята на себя новой Россией.


СССР в конфликте с новым типом Священной Римской империи фактически выполнил роль наполеоновской Франции, представляя конкурентную республиканскую модель империи. Важно увидеть в мировой войне вечную и великую драму истории – а не криминальный заговор двух злодеев.


Вакантное историческое место стремительно занял азиатский партнер – его включили в европейскую историческую драму. И Советская Россия сыграла роль Наполеоновской Франции.


Это была неожиданная роль для сталинской России – но роль логически обоснованная. В это время фаза революции уже перетекла в Директорию и в Империю, а республиканский вождь стремительно становился императором.


Революция (как и в случае имперской наполеоновской Франции) играла роль колоссальную – но воевала уже не революционная страна, а сплоченная новой формой управления держава.


Сохраненная революционная риторика превращала народный фронт и солдат армии республиканской империи – в подобие ветеранов Наполеоновской старой гвардии, прошедших испытание революции и гражданской войны. Красная армия в те годы была эквивалентом старой гвардии Наполеона. Это был такой накопленный запас прочности (как и в случае старой гвардии Наполеона), который в принципе был на то время – никем и ничем непобедим. Победить эту армию было нереально – но и длиться такое состояние долго не могло.

Сказанное выше – не взято из какого-то учебника, ссылок в Википедии искать не надо. Это я так думаю.


Я не говорил о всей Мировой войне, об Испании и Дальнем востоке, о коллаборационистах и национальных движениях. Об этом в следующий раз. Постепенно – за четыре раза – расскажу о времени Сталина.

 

              Сталин и сталинизм (третья часть)

 

3. Империя и революция

Когда говорится о репрессиях и жертвах, слова «немецкий шпион» и «японский шпион» произносят с иронией, как свидетельство паранойи. Но предположить, что перед мировой войной присутствует большое количество шпионов – логично. Сталин был подозрителен – но, правды ради, имелись субъекты, которых стоило подозревать. Троцкий действительно общался с Германской разведкой, его конфидент, посол Крестовский, действительно получал деньги от немцев, генерал Краснов действительно составлял для гитлеровской армии план захвата России, все это имеет документальное подтверждение. Принято осуждать план Менжинского, выманившего Савинкова в Россию (операция Трест), однако Савинков был диверсант и враг государства. А как надо с диверсантами обращаться? В Крым посылать?


Важно иное: то, что репрессии, начатые как «классовая борьба» быстро перешли в стадию обобщенного устранения «врагов народа», а «враг народа» - это не просто кулак-мироед, это потенциальный агент Врангеля, а Врангель – наймит Антанты, и т.д. Классовая инакость эволюционировала в военное преступление быстро. Можно сказать, что основания имелись: казак Краснов действительно пошел на службу к Гитлеру (еще будучи на Дону, он слал депеши немцам, предлагая в случае победы над большевиками отдать Германии Донбасс, а уж потом его сотрудничество усилилось), и многие из белогвардейцев действительно сотрудничали с фашистами. Однако неумолимость перехода социального преступления в военное – потрясает. Военное преступление в скором времени стало доминирующей статьей процессов. Мейерхольда, Бабеля, Бухарина, Зиновьева, Тухачевского, Радека, Кольцова и т.д. – обвиняли не в разном (хотя это разные люди с разными профессиями), а в одном: в шпионаже. Военное преступление стало практически единственным в стране.


«Недалеко от болтовни и сплетни – до измены» - гласил популярный плакат. То есть, могли арестовать по доносу соседа, как сына кулака, и т.п. – но грозная статья шпионажа в пользу врага была рядом.


И вовсе странно то, что шпионами становились те, кто мог бы помочь в борьбе со шпионажем. Сталин приложил немало усилий к уничтожению (как формальному, так и физическому) Коминтерна, то есть интернационального коммунистического движения. От Зиновьева, секретаря 3-его Коминтерна, и Троцкого, создателя 4-ого интернационала, – и вплоть до лидеров иностранных демократических и коммунистических партий: грека Закариадиса (его Сталин сдал англичанам), испанского лидера анархистов Нина, (запытанного НКВД непосредственно в Мадриде, с Нина заживо содрали кожу), сотен польских коммунистов, венгерских, болгарских, немецких – Сталин уничтожал саму идею интернационала. В 37-ом было объявлено, что в рядах Коминтерна много шпионов - и преданный ИКК – туда были посажены верные Мануильский. Тольятти, Пик, Трилиссер (палач НКВД выступал под псевдонимом Москвин), Готвальд и Жданов – утвердил репрессии. А в апреле 41-ого года Сталин уже объявил о грядущем роспуске Интернационала. А в 43-ем Интернационала не стало – было сказано, что это несвоевременно, надо решать национальные задачи. И это во время войны, когда коммунисты – оплот сопротивления! Преданных и проданных коммунистов можно перечислять десятками – списки существуют: Сталин последовательно обрубал все то, что выстраивал Ленин, а до Ленина - марксисты, Плеханов, Лафарг, Засулич, Мартов, а до них - Энгельс. То была идея революционного союза – и саму идею отменили. Прежде Коминтерн был, выражаясь языком Бодлера, - «пароль повторяемый цепью дозорных», братство коммунистических фантазеров и агитаторов – а Сталин это братство планомерно уничтожил.


Как правило, старых коммунистов обвиняли в шпионаже, подверстывали под охоту на фашистских шпионов. Зачем Сталин убивал тех, кто может помочь? Разве союзник не нужен в чужих странах? Иные сознательно выстраивают пятую колонну, внедряют инакомыслящих в государство-противник. А здесь – все наоборот. Странно.
Однако это не странно ничуть, если попробовать ответить: что именно произошло в ХХ век – в целом.


Ответ звучит на редкость банально: в ХХ веке планировали совершить мировую революцию – но вместо революции устроили мировую войну.


Мировую войну сделали вместо революции, чтобы революции не было. Мировую войну сделали от испуга перед переменами, которые несла революция, желая остановить этот самый «мировой пожар», который революционеры раздували по всему миру. И этот мировой пожар планомерно тушили по всему миру – еще большим пожаром.


Где спрятать лист? – спрашивает Честертон, и отвечает: в лесу. А где спрятать мертвое тело? Среди других мертвых тел.


А как спрятать мировой пожар революции? Только в огне мировой войны. И этот огонь запалили.


В свое время Ленин сумел превратить войну империалистическую – в войну гражданскую, перевести войну – в революцию. То был великий, отчаянный ход.
И мир ответил ему стремительно: революцию опять перевели в войну, только в еще большую, в еще более страшную убийственную войну.


Теперь уже воевали народы, воевали демократии.


Теперь перевели войну классовую (революцию) в войну империалистическую и демократическую одновременно – в войну за образование демократической империи нового типа.


Это был сильный ответ идеям интернационала.


Одним из отвечавших – был Сталин. Подобно Гитлеру, Черчиллю и прочим деятелям середины века, он получил в наследство мир, в котором идея войны была замещена идеей революции.


Революция – это война бедных; а война - это своего рода революция богатых.


И вот лидеры второй трети ХХ века заменили идею революции - на идею войны. То, как легко классовый враг превратился у Сталина во врага народа, а враг народа – в военного изменника – потрясает.


И так сделали повсеместно, логика революции везде отступила перед логикой войны.
Коммунисты, анархисты, ленинская гвардия, коминтерновцы – были не нужны более, идея перманентной революции уже устарела.


На повестке века – идея перманентной войны.


Одним из самых нелепых аргументов защиты репутации Сталина является тот, который приводит восторги Черчилля генералиссимусом (Советскому народу повезло, что в годы испытания его возглавил…и т.д.); Сталиным также восторгался и Гитлер (на вопрос Леона Дегрелля «Чтобы вы сделали со Сталиным?» фюрер ответил: «Я дал бы этому великому человеку самый красивый замок в Европе и окружил бы его почетом»); должное Сталину отдавали и другие люди, в моральной чистоте которых имеются сомнения. Надо было бы насторожиться, слыша похвалу из уст Черчилля, но, поскольку принято считать, что Черчилль гений, – то похвала от гения как бы делает и хвалимого тоже гением. Но это была похвала военного – военному, генерала – генералу, или, выражаясь в кокетливой манере самого Черчилля, комплимент «военного моряка» (так он подписывал свои письма Рузвельту) – генералиссимусу.


Сталин был военный лидер – и в качестве такового заслужил оценку других военных. На качества моральные, политические, нравственные данная оценка не распространяется. Они видели в Сталине «своего», поскольку сами были контрреволюционерами, демократическими диктаторами и прежде всего – военными руководителями. Черчилль был хорош во время войны (он был расчетлив, коварен и дальновиден), он был хорошо в подавлении мятежей в колониях (Южная Африка и Греция), он был нужен для стратегии союзов и коалиций. Но в качестве политического мыслителя и морального авторитета – он вопиющая посредственность.


И то, что он увидел в Сталине паритетного партнера, – это вовсе не тот комплимент, какого ожидает сталинист. Такого же партнера-врага видел в Сталине и Гитлер. Стало своего рода политическим трюизмом сравнивать характеры Сталина и Гитлра, и это неверно – если брать только этих двух вождей. Сразу же находится много разного. Но если взять всех участников мировой войны, то и впрямь – в целом, это были удивительно похожие личности – Гитлер, Черчилль, Рузвельт, Сталин, Муссолини – это один тип вождя: военный лидер, сужающий пространство социальной мысли до законов и нужд военного лагеря. Это были лидеры войны, ненавидевшие революцию и сделавшие все для того, чтобы пожаром войны сжечь все дрова, приготовленные для возможного революционного пожара. Это были сильные личности – солдафоны, скалозубы политической мысли, ограниченные и амбициозные, мастера солдатской шутки, соленого афоризма. Грубости, которую часто выдавали за лапидарную максиму и знание жизни. Так мыслителя заменил ефрейтор.


«Знаете, чем мне нравится Муссолини? Тем, что он повесил своего зятя» – эта шутка принадлежит не Сталину, это так шутил Черчилль, разговаривая со своим зятем. Вообще, шутки этих лидеров чрезвычайно похожи. И шутки Сталина и шутки Черчилля принято цитировать – причем шутки русского лидера цитируют, чтобы показать цинизм, а шутки англичанина – чтобы показать циничную мудрость. Надо обладать очень изысканным чувством комического, чтобы провести грань между этими шутками – это ровно тот же тип остроумия, основанного на властном хамстве. А если добавить к этому и специфическое остроумие Гитлера, то станет и вовсе неловко – они все шутили одинаково, их предпочтения в искусстве были идентичными, Черчилль ровно такой же художник как Гитлер, и его Нобелевская премия по литературе стоит признания сталинских заслуг в языкознании. Желание Черчилля написать биографию его предка герцога Марльборо и желание Сталина написать краткий курс ВКПб – это ровно то же самое. Вам не хочется этого видеть, но они-то сами про себя это знали доподлинно. И пили один и тот же коньяк. И думали примерно одни и те же мысли. И если читать сочинения Черчилля и сочинения Сталина непредвзято – то стиль, тон и содержание крайне родственны.


Избирательное порицание сталинских и гитлеровских достижений в искусстве и принятие как должное посредственности Черчилля – можно отнести за счет обычного либерального лизоблюдства. Нам и впрямь картина мира казалась проще, поделенная на черное и белое, на тоталитаризм и демократию, на западную свободу и восточное рабство. А деление шло по совершенно иной шкале. И, говоря о типологии личности, здесь дело и не в социализме и капитализме, и не в нации – но в типе императорской власти.


Солдафонский юмор и пристрастие к слащавому искусству (в чем Черчилль превосходил и Сталина, и Гитлера) – это вообще отличительная особенность демократического диктатора Нерона, властителя масс, говорящего с толпой на языке толпы. Это не просвещенный монарх, не Марк Аврелий и не Людовик Святой; это вам не Петр Первый, который бреет бороды, учит арифметике и внедряет науки, это вам не Карл Великий и не Ленин, дающие представление об устройстве мира. То были – вразумляющие правители; но тип черчилля-гитлера-сталина иной; это цезарь-плебей, такой же хам как все хамы, такой же любитель ковра с лебедями как все. И в этом они все: Рузвельт, Гитлер, Черчилль, Сталин похожи как калоши из обувной лавки.


Они все - плебеи, командующие толпами.


Важно здесь и то, что они главнокомандующие, не бывшие полководцами – прыгнувшие в генералиссимусы из ефрейторов, минуя генеральский опыт.


Они распоряжались армиями и войной, слали полководцев убивать, они были прежде всего лидерами войны и к мирным дням относились как к войне – но военными они не были. Поэтому так одиноко среди них смотрится единственный профессиональный военный – генерал де Голль, с его офицерскими понятиями о чести. Прочие – то есть ефрейторы, ставшие главнокомандующими – были абсолютно и программно бесчестными людьми. Расстрелять польских офицеров (Сталин) – запросто. Сдать союзников казаков (Черчилль) – легко. Разбомбить мирный город, расстрелять греческое восстание (Черчилль) – даже не обсуждается. Глядеть на гибель варшавского восстания и не помочь (Сталин) – а почему нет? Бомбежка Дрездена и Гамбурга и Хиросимы с Нагасаки, мародерство и насилия в Берлине и шире по Германии, преступления по отношению к пленным немцам в Силезии - это все дела не вполне военных, а таких главнокомандующих Неронов, маршалов из рядовых. Армиями они командуют – но солдатской честью там и не пахнет. Щепетильность де Голля выглядела дико не только рядом с выродком Гитлером (это понятно без слов), но и рядом с равнодушием Черчилля,
цинизмом Сталина или варварством Трумана.


Одним словом, они были авторами тотальной войны, большой войны, и делали это сознательно – чтобы повсеместно задушить революцию.


Вероятно, если бы Сталин не задушил революцию, не превратил революционную страну в военный лагерь – он бы не победил. Судить об этом не представляется возможным. Историческая роль Сталина заключается в том, что он ради перманентной войны и строительства военного лагеря – задушил революцию. Капитализм может быть ему благодарен.


Довольно смешно то, что либералы стараются оспорить роль Сталина в войне – хотя эта роль очевидна, просто это роль контрреволюционная – роль цезаря, душащего идею свободы.


В ведении войны он, в целом, был цепким и точным. Он ошибся с 22-ым июня, под Минском, с Ржевскими операциями, и т.д. Но такие провалы имеются, такое имеется у всех. У Гитлера в несравненно большем количестве. В политике в целом, как военный вождь, - он создал систему казармы, необходимой для войны.

 
Сталин построил систему отношений в обществе на скрепе не только энтузиазма, но и страха – страха субординационного, армейского. Он окружил себя служаками и убийцами - типа Ежова или Ягоды, Поскребышева, Хрущева, и т.п.; против ленинского Политбюро - его Политбюро и весь аппарат стали практически уголовными, и опора была на исполнительных и трусливых.


Как всякому генералу, ему казалось, что он всегда сможет заменить зарвавшегося убийцу. И он заменял проштрафившихся. Он заменял человека на человека - демонстрируя, что люди - это рабочий материал войны, а жизнь страны - это вечная война. Так оно и было: надо было выбрать – война или революция. И мир выбрал – война. И Сталин сказал это слово громче прочих.


Этот принцип усвоили все лидеры и так именно относились к своим подчиненным. Тем самым жизнь человека оказалась обесценена в принципе. Шел вечный процесс ротации кадров, вызванный тем, что в исполнители воли призывались люди морально ущербные, объявлялись солдатами, и они быстро делались кровожадными – ведь поле боя кругом! Тактика строительства государства была такая же, как тактика войны - Сталин обрушивал энергию диких исполнителей на проблему (деревни, скажем), а потом (головокружение от успехов) избавлялся от зарвавшихся исполнителей - и переходил к другой проблеме, часто противоположного толка. И эта тактика ротации кадров, положение о бесконечной замене неудачного человека - другим человеком («незаменимых людей у нас нет») стала принципом жизни коллектива страны. Это не просто ошибочная мысль, это аморальная мысль для общества, неприемлемая для христианина, а для правителя - преступная.

Это политическое кредо было позже неловко названо "культ личности", то есть жизнь общества решал не общий закон, но тот, кто тасует людей, как карты. Важно понять, что это был не "культ личности" Сталина - это был принцип управления - им же пользовался и Хрущев, просто у него масштабных идей не было. Хрущев был негодяем и членом расстрельной московской тройки (включая Ягоду) , он использовал момент, чтобы свалить на Сталина все преступления команды – но он имел право: так в армии и устроено, что уж тут стесняться.


Правитель исходил из соображения, что он один знает общий план - и это было близко к правде, поскольку он окружил себя очень мелкими людьми. В известном смысле, это беда всех правителей авторитарного толка. В случаях, когда идет террор населения (иногда вынужденный: контрреволюция, шпионаж, война, предательство - это необходимо провоцирует террор) использовать принцип террора как лечебный принцип вообще - ошибка гигантская. Врач может прибегнуть к хирургии, но хирургией не лечат понос, хотя, в принципе, и это возможно: удалить кишечник, например. От однообразной хирургии пациент умирает, а общество деградирует - страх доминирует в сознании. В целом, постоянное военное положение привело к созданию уродливых рабских характеров – прежде всего либералов, которые обучены ходить только повзводно и стаями. Либералы и демократы, ненавидящие революцию, – это сталинское наследие, это дети Сосо.


Предательство идеи революции, то есть предательство идеи социальных реформ и справедливости, ради построения империи - и непомерная жестокость и обесценивание человеческой жизни – явились фатальными не только для России. Это общая беда: принцип формулируют в разной риторике, но суть всегда та же самая. Черчилль, перед началом второй фазы войны сформулировал положение дел предельно просто: "мы хотим сохранить имеющиеся у нас преимущества".


Последствия того, что идею мировой революции заменили идеей мировой войны – мы видим сегодня.


Авторы этой подмены – Гитлер, Сталин, Муссолини, Черчилль и ряд диктаторов поменьше. Одни из них (Гитлер и Сталин) виновны в многомиллионных смертях – другие убили меньше народу. Но это произошло не оттого, что кто-то из них был добрее.

В целом – это парад мелких характеров, мстительных субъектов, амбициозных генералов, которые хотели власти и принесли зло.

                                                         

                              Урок труда



В четвертом классе я подрался с мальчиком из параллельного "б" Валей Тихомировым. Дело было на сдвоенном (для обоих классов) уроке труда - и Валя назвал меня "евреем". Я его толкнул, он - меня, сцепились, нас рознял добродушный учитель труда.
Учитель спросил о причине драки. Мы запальчиво объяснили - оба кричали.
Учитель строго указал Вале на то, что так нельзя поступать.
- Как ты мог назвать Максима евреем?
Мне он тоже сделал внушение:
- А тебе следовало вежливо объяснить, что Валя не прав. Надо было сказать: зачем ты обзываешься?
Я растерялся: логика события исчезла.
В чем Валя неправ? В том что я - еврей? Но я - действительно еврей. В процентной норме я не был сведущ и слова "полукровка" тогда еще не знал. Но что мой папа - еврей, уже знал.
- В следующий раз, когда Валя тебя обидит, ты не кулаками размахивай, а просто скажи: ты, Валя, неправ.
Я сообщил учителю, что Валя прав - я действительно еврей.
Учитель растерялся.
Я очень хорошо помню, что я растерялся тоже - видя его недоумение. Тогда в чем, собственно вопрос? - читалось на лице учителя. Кошку назвали кошкой - и что же, теперь кошке надо оскорбиться?
Как объяснить? Как объяснить, что оскорблением является то, что человек, произносящий имя, заведомо считает, что произнося имя - он произносит оскорбление? Это сравнительно сложное моральное положение, недоступное слуху титульной нации.

Евреи - это те, кто приспосабливаются, кто не чувствует родной край - родным; это те, кто ищут выгоду и хотят пристроиться, живут своим мелким мирком и не чувствуют общей большой семьи народа. Необязательно быть нацистом, чтобы эти свойства в евреях разглядеть. Эти свойства объективно присутствуют.
Еврею надо как-то специально доказывать, что он разделил с невзгоды с титульной нацией - принято говорить в оправдание неудачной крови: я - воевал, я - сидел, я - русский поэт, пишу по русски о русской природе.
А если не воевал? не сидел? не поэт? Тогда и сказать-то нечего в свое оправдание.
Впрочем, в последние двадцать лет - ровно то же самое случилось и с титульной нацией Российской империи, то есть с русскими.

Теперь несколько миллионов русских людей (числом поболее, нежели евреев в недалеком прошлом) мыкается по миру в поисках лучшей жизни, а уехать на заработки мечтает очень много миллионов. Русские пристраиваются везде, где только могут - официантами, нянями, уборщицами, прислугой. Сторожить дом, сидеть со стариками, выгуливать собак, мыть окна, класть кафель - на это подписываются не одни только украинцы и белорусы, поляки и словаки. Русских - большинство, поскольку нация численно больше. Маленькие русские эмигрантские общины - со своей иерархией, мелкими интригами, шкурным интересом - плодятся по Берлину, Милану, Лондону, Парижу, Нью Йорку, и так без конца.

Это, увы, та же самая чужая судьба в чужих людях - какая осуждалась в случае евреев. И сказать русский гастарбайтр не может: я воевал за Берлин, я сидел во французском лагере, я работал в английской промышленности, я открыл итальянское месторождение. Нет, общего прошлого совсем нет. Не было 200 лет вместе - русский не воевал на стороне Германии - он воевал против; русский не открывал месторождений в Англии - это совсем чужая страна. Он совсем чужой - и часто приезжает с одним намерением: клянчить. Это печальный факт. И писать про это обидно - и читать обидно тоже. Слово "русский" стало в мире таким же уничижительным, каким было в России слово "еврей", - и это очень досадно.

Казалось бы: горе должно научить тому, что главное в людях совсем не кровь и не нация - а солидарность. Главное - понимание ближнего и сострадание. Важен не этнос, а союз трудящихся. Несть ни эллина, ни иудея - но только сострадание униженному и любовь к ближнему.

Казалось бы: надо извлечь урок из сегодняшней печальной судьбы - и судить людей только как людей, и никогда не обсуждать кровь и расу. Вот, уже наглядно видно - как глубоко может упасть народ. Ведь видно же, как это обидно. Но вины народа в этом нет - есть просто горе.

Так научитесь видеть просто людей в других.

Некогда Цветаева написала: "В сем христианнейшем из миров поэты - жиды".
А сегодня можно сказать и так: все русские, и все гонимые, и все потерявшие свою историю и утратившие свое прошлое - они все стали сегодня жидами.

Так поймите, каково это - быть в беде. Так научитесь протягивать руку всем. Научитесь состраданию и единению всех со всеми.

Но нет - это для людей непосильная задача.

 

  Руки и мыло

 


Леонардо писал, что отличительной чертой художника является опрятность. Особенно везет живописцу: он не испачкан в каменной крошке, подобно скульптору, и он не перемазан глиной. Но всякий художник, вне зависимости от ремесла, одевается в чистое, сообразно своим мыслям и убеждениям.


Вы наверняка слышали о том, что иконописцы переодевались в стираные рубахи перед тем, как начать работать над образом.


Это не выдумка, так именно и было.


Так же вел себя, например, Эжен Делакруа, который, перед тем как приступать к подготовке палитры, - одевался во все чистое.

Сезанн был маниакально требователен к тону одежды человека, находящегося у него в мастерской, не хотел, чтобы вульгарное пятно отвлекало его от мысли.

Французский художник Марке, когда собирался с женой в гости к Матиссу, всегда просил жену надеть бледно-розовое в сочетании с холодным зеленым - он знал, что это сочетание Матисс считает божественным. Я уж не говорю о правилах бургундцев - Ван Эйка или Мемлинга; Карель ван Мандер оставил нам не только рецепты приготовления бургундской палитры - но и правила этикета в одежде художника. Гойя был человеком своенравным, но вообразить его в грязной рубахе перед мольбертом - невозможно.


Понимаете, искусство - оно о ясности и чистоте, о звонком цвете и ровном свете; с грязью в одежде занятия изобразительным искусством не сочетается. Это так же трудно представить, как и вообразить себе Пушкина, выпивающего спирту перед тем как сесть за Онегина.


Это все - штрихи, детали, символы. Символизируют эти детали простейшую вещь: чистоту помыслов художника.


Это только в последний век, странный век и не особенно хороший, авангард внедрил неряшество как стиль жизни и работы. Причем неряшество немедленно стало как внешней, так и внутренней чертой.


Даже наблюдать со стороны за этим не всегда приятно.


Я не особенно пристально слежу за текущими уголовными процессами, мне не кажется, что это - оселок нравственности общества.


Но вот мне прислал запрос о дружбе художник Тер-Оганьян, известный тем, что он топором рубит иконы. Ныне, как сообщают, он продвинулся вперед и просто ставит на образах печать "осквернено, Тер-Оганян". Я запрос отклонил, мне данное поведение не кажется ни смешным, ни совместимым с искусством.


Это неопрятное поведение.


А искусство - вещь чистая.

 

 

Зачем нужен протест



1. Контрапункт.

В искусстве есть понятие «контрапункт», кульминация сюжета.
Пункт против пункта, утверждение против утверждения, две темы столкнулись.
Если не нужно разрешить вопрос, разобраться в переживаниях, отличить хорошее от плохого – то обращаться к искусству нет нужды.

Тварь дрожащая – или право имею; быть - или не быть; война - или мир; красное - или черное; коварство – и любовь; Дон Кихот – и Санчо; Карлсон – и Малыш; одновременное развитие двух тем необходимо и в детской книжке.  Даже в бесконфликтном романе «Винни Пух» представлены полярные взгляды: Пяточек предлагает положить в Ловушку для Слонопотама желуди, Пух настаивает на меде, в итоге Пух кладет в ловушку горшок, но мед съедает. Ловушка с пустым горшком – конрапункт произведения, образ собирает противоречия воедино.

Классическое искусство использует прием контрапункта, наделяя образ двойной природой: великие скульптуры имеют разнонаправленные векторы движения - Дискобол закручивает движение форм в двух противоположных направлениях; герои романов вступают в противоречие сами с собой - Гобсек скуп и благороден, Лир безумен и мудр. Щека Богоматери, розовая и живая щека – прижатая к желтой мертвой щеке Христа – есть величайший контрапункт живописи Возрождения, кульминация пластического искусства.
Контраст в живописи придуман, чтобы сделать контрапункт зримым.

Ван Гог так виртуозно пользовался противоречиями палитры, что умел найти точку в картине, где представлены все контрастные цвета. В его портретах эта точка - глаз персонажа: изжелта-белый белок, темно-фиолетовый глаз, голубая тень под глазом, охристое веко, розово-красный уголок глаза; Ван Гог умеет в кульминационной точке повествования соединить все контрасты.

Образ, в котором положительное начало и отрицательное (добродетель и гордыня, героизм и беспутство), сплелись воедино – есть условие убедительности героя. Мы называем персонажа плакатным, если автор показывает только положительные стороны характера. В искусстве убедителен тот герой, который являет нерасторжимое целое из непримиримых противоречий. В этом отношении (то есть, в сочетании несочетаемого) эстетика светской культуры повторяет основной постулат христианской религии.

Контрапунктом всей христианской культуры – и живописи, и музыки, и литературы, и философии - является образ самого Иисуса Христа. Недаром Христа изображают в одеждах контрастных цветов: красный цвет символизирует земную природу, голубой цвет – природу небесную. В эти контрастные цвета Христос облачен всегда, в картине «Явление Христа народу» вы еще не видите Его лица, но контраст цветов уже явлен. Спаситель дает нам сразу понять, что Он есть точка схода противоречий мира, он есть конрапункт бытия.

Образ Спасителя соединяет две природы, Божественную и человеческую, в противоречивое единство, которое именуют «неслиянно нераздельным».
Образ Иисуса, по сути, и есть наиболее точное определение контрапункта.
Одно начало делается понятным лишь по отношению к другому началу - мы никогда не поймем неба – не зная земли; божественным началом задается измерение человеческого, и наоборот.

Все образы, созданные в искусстве стран христианского круга, безусловно исходят из этой двуприродности – само искусство, по определению, двуприродно: бренная материя (краска, бумага, камень) преобразуется в нетленное.

Высказывание образное не существует вне контрапункта – иначе превратится в приказ или орнамент, в нечто служебное. Скажем, в уголовной хронике драмы нет, поскольку нет образа: в случае Чикатило нет драмы, а в случае Отелло – драма есть. В плакате нет драмы: «Не стой под стрелой!» - тревожное сообщение, но в отсутствии контрапункта – сообщение не драматическое. А в картине «Возвращение блудного сына» драма есть, потому что есть полнокровный образ. И за отца, и за сына на картине переживаешь больше, нежели за человечка на плакате, который неосторожно встал под стрелой крана.
За человечка на плакате не переживаешь, а переживать надо – искусство ведь за тем и существует! – но переживание пробуждается лишь контрапунктом, зритель проникается тем, что соучаствует в разрешении противоречий.

Данное положение принципиально важно для понимания того, что произошло в секулярном искусстве Запада, которое в ХХ веке сделало шаг в сторону язычества, то есть, возвратный шаг.

Был пересмотрен тот основной аспект эстетики, который Ницше именовал «рождением трагедии». Как это ни парадоксально прозвучит, в эстетике авангарда – исчез героизм, исчезли конфликт и трагедия. Борьба перестала быть героической и трагедийной, поскольку исчез образ, а трагедию может воплощать только образ.

Дело здесь не в революции как таковой, и не в протесте как таковом. Протестного искусства было предостаточно – вот, скажем, «Расстрел 3-его мая» Франсиско Гойи, главный герой воплощает трагедию. А «Черный квадрат» - тоже революционное искусство, но трагедию не воплощает. Может ли квадрат поведать нам о трагедии? Может ли знак - представить столкновение убеждений? Какие убеждения в знаках треугольника и призмы? Данные слова - не критика эстетики авангарда, но лишь констатация того, что новая эстетика не трагедийна: нет страдательного субъекта, нет конфликта. Без-образный авангард поставил серьезный вопрос перед христианской образной эстетикой: может ли мятеж быть без контрапункта, протест без трагедии, пафос без героя?

Возможно ли такое в принципе, или это нонсенс?

Можно быть неверующим (многие художники и были неверующими), но находиться вне христианской эстетики – невозможно, коль скоро художник работает в так называемой христианской цивилизации. Все, о чем говорилось выше, – это законы кровообращения искусства, это условие создания образа.

И вот революционный авангард, пересматривая основные положения классической эстетики – устранил фундаментальный принцип. Авангардная эстетика изъял из искусства принцип контрапукта.

На первый взгляд, авангард – это взрыв мятежных провокаций! Произведение должно явить изобилие конрапунктов: что ни загогулина, так новый контрапукт. На деле же – это чрезвычайно безконфликтная поделка. Конфликт вынесен авангардом вовне.


2. Авангард vs революция

Вот произведение: мастер изобразил на стене половой член. Рисунок не передает больших чувств, в общественных туалетах подобных изображений много, их оставляют дурные люди, часто – маньяки-педерасты.

Однако, рисунок помещен напротив здания Государственной Безопасности, и этот жест превращает туалетный рисунок в протестное произведение. Иными словами, произведение опознали как высказывание в контексте культуры общества.
Так произошло с писсуаром, выставленным Дюшаном. Этот писсуар критика признала ярким произведением ХХ века, хотя высказывание имеет внешний характер: мастер эпатирует общественное мнение, утверждает, что люди – стадо, готовые поклоняться чему угодно, – и люди подтверждают эту мысль, начинают поклоняться писсуару.

Писсуар или рисунок члена – не есть произведения. Произведением является эпатирующий жест. Требуется приличное общество – поскольку общество неприличное эпатировать невозможно. Важен контекст. В туалете есть посетители, но все участники дискурса стоят с обнаженными пиписками, и нарисованный член смотрится заурядным фактом. Иное дело – напротив здания ФСБ.

Иначе говоря – искусству, чтобы состояться, требуется контрапункт. И, коль скоро в самом произведении контрапункта нет, этот искомый контрапункт ищется вовне.
И чем похабнее произведение – тем пристойнее должно быть общество, чтобы жест получил необходимый контраст. В свое время Ортега написал в «Восстании масс» об эпатирующих жестах авангарда: «Чего бы стоил этот жест среди дикарей?» И в самом деле – ничего. Надо набрать зал воспитанных людей – тогда имеет смысл снять штаны.
И в этом пункте авангардная эстетика порывает с эстетикой революционной.

Авангард, по самой сути своей, - паразит, он питается чужой жизнью; авангард – вампир, он оживает от чужой крови. Сам авангард – бесплоден и бескровен, ему нужен внешний объект. Писсуар вне музея, нарисованный в туалете член – не значат ничего. Но вы можете повесить хоть в туалете революционный холст Сезанна – и Сезанн останется Сезанном.

Этим и отличается революция Сезанна (Микеланджело, Ван Гога) от авангарда Дюшана или мастера, изображающего член.

Революция доказывает свою состоятельность не отрицанием старого порядка, но утверждением порядка нового. Новый порядок – является порядком потому, что упорядочивает бытие по-новому, хотя бы и в казарменных формах. И если новые образы бытия жизненны, как и герои прежней эстетики, - то у революции есть будущее.
Герои Байрона, Гойи, Гюго, Маяковского – полнокровны и самодостаточны. Им не нужна внешняя жизнь для обретения собственной. Произведения Лермонтова, Ван Гога, Домье, Бодлера - содержат в себе контрапункт. Эти произведения, конечно, отрицают былую эстетику, но и следуют ей в полной мере: драма происходит внутри образа, а не вне его. Трагедия - в самом холсте Ван Гога, драма в самом стихе Бодлера – а не только в том, как данный стих воспринимался обывателями.

Однако, с некоего момента необходимость в контрапункте внутри произведения отпала - продолжая список бунтарей, мы прибавляем к нему авангардные имена: Малевич, Родченко, Бойс, Ворхол – они тоже революционеры, но образов они не создали, они создавали жесты и знаки.

Возникает простой вопрос, но обидный: слово «мятежный» - значит героический, драматический, или слово «мятежный» - означает плакатный, ходульный?
Ведь если образ не будет содержать в себе контрапункта, то есть противоречия, то он не станет воплощением борьбы, – а значит, сделается ходульным, плакатным, и перестанет быть революционным.

Содержит ли контрапункт «черный квадрат»? Вероятно, да – поскольку «черный квадрат» - отрицает живой портрет, солнце, картину. Но внутри самого себя черный квадрат бессодержателен. Контрапункт вынесен за произведение во внешнюю среду.
Жест отрицания классического (сбросим с корабля современности) грозил лишить новое, протестное искусство необходимой точки отсчета. Если сбросить с корабля классику, а классика потонет за бортом, то с чем же бороться потом станем? Вот, победили, классика утонула – и дальше что? Никакой борьбы? А как же эстетика революции?

Что делать авангардному мастеру, месседж которого сравнительно с Шекспировским или Микеланджеловским сюжетом – довольно прост?

Скажем, художник наложил кучу дерьма - и где здесь контрапункт? Сообщение, несмотря на вульгарность, остается одномерным.

В последние годы в нашей стране – стараниями прогрессивной общественности - было опознано в качестве протестных произведений несколько акций. Так, некий художник накакал в ГМИИ им Пушкина под картиной Ван Гога, другой мастер привязал к половым органам газовую горелку и бегал в таком виде по выставочным залам; третий художник рубил топором иконы; группа авангардистов выложила своими телами слово «хуй» на Красной площади; новатор занимался мастурбацией на вышке бассейна; члены художественного кружка занимались групповым сексом в музее Зоологии; авангардист разделся донага и лаял, изображая собаку; несколько дам, одев на головы мешки, плясали в Кафедральном соборе, задирая юбки.

Это произведения разного звучания и получили они разный общественный резонанс. Факт мастурбации на вышке бассейна почти не замечен обществом, рубка икон оценена выше, тогда как пляски в Храме получили широкую огласку.

Чаще всего протест прибегает к туалетной лексике, но есть несколько произведений общественно–социального звучания, вне мочеполовой тематики. Например, члены группы «Коллективные действия» выезжали на природу, привязывали веревочки к деревьям, вешали объявления на березах, фотографировались на пленере; или они спали в выставочных залах; или кукарекали, сидя в шкафах; – было сделано многое ради торжества свободы.

Объединяет эти произведения одно – данные поделки не представляют автономный образ, они паразитируют на существующих общественных нормах.


3. Отдай жизнь

У обывателя невольно рождается желание оградить эти нормы от авангарда. Пусть авангард существует, но отдельно.

Нельзя ли сделать так, чтобы деятельность эпатажных мастеров закапсулировалась? Пусть агрессия будет направлена не на произведения классики, не на жизнь обычных людей, но на себе подобных авангардистов. Отчего не сделать так, чтобы агрессивные проявления аннигилировали друг друга?

Пусть бунтарь рубит топором не иконы, а газовые горелки, привязанные к гениталиям. Пусть мастер дефикаций какает не под картиной Ван Гога, а во время совокуплений арт-группы. Нельзя ли нарисовать половой член на человеке-собаке? Как бы чудесно все устроилось! Существовало бы специально огороженное помещение (не обязательно пенитенциарное учреждение), где авторы испражнялись бы друг на друга, рисовали бы половые органы на стенах, грязно ругались бы, лаяли, кусались.

Собственно, такие учреждения существуют – это сквоты наркоманов, помещения малосимпатичные. И подчас грань между сквотом и музеем современного искусства неуловима – однако определить ее так же просто, как и с писсуаром Дюшана: когда сквот захватывает культурное пространство, он превращается в музей.

Авангардному искусству в Берлине для вящего торжества надо захватить Картинную галерею классики, девушкам из авангардной группы надо кривляться в Храме, мастеру дефекаций надо гадить под Ван Гогом – иначе деяния останутся на уровне туалета. Авангард - искусство паразитическое, в качестве паразита только и может существовать – сорняку надо обвиться вокруг ствола, хулигану надо утвердится на классическом плацдарме.

Авангардное искусство по определению не может существовать автономно – это не автономное искусство. И это не революционное искусство. Это искусство ничего и никогда не хотело утверждать или строить. Как ничего не хочет строить демонстрация на Болотной. Протестная демонстрация не есть революционная демонстрация. Мы хотим нагадить под картиной, но сами рисовать не собираемся, да и не умеем.

Обывателю объясняют, что такая стратегия – условие свободы. Приводят глупейшую фразу, приписываемую Вольтеру: «я не согласен с тобой, но отдам жизнь за то, чтобы ты мог высказать убеждения, с которым я не согласен». И мы повторяем эти глупейшие слова. И удивительно, насколько это глупейшее желание отдать жизнь именно за дрянь – совпадает с намерением государства забрать у тебя жизнь за дрянь.

Как-то само собой получилось, что культура стала заискивать перед шпаной, перед фашистом, перед оголтелым невеждой – надо оправдываться за то, что веришь в Бога, в семью, в законы общежития. Это, вообще говоря, ровно то же самое что оправдываться перед государством за нежелание участвовать в грабительской войне, признавать разделение на рабов и господ, и так далее.

Я не хочу отдавать жизнь за нарисованную пиписку ровно по той же причине, по какой я не признаю господства богатого над бедным. И причина эта имеет простое название – уважение к духовным ценностям.

Берегите силу протеста. Это сила нужна обществу.

Не надо отдавать жизнь за негодяя, который испражняется в музее. Найдите более достойный повод. А если ваша жизнь не представляет для вас ценности, подумайте о жизни себе подобных. Они этого не заслужили.

 

Национальный либерализм

 

Программа оппозиции появилась: она написана Ходорковским, опубликована в Новой газете. Текст примечателен по двум причинам.

Во-первых, данный текст объясняет, почему на протестных митингах коммунисты соседствуют с либералами и националистами.

Недоумевали, отчего так, - последовало невнятное объяснение: власть возьмем, тогда разберемся, кто с кем пойдет. То есть, вместо ленинского требования конкретной программы: «размежеваться – прежде, чем объединиться» применен новый принцип, сверх-неопределенный: «сначала всем объединиться, а размежеваться когда-нибудь после».

Верить в осмысленность такого движения не получалось – демонстрации казались фарсом. Невозможно быть одновременно и правым, и левым; невозможно одним поездом ехать и в Москву, и в Ленинград. Отменить итоги выборов – это объединяет всех. Но все уже согласны с тем, что нелюбимый президент победил бы все равно – не с таким перевесом, так с другим. Борются уже за нечто иное.

Бывает, что толпы требуют открыть провиантские склады, отдать власть Советам, вывести войска из Вьетнама. Это внятные требования.

Но «Оккупайабай» - это не требование. Видимо речь идет о другом, просто вслух не говорят пока. Вот победят – и скажут.

Имеется, конечно, еще один лозунг – понятный! - надоело! Очевидно, что надоело - но что именно? Вам соседство друг с другом не надоело? Вчера палили друг в друга у Останкино, правые газеты оскорбляли левых, левые – правых. И вот, примеренными вышли звери на водопой в засуху: волки и зайцы, гиены и олени – они теперь заодно.

Соседство коммуниста Удальцова, националиста Навального и либерала Акунина выглядит дико: не может тот, кто цитирует «Манифест компартии» стоять на одной трибуне с литератором, написавшим, что причиной анти-буржуазной программы стали чирьи на заднице у Маркса (см. «Кладбищенские истории»). Кто-то из них двоих – неискренен. Однако борцы стоят рядом, говорят хором. И колонны националистов маршируют подле колонн демократов – как такое возможно? Несут разные знамена – но ведь не Первомай, не демонстрация достижений различных отраслей промышленности, это все же коалиционное правительство будущей России. Удивительно выглядит эта коалиция. И облик коммуниста Удальцова странный: бритый налысо, в темных очках, черная одежда – коммунисту такие брутальные ужимки не пристали, здесь что-то не то. И общий энтузиазм молодежи, он в поддержку кого направлен – социалистов, националистов или либералов? И программы нет никакой. Совсем никакой. Ерунда получается, сапоги всмятку.

Не может быть движения без идеологии, в «оккупайабай» верить нельзя, если ты не индеец, конечно.

Взглянешь со стороны - праздная глупость мещан. Однако, все приметы говорят: это реальное движение, просто оно не понимает еще, куда движется.

То, что это движение не глупость, объяснил Ходорковский – он вообще выбран для произнесения лозунгов следующего дня. Загадочное явление воплощает новый принцип строительства общественного идеала, вот что написано в статье.

Прежде обозначали идеал развития как «демократию и либерализм» - но следует признать, что данный слоган потускнел. Универсальность демократии отныне не является аксиомой – пункт пересмотрели. Тихо, не афишируя, но пересмотрели.

Когда внедрять демократию стали повсеместно, исходили из универсального характера демократии – она так хороша, что всем подойдет. Любой интеллигентный человек восклицал: я демократ!, имея в виду стандартный суповой набор гражданских прав. Однако нехитрая мысль о том, что демос на демос не похож, – заставила идею общей демократии пересмотреть: в одном обществе носят чадру – а в другом не носят, и как это привязать к гражданским правам, неясно. Пункт универсальности прав не дебатируют, по умолчанию признали, что референдум в Греции, референдум в Тунисе, референдум в Германии, демократия в России и демократия в Англии – разные вещи. А как же глобализация, спросит иной энтузиаст. Проект ее остается в силе, но уже уточненный и пересмотренный.

Идея глобальной либеральной экономики по-прежнему главная в планах будущего. И Россия мечтает стать частью процесса. Но изменилась тактика в отношении страны. Не интернациональный либерализм сегодня на повестке дня – но национальный.

Либерализм вполне может быть национальным, слияние либералов с националистами закономерно. Империи отжили свое, а нации (пишет Ходорковский) еще очень сильны и дух наций важен. Поэтому наднациональное учение либерализма сегодня должно пересмотреть свои установку; следует опереться на силу нации, единение националистов и либералов образует наше будущее. Раньше мы ошибались, думая, что пестрая оппозиция борется одновременно за разное, – оказывается, все борются за одно и то же – за национальный либерализм.

Это первое, что любопытно в данной программе.

Есть вторая причина, делающая заявление важным.

Данная программа в точности воспроизводит программу Гитлера.

Сила Гитлера состояла в том, что он встал на плечи марксизма-ленинизма, превзошел теорию социализма, добавив к ней (поверх учения Маркса) национальную доктрину.

Гитлер сказал следующее: марксизм лишь условно отрицает империализм, на деле это такая же материалистическая теория. Мало этого, связывая развитие социализма с идеей интернационала, Маркс обрекает социализм на гибель: ведь самый интернациональный институт – это империя. Да, из идеи империи можно вывести идею интернациональной солидарности рабов (убогую идею христианства и марксизма), но век империй прошел, империи капитализма рушатся, а с ними рушится и интернационализм.

Мы будем строить Новый духовный Рейх, рейх, основанный на братстве и равенстве, на идее нации. Потому что нация – это дух солидарности и дружбы.

Это программа Гитлера, изложенная им многократно; Гитлер (в зависимости от аудитории) украшал изложение антисемитскими лозунгами или призывами к солидарности германских рабочих – а идея была именно эта: превратить интернациональный социализм – в национальный.

Иными словами, он сделал следующий за Лениным шаг. Ленин сказал «превратить войну империалистическую в войну гражданскую» (то есть в войну классов), а Гитлер продолжил: превратить войну гражданскую в войну националистическую.

Гитлер повторял доктрину так называемой «консервативной революции» Меллера ванн ден Брука, и – надо это понять - данная доктрина стала сегодня опять популярной.

Вот, и Ходорковский повторил ее близко к тексту оригинала.

И революции Востока – прошли по типу «консервативной революции».

Стесняются произнести, а это - именно так.

«У каждого народа – свой социализм» - писал учитель Геббельса, Меллер ванн ден Брук (ср. марксистский призыв «Пролетарии всех стран соединяйтесь», прямо противоположный), - и теперь мы уже привыкли к тому, что прав-то не Маркс, а Гитлер с ван ден Бруком. Мы даже согласились с тем, что у каждого народа имеется не только свой социализм, но и своя демократия. Лишь поначалу кривились, если сказать, что демократии бывают разные.

И вот прозвучало, что и либерализм, оказывается, сегодня национальный.

Это необходимый новый шаг.

Прежний проект глобализации писался в условиях тотального торжества финансового капитализма, а теперь наступил кризис финансового капитализма – в проекте появились рабочие коррективы. Требуется кризисный вариант.

Этим кризисным вариантом является «либеральный национализм», консервативная революция, фашизм.

В условиях глобального кризиса (как это уже было в тридцатые годы) фашизм является наиболее эффективным методом – по многим причинам. Фашизм позволяет разорвать цепочку интернациональных зависимостей-договоренностей, разом освободиться от долгов и обязательств и вырваться вперед. Это имеет колоссальный смысл для всего прогрессивного мира, разумеется, если достижения фашизма поставить под контроль. В известном смысле, фашизм выращивают как анти-кризисную модель – хотя принято сообщать, что это анти-коммунистическая заготовка. Безусловно, и это тоже – но в определенный период коммунизм сам мимикрирует в национальное движение, сам превращается в подобие фашизма. Фашизм пестуют, ведут его к власти под руки, это особое подразделение в битве за прогресс – фашизм всегда присутствует в западной цивилизации, но открыто его пускают в дело только если и впрямь тяжело.

Кажется, такой момент в новейшей истории наступил.

Мы иногда утешаем себя тем, что нет питательной среды для «консервативной революции», нет социальной базы для фашизма. Нет класса люмпенов, не привязанных к производству и дому. Однако этот класс люмпенов есть – просто сегодня он формировался не снизу, но сверху.

Классическим люмпеном является миллиардер-олигарх нового типа, это общественный паразит, не привязанный ни к чему – но глядя несколько шире, следует признать, что так называемый «креативный класс» сегодняшнего дня, класс не производителей, но потребителей – это и есть новый класс люмпенов.

Парадоксальным образом, новый средний класс (бывший революционным в 18-ом столетии) стал классом люмпенов и сделался двигателем контр-революции, «консервативной революции», то есть фашизма.

Но это невозможно! Мы ведь именно за частные ценности и права, а совсем не за общие! Мы ведь как раз против народных масс («ширнармасс»), против косного быдла-анчоусов, мы за свои частные палисадники! Это ведь нечто противоположное фашизму, не так ли?

Нет, не так.

Во-первых, вы уже представляете собой коллектив, объединенный не идеей, но тягой к господству и комфорту, коллектив, который растворил в себе любые убеждения.

А во-вторых, «национальный либерализм» - именно вот это вот и есть: национальное единение стяжателей и потребителей, которые ценны не сами по себе, – но теми, кто придет по их головам.

Но и это еще не все.

В том момент, когда нарыв лопнет и «национальный либерализм» победит, а по его спинам и головам придет более радикальное национальное движение, и оно добьется успехов в экономике, – в этот момент настанет пора вмешаться разумному Пиночету.

Собственно, Путина и готовили на роль Пиночета, только наместник оказался предателем, себе на уме царек – и пора его менять, срочно.

Вероятно, сейчас уже существует новый кандидат на эту вакантную роль. Когда смута выйдет из берегов, он появится. Тот, который сумеет взять под контроль «национальный либерализм», остановить толпы, разумно разделить Россию – и передать наш национальный либерализм в общую копилку неопасными порциями, по частям.

Возможно, есть и другой сценарий. Но я его не вижу.

 

Набросок европейской истории

 

«В Европе светская власть отделена от церкви» - это один из штампов идеологической борьбы. Когда произносят эту фразу, относят ее по ведомству «прав человека» - в сознании завистливого русского интеллигента данный факт расположен рядом с судом присяжных, с пособием по безработице и правом на демонстрации. Церковь отделена от государства – отчего-то представляется, что это прогрессивное решение было принято во имя прав и достоинств гражданина. Сами не знаем, что бы еще такое лакомое рассмотреть в тарелке у соседа – и в толк не возьмем, что там может оказаться нечто не съедобное. В данном случае, завидуем тому, что ввергло Европу в непрестанную войну.

Массовое и регулярное смертоубийство в европейской истории именно связано с тем фактом, что светская власть, и власть церкви были разнесены и соперничали. И в топку этого пылкого соперничества регулярно загружали миллионы.

Собственно говоря, вся до сих пор бывшая история Европы (вся, как она есть) - это попытка объединения земель - и немедленный распад этих земель, затем новая попытка объединения – и следующий распад, и так продолжается на протяжении полутора тысячелетий.

Объединение распавшейся империи Карла Великого осуществлялось на основании двух несовместимых принципов: власти Папы Римского - или власти кайзера, императора Священной Римской империи (то есть, Европы от Балтийского до Средиземного моря).

Генрих Птицелов, Оттон Великий Саксонский, Фридрих Барбаросса прилагали усилия, сопоставимые с сизифовыми, – чтобы втащить камень империи на сияющую римскую высоту – иногда им даже удавалось. Это действительно был сизифов труд, поскольку разделенные между Каролингами земли (Лотар Хлодвиг и Карл получили территории, примерно соответствующие Германии, Франции, Италии) плодили наследников, наследники плодили амбиции и верных графов, курфюрсты получали права на избрание нового короля – и так без конца. Стоило утвердиться империи – и обиженные сыновья Людовика Благочестивого начинали войну, или Лотар оказывался недоволен своей долей, и так далее. Салические, саксонские, франконские и габсбурские династии силились преодолеть эту закономерность, но едва им удавалось воцариться на вершине и соорудить подобие порядка, как камень империи вырывался из рук, катился вниз, разбивался в пыль.

Безвластие в Европе в Средние века – это ежедневный кошмар крестьянина, горожанина и ремесленника: жизнь и смерть вовсе непредсказуемы – объединение может произойти по самому неожиданному сценарию.

Сегодняшний жулик, выдумывающий акции несуществующего рудника, строящий финансовые пирамиды без обеспечения, - он, в сущности, наследник тех европейских феодалов, что сочиняли свои права на власть над тем или иным пространством. А населено пространство было живыми людьми, которых использовали в качестве щитов или мечей.

Требовалась единая власть, общий порядок – дать его мог престол Петра, находившийся в Риме, или германский император (он именовался тогда римским императором, хотя трон мог быть в Аахене или Регенсбуге). Парадокс ситуации заключался в том, что короноваться императором Священной Римской империи король мог лишь в Риме у папы римского, а Папа Римский нуждался лишь в верных императорах. Императоры прибегали к помощи епископов, которые порой избирали анти-папу, а Папа использовал вражду династий, чтобы поощрять верных королей. Таким образов дважды возникали ситуации с двойным папством, причем у каждого папы было по своему императору для Европы. Это четырехвластие ничем не было хорошо – оно оборачивалось стовластием немедленно – фавориты-бароны и пфальцграфы забирали себе, по выражению Ельцина, «столько, сколько могли унести».

В конце концов, сложилась ситуация постоянной конфронтации папистов и имперцев, описанная враждой гвельфов и гиббелинов, то есть, произнося правильно, Вельфов и Вайблунгов (это германсикие слова: Вайблунг – замок Гогенштауфенов, Вельфы – семейство королей).

Вражда гвельфов (папистов) и гиббелинов (имперцев) – есть основной вопрос всей европейской истории, это ее хребет – все остальное происходило вокруг нее и всвязи с ней. Папская власть (длившаяся, по причине длины человеческой жизни недолго, и не передаваемая по наследству) предпочитала опираться на многих равных (равноудаленных, сказали бы сейчас) герцогов и королей, на федеративный принцип европейской власти. Папству выгодно было поддерживать союзы многих, а не власть одного сильного, поддерживать недолговечные республики, предавая их, разумеется, когда того требовал договор с тем или иным королем. Императору, который передавал власть по наследству, требовалась стабильность и отсутствие конкурентов.

Сочетание имперской и папской власти (эпизоды случались: Фридрих Барбаросса и Андриан IV, например) никогда не было – и не могло быть – долговечным.

Гвельфы и гиббелины таким образом олицетворяли два радикальных принципа устройства Европы – центоробежный и центоростремительный, республиканский и имперский.

Европейская история напоминает известную загадку о волке, козле и капусте – которых надо в целости перевезти на другой берег реки, а в лодке помещается только двое.

Если волк – это империя, а козел – церковь, то народ представлял всегда капусту – котрую или козел съест, или волк порвет, или она просто сгниет.

Фактически, Европа – это одна большая Германия, все великие династии – германские (Первая мировая – война кузенов); но титульная претензия Европы – разумеется, Рим. Римская история как в коде ДНК содержит в себе все последующее развитие европейской идеи и ее возможные толкования; идея эта, если сказать очень коротко, вечное соревнование между Римской Республикой и Римской империей. Соревнование это, опрокинутое в века, стало вечной европейской интригой.

Можно, конечно, определить данное соревнование как независимость церкви от государства – но это будет очень локальное определение. Церковь с веками теряла позиции, общество становилось секуляризованным, имперские германские земли сделались, в основном, протестантскими, а впоследствии в политическую игру вступил социализм – но смысл противоречия сохранился. Гвельфы и гиббелины олицетворяли вечное онтологическое соперничество двух принципов удержания европейской власти.

Бисмарк (а за ним и Гитлер) выступили как классические германские императоры, хрестоматийные гиббелины, соединяющие земли под властью кайзерской короны; Гитлер никогда и не скрывал того, что он ненавидит католическую церковь, республики и строит Рейх, наподобие Оттона Великого. А идея да Голля: Объединенные Европейские Штаты – это типичная конструкция гвельфа.

Противостояние это никогда не кончалось. Бесконечная франко-прусская война (1870 - 1945) вполне может быть рассмотрена как борьба двух, однажды ясно обозначенных, принципов европейского устройства – федеративно-республиканского или имперского.

Это вот и есть история Европы – и другой истории у Европы, извините, нет. Есть великие гуманисты и философы, есть поэты и художники, есть Данте Алигьери, который был таким гвельфом, что не пошел ни с гвельфами ни с гиббелинами, ни на Поклонную ни на Болотную. Данте говорил о мировой, над-циональной монархии, не о германской империи, даже не о Римской империи, но о мировой, в сочетании с властью теософии. И это совсем не похоже на проект глобализации, пан-гиббелинский проект.

Данте, как известно, был приговорен к смерти, не принят ни теми, ни другими.

Вот это – Европа. Это та история, которую многим из нас навязали как идеал. Это бесконечная кровавая война. Бесконечное смертоубийство и обман.

А то, что вам пообещали так называемые демократы Немцов с Пархоменко, так это они соврали по незнанию. Когда безумец Горбачев вознамерился войти в «общеевропейский дом» в твердой уверенности, что Европа - это такое место, где много колбасы, суд присяжных и церковь отделена от государства, – он и сам не знал, куда именно входит. В голове царил туман, и лишь вспышками молний проносилось «цивилизация! права!». Когда благостная дама Прохорова рекомендует переписать историю, дабы наконец стало ясно, что Россия часть Европы, и богатые имеют право гнобить народ, она и знать не знает, за какую именно Европу она выступает. Когда доказывают, будто Сталин втянул Европу в войну (т.е. один грузин спровоцировал распрю, которая тянется две тысячи лет), так это они врут. Когда кто-то верит, что Европейский союз не распадется, он заблуждается. А если кто-то считает, что Россия – европейская держава, на основании того, что русские банкиры ввели ипотеку, то этот человек – недальновидный осел.

 

История стрижки овец

 

Противоречия в обществе объясняются просто: людям подсунули вместо эпоса – детектив.

Представьте, что в обложку «Новгородских былин» вставили книжечку Акунина – именно это и произошло сегодня. Некоторые из читателей кричат: Горе! В стране татарское иго! А другие читатели им объясняют: Вы не понимаете! Убийца – парикмахер!

В стране произошли эпические события, исторического масштаба перемены – однако историческое сознание народа довольно успешно приспосабливают к детективному жанру.

Народное сознание – по определению, эпическое; сознание обывателя – детективное.

Вообще говоря, детектив – это и есть мещанский эпос, детектив и возник как замена большой проблемы – проблемкой малой, как противопоставление частного интереса – интересу общества. Принцип детективного расследования обыватель применил к мировой истории: историю обыватель не принимает как общий океан, образовавшийся от тектонических перемен, – но представляет в виде частного бассейна, который можно наполнить, открутив кран.

В большой истории обыватель ищет тех, кто украл польский гарнитур и кто инициировал Вторую мировую войну – и общая история подменяется чередой мелких расследований. Общая цель истории обывателю ясна: это - комфорт, но что-то мешает комфорту, вот эту помеху надо отловить. Уличим преступника, все устроится, а потом можно идти кушать.

Так, детективом подменили историю глобальной войны: доказали, что катаклизм Мировой Войны затеял злокозненный грузин, и данная версия оказалась понятной. Читателям детективов Резун нравится больше, нежели сочинения Льва Толстого – «Войну и Мир» заменили мелкими расследованиями, это удобнее для понимания мира. В большой истории действуют сразу тысячи сил, детали картины встроены в большие массы, пришедшие в движение, – но пусть плебеи живут в толпе, у нас индивидуальный подход к проблеме. Пресловутое народное сознание, переживающее эпос, любителям детективов кажется косным. Новгородские былины ничего не объясняют – а вот детективные авторы, акунин с резуном, объясняют буквально все. Народу втолковывают: не читай больше дурацкие былины – загляни в конец детектива: убийца нам известен!

Разница между эпическим и детективным сознанием состоит в том, что в эпосе нет разрешения, эпос не может закончиться, разве что гибелью народа. История просто существует, она пребывает, история не отпирается ключом, как польский сервант. Но примириться с этим автор детективов не может – большая проблема не вмещается в его жилплощадь, даже если это дача в Барвихе.

Применительно к моменту – подмена эпического сознания на детективное сознание дало желаемый эффект: общую народную беду подменили частным расследованием. Вообразите, что во время татарского ига - в народной беде обвиняют Ивана Калиту, человека неприятного. Иван Данилович был интриган, ловкач и подлец, использовал обстоятельства татарского ига для завоевания власти, он руками Узбек-хана душил Тверь, прибирал Новгород, и так далее. Однако Иван Калита – не есть татарское иго! Нет, совсем не так! Любой детектив, трактующий козни Калиты как главную проблему России тех лет, – будет фальшивкой.

Случившееся с Россией сегодня – событие тех же масштабов, что и татаро-монгольское иго. Я прошу не толковать мои слова истерически: ах, этот безумец говорит, что, оказывается, у нас американское иго, и мы живем на деньги Госдепа! Вы только послушайте это бред! Нет, я говорю прямо противоположное: не мы живем на деньги Госдепа - а Госдеп живет на наши деньги. Не только на русские деньги, разумеется, но и на русские деньги тоже. Вообще, смысл колониализма в этом именно и состоит: в выкачивании ценностей из одного народа для использования этих ценностей другим народом. Это и есть колониализм, а вы что думали? Мужики на нефтяной помпе сегодня, или мужики на меже в 13-ом веке, или мужики на банановых пальмах – неважно как именно работает туземное население, важно, чтобы доход шел в Орду, в американские банки, в капитал, выведенный вне данного народа.

Заметьте, я даже не говорю сейчас, плохо это или хорошо. Существует, например, версия, что карантин татарского ига уберег Россию от распада – тот же Калита собирал земли, вопреки феодальной усобице. Беду в татарском иге стали видеть тогда, когда баскаки нового типа предпочли иго западное. Но и западное иго имеет свои привлекательные черты, особенно для новых баскаков.

Это просто такой исторический период России, и как все в истории – этот период, он не хорош и не плох, он просто есть. Данный эпизод русской истории – он вот таков. Однако, когда историю подменяют детективом, и обвиняют в татарском иге Ивана Калиту, в Мировой Войне – Иосифа Сталина, а в олигархии сегодняшней России – Владимира Путина, то получается очень и очень глупо.

Зачем колонизированной стране упрекать управляющего колонией в колониализме? И кому в колонизированной стране это выгодно? Выгодно это только тем местным феодалам, которые точно также платят дань в Орду, но мечтают стать первыми наместниками. Выгодно это хану, если он нашел более аккуратного наместника. Но отменить дань, понизить оброк мужикам на помпе, изменить феодально-подмандатную структуру общества это не может. Калита использовал Узбек-хана для убиения тверского князя и устранения конкурентов: я полагаю, что современная ситуация в России именно такова – это соперничество подмандатных феодалов. Каждый хочет получить в Орде ярлык на княжение, грызутся все между собой, князь Московский пытается прибрать и Новгород, и Псков.

А народ, он переживает подъем цен на водку, анчоусов обманули опять: они честно отдали симпатии московскому князю, а тот цены на водку поднял. Но князю не сладко – оброк плати, все ценности давно в Орде, как ему, бедолаге, крутиться, если из мужиков и выжать больше нечего. А тут еще авторы детективов шалят: мол, не хотим больше жить по лжи – долой проклятое иго московского князя! Желаем платить в Орду еще больше оброков самостоятельно! Хрен с ними, с анчоусами – пусть сами как-нибудь! А мы свободные баскаки, будущего своего хотим отдельного от истории. А что, право имеют. Хан такое право дал холопам: грызитесь.

И кто-то называет это положение дел - кризисом власти. Чьей власти, помилуйте?

Это просто кризис детективного жанра.

Эпос, дорогие друзья, никто не отменял. История – есть, даже если убийца – парикмахер. Это история стрижки овец, и на смену одному парикмахеру приходит другой.

 

Апология реализма

 

Среди мифов, созданных ХХ столетием, важен миф об абстракции.

Абстрактное начало возвели в ранг духовного: Хаос провозглашен Космосом. Оспорить подмену трудно, поскольку подмена произошла повсеместно – в философии, в экономике, в социальной жизни, в искусстве.

Дискуссии по поводу абстрактной живописи уже не ведутся, заткнулись хулители беспредметной красоты, слуги тоталитарных режимов. Отныне всем очевидно: кляксы и загогулины не должны обозначать конкретный предмет, поскольку именно беспредметное выражает порыв духа. Дух – это нечто воздушное, верно? Стало быть, чтобы выразить дух, абстракция подходит лучше, чем предметное искусство. С этим положением сегодня никто не спорит.

Художники Клее, Мондриан и Кандинский – считаются мастерами, которые выражали духовное начало, минуя предмет.

Трудно передать словами информацию, которую сообщают полотна абстракционистов. Этого не требуется: в слова облекают образы, а здесь духовное настигает зрителя в чистом виде.

Как изобразить дух? Художник эпохи Возрождения рисует многофигурную композицию, а мастер нового времени просто ставит пятна – и добивается того же эффекта. Очевидно, что второй путь короче и привлекательнее.

От праздного буржуя, коллекционирующего холсты с полосками, и до почитателя трактата «О духовном в искусстве» Кандинского – все уверены, будто абстракция – это дух в чистом виде. Предметное изображение прятало дух под бытовыми подробностями, усложняло общение с горним, а свободная абстракция дух высвободила.

Обыватель покорно вглядывается в пятна краски. Как сказал мне однажды зритель на выставке абстрактной живописи: «надо долго смотреть, надо довериться абстракции – и тогда духовная энергия перейдет в тебя».

Во всяком ли пятне содержится духовное начало? Вопрос каверзный. Довольно издевались над абстракционистами: мол, и курица лапой так нарисует. Теперь постулировали, что в следах куриной лапы духовного начала нет, а в следах, оставленных Джексоном Поллоком, духовное начало - есть. Но как отличить одно от другого? Конечно, всякий может начать ляпать пятна – однако это духовным свершением не станет. А пятна, которые наносил на холст Кандинский или Полякофф, де Сталь или Ротко, в тех пятнах действительно содержится духовное.

Нахождение духовного в одних пятнах и отсутствие духовного в других пятнах - вопрос деликатного баланса, тончайшего чувства знатока. В академическом рисовании ошибку определить легко: плохо ухо нарисовано или перспектива хромает. А как определить ошибку в пятне? Пятно недостаточно пятнисто? Не столь ярко, как иное пятно?

Знатоки абстракции слывут очень духовно восприимчивыми людьми, они – точно античные пифии - могут указать, в каком сочетании пятен содержится духовное начало, а в каком сочетании - духовного нет. Богатые пифы и пифии, коллекционирующие абстрактную живопись – они жрецы вышей духовной силы: абстракция – суть нисхождение мирового духа, высшая сила, красота в чистом виде.

Тут любопытно вот что.

Религиозная живопись – предметна. Иконы, фрески, картины на холсте, скульптуры соборов – это все очень предметные работы. Духовная живопись (то, что Трубецкой называл «умозрением в красках) оперирует понятием «образ», а образ - это воплощение духа, переведение духа в плотский облик. Скажем, человек создан «по образу и подобию Божьему», то есть физические черты Бога нам, в принципе, известны. Изображение этих черт являлось изображением духовного начала – так что же, ошибались?

Или абстракция имеет дело не с религией, не с верой в Бога, не с конкретной конфессией – а с неким духом вообще, с духом над-религиозным? Это такой бестелесный дух, который непостижим через образы и формы, он просто носится над бездной – и сведения о нем не передашь иначе, как через пятно и кляксу.

Диву даешься: неужели Мадонна кисти Джованни Беллини – менее духовна, чем загогулины Кандинского? Или Мадонна Беллини духовна тоже – но иначе, нежели загогулины? Возможно, через загогулины передано самое важное, что есть в Мадонне? Распятие Мазаччо не столь духовно, как клеточки Мондриана? Или эти картины по-разному духовны? И вообще: почему полторы тысячи лет (начиная с романских соборов, хотя можно и раньше) западная цивилизация передавала духовное чувство через предметные образы, а сейчас передает духовное начало через беспредметную абстракцию?

Возможно, сегодня другая духовность, не религиозная духовность, а светская? Но и светская духовность, то есть, наука и философия, тоже выражают себя через конкретные знания и понятия – не существует знания о мире «вообще», невозможно знать нечто абстрактно.

Для понимания мифа абстракции важно однажды определить для себя конкретность бытия духа; важно произнести хотя бы для собственного понимания и своего собственного уха: дух – это не абстрактное понятие.

Дух – конкретен, как всякая сущность.

Духовное начало выражает себя предельно конкретно. Знание конкретно. Любовь - конкретна. Понятие – конкретно. Мировой дух, о котором говорил Гегель, воплощал себя в конкретном государственном устройстве, дух христианства содержится в любви, а любовь – понятие не абстрактное, а весьма и весьма определенное.

Христос призывал возлюбить людей не «вообще», но строго определенным образом.

Когда Христос предлагал возлюбить дальнего как ближнего, а ближнего – как себя самого, он имел в виду самое что ни на есть конкретное измерение любви – чтобы было понятно, как именно следует любить людей. Любить следует самозабвенно, любить всего человека, с руками, с волосами, с запахом, с мимикой – любовь это очень конкретное чувство. Вспомните, как вы любите близких людей, детей, маму. Распространение этого конкретного чувства на всех людей образует сильнейшую скрепу бытия – конкретную скрепу - но попробуйте заменить это конкретное чувство абстрактными «правами человека» - и вы получите мыльное общество, где никто ни за кого не отвечает.

Пантеон абстрактных ценностей изобразительным искусством, увы, не ограничивается, это было эстетическое обоснование мыльного миропорядка.

Мы сегодня исповедуем абстрактную демократию (и не хотим знать ее конкретных воплощений), мы приняли финансовый абстрактный капитализм (и абстрактные знаки заменили золотой стандарт), абстрактные права человека мы ставим выше конкретной государственной пользы (и знать не хотим про то, что права реализуются только конкретно), абстрактную историю, понятую как движение к прогрессу, мы ставим выше конкретной культуры с ее обычаями, привычками и традициями – и так далее, без конца.

Это полное торжество абстракции над конкретным.

Наступило это торжество абстракции после большой войны, во время которой каждый воевал по вполне конкретному поводу: русские воевали, чтобы не стать рабами немцев, немцы воевали, чтобы не развалилась европейская идея гегемонии, англичане воевали за колонии и контроль над миром, коммунисты воевали против правых, гуманисты воевали против массового смертоубийства и геноцида – но победила в конце концов - мыльная абстракция.

После победы над конкретным нацизмом, когда многие ждали торжества кокретной предметной эстетики Брехта и Пикассо, Сартра и Чаплина – произошел неожиданный кульбит в сознании мира. В фильме "Диктатор", в картине "Герника", в пьесах Брехта и стихах Маяковского были уже сказаны простые конкретные слова, в гимне Единого рабочего фронта пелась (на слова Брехта) простая конкретная фраза: «Никто на других не поднимет плеть, и сам не станет рабом». И на мгоновение показалось – мир станет конкретно счастливым. Ведь сказано же - как хорошо и как плохо.

Однако конкретных истин показалось мало. Для духовности, для неуловимых эманаций духа свободный мир пожелал иного. Возникла абстракция "открытого общества", не опирающаяся ни на конкретную культуру, ни на конкретную судьбу. Что будет с гражданином конкретно - это уж как выйдет, а вот абстрактно все будет ярко и празднично.

Это был важный шаг, принципиально для мироустройства: на очередном Биенналле призы получил американский абстракционизм, а вовсе не европейское экзистенциальное нытье. И абстракционизм отныне стал эквивалентом свободы – новым шагом к прогрессу, новым божеством.

Конкретного мы знать отныне не хотим; конкретное знание страшит. Страшнее реализма для нового мира ничего нет – реализм в истории, реализм в вере и реализм в финансировании – опасны. Абстракция – вот идеал.

Абстрактно выражаясь, мы строим свободный мир, а конкретно - вводим войска в Афганистан и Ирак, во Вьетнам и Чечню. Абстрактно – все демократы против войны, даже на демонстрацию идут толпами. Конкретно – правительство сделает так, как сочтет нужным. Абстрактно говоря, все против тоталитарного общества и коррупции. А конкретно – каждый служит своему личному олигарху, лижет отдельно взятую задницу. Абстрактно говоря – мы смеемся над тем, что кого-то может финансировать Госдеп. Конкретно – мы возмущаемся тем, что финансирование прекращено. Абстрактно говоря, интеллигенция против того, чтобы свободомыслящих редакторов увольняли власти. А конкретно – уволенный из одного кресла легко пересядет в кресло уволенного коллеги, и солидарности борцов среди работников корпораций не будет.

Скажем, в московской галерее проходит обыск – оказывается в сейфе хранились деньги подпольных казино, и коррумпированные прокуроры покрвали бизнес. Но ведь этак до чего дойти можно – ведь мы все привыкли пить шампанское на вернисажах, как же связать убийства и грабеж с нашей свободной жизнью. Так и живем: кланяемся буржуям, целуемся с проститутками, здороваемся с ворами – но конкретных знаний об этом нет, а абстрактно все благополучно.

Конкретно рассуждая, западное и российское общество дохнет, нутро гнилое. Рассуждая абстрактно – тоталитаризм повержен, все свободно и весело глядят в завтрашний день. Конкретно говоря, совершена глобальная ошибка. Абстрактно говоря, мы выбрали открытое общество и демократию, хотя никто из нас не знает, что это такое. Это просто кляксы и пятна, полоски и загогулины.

Если спасти общество и можно – то только реалистическим искусством, конкретной любовью, конкретными делами и определенными словами. Реализм – это единственное лекарство. Скажите вору, что он вор. Не здоровайтесь с мошенником. Не служите у гангстера. Не повторяйте за толпой то, истинность чего вы не понимаете. Помогайте ближним и дальним. Создавайте образы, а не знаки.

И поймите, что абстрактное искусство ничего общего с духовностью не имеет. Это просто новое издание язычества, новое шаманство – это нарочно придумали, чтобы сделать из общества племя послушных дикарей.

Мы построили новый языческий мир - с тотемами и заклинаниями, с человеческими жертвами и капищами. Это, выражаясь абстрактно, - открытое общество. А конкретно говоря - мерзость.

 

Свернуть