20 мая 2019  08:18 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Паноптикум


Александр Иванов


Александр Иванов

 

 

Иванов Александр Александрович (1936-1996) - поэт и публицист, пародист и сатирик, бессменный ведущий телепередачи «Вокруг смеха». Родился 9 декабря 1936 года в Москве, в семье художника. В 1960 году закончил факультет рисования и черчения Московского заочного пединститута. Александр Иванов до 30 лет работал никому неизвестным преподавателем черчения и начертательной геометрии в одном из московских техникумов, который писал иногда романтичные стихотворения. Впоследствии, в конце 1962, перешел к стихотворным пародиям и эпиграммам. Именно они принесли ему известность и можно сказать, что с них начался его творческий путь. Именно эти два жанра стали его литературной профессией, хотя перу писателя принадлежит целый ряд статей, памфлетов, заметок.

Свои творения пародист посылал в «Литературную газету», которая быстро разглядела редкий талант Александра Иванова и подарила ему первую популярность. В 1968 году была опубликована его первая книжка пародий – «Любовь и горчица», в 1970 он был принят в Союз писателей. Затем выходили сборники «Смеясь и плача», «Не своим голосом», «Откуда что...», «О двух концах» и другие.

Александр Иванов много лет выступал со своими произведениями на эстраде, сыграл несколько небольших ролей в кино, сотрудничал с «Литературной газетой». Настоящий же успех, пришел к Александру Иванову вместе с программой «Вокруг смеха». Ведущим этой передачи должен был стать Андрей Миронов, но его занятость не позволила регулярно вести передачу. Тогда жена создателя передачи Валериана Каландадзе Галина порекомендовала мужу попробовать в качестве ведущего Иванова. «Вокруг смеха» Иванов вел на телевидении тринадцать лет, с 1978 по 1991 годы.

Благодаря популярности передачи авторы сами становились в очередь, чтобы попасть под меткое перо Александра Иванова. Они отыскивали его, сами отмечали в тексте места, которые больше всего подходят для пародии. Внимание Иванова тогда означало взлет карьеры для любого поэта. Под перо Александра Иванова   попадали РождественскийЕвтушенкоДоризо,Казакова и многие другие.

Благодаря «Вокруг смеха» широкая советская публика узнала Жванецкого, Карцева и Ильченко, Горина, Арканова, Инина и многих других сатириков. Сейчас принято считать, что современность принизила юмор и сделала его площадным. На самом деле и тогда в программу «Вокруг смеха» приходили материалы не самого высокого качества. Создатели вспоминают и Петросяна, и Шифрина и многих других, кому дорога в самую популярную передачу оказалась закрыта.

Авторы жестко отбирали материалы для передачи. Ошибкой было бы думать, что маститые авторы избегали в своих произведениях пошлости. Цензура иногда не пропускала и Задорнова, и Хазанова, и самого Иванова. «Подходящих» же артистов приглашали на программу подчас из самых неожиданных мест. Надежду Бабкину — из собора, где она пела «а капелла». Александра Розенбаума — после того, как на кассетах услышали «Вальс-бостон» и «Ленинградские дворы». Последним найденным на программе талантом ее создатели считают Михаила Евдокимова. Его разыскали в Сибири, где Евдокимов работал директором столовой.

Александр Иванов на протяжении 13 лет был одним из «главных» сатириков страны. В 1991 году передачу закрыли. «Мы не хотели повторять историю «Кабачка «13 стульев», когда он уж оскомину набил, все исписались, гнали ерунду...», - поясняет Галина Каландадзе. Привыкший к популярности, Александр Иванов с трудом переносил забвение. Пародист создал «Универсальный Юмористический Театр (УЮТ) Александра Иванова», но он не приносил достаточных для жизни денег. Так же как и многие творческие люди в то время, Иванов вынужден был зарабатывать любыми способами. И взамен телевидения Иванов нашел для себя другую публичную нишу — политику. Демократы с радостью приняли его в свой стан: там острое перо Иванова потребовалось для борьбы с политическими конкурентами.

Скончался Александр Александрович Иванов 13 июня 1996 года после обширного инфаркта.

 

=======================================================

Красная Пашечка 

      В конце лета мать с трудом оторвала голову от подушки и слабым голосом позвала Пашечку. 
      Уже лет десять прошло с тех пор, как ушёл от нее муж, Пашечкин отец, красавец, певун, гулёна, бабник, любитель выпить и закусить. 
      Мать слегла. Врачи определили полиомиелит, потерю памяти, тахикардию с перемежающейся экстрасистолой, хронический гастрит, чесотку и энцефалопатический синдром. 
      — Сходи к бабушке, дочка, — прошептала мать. — Отнеси ей пирожков. Пусть порадуется. Недолго уж ей осталось... 
      Мать хитрила. Она сама чувствовала приближение рокового конца и хотела отослать дочь подальше... 
      Бабушка жила одна в глухом лесу, где до ухода на пенсию по инвалидности работала уборщицей в театре оперы и балета. 
      Как-то, заменяя внезапно умершую балерину, она упала в оркестровую яму, сломала ноги, руки, шею, позвоночник и выбила зубы. 
      С тех пор уже не вставала. 
      Раз в год Пашечка носила ей пирожки с начинкой из продукции фирмы «Гедеон Рихтер». Бабушка радовалась, счастливо улыбалась, ничего не видя и не слыша, и только выбивала жёлтой пяткой мелодию вальса «Амурские волны». 
      Вот и сейчас Пашечка собрала корзинку и, тяжело опираясь на костыли, вышла из дому. 
      Все называли её Красной Пашечкой из-за нездорового румянца, который был у нее с детства. Она страдала рахитом, эпилепсией, слуховыми галлюцинациями и аневризмой аорты. И ходила поэтому с трудом. 
      На лесной тропинке встретился ей Алексей Сергеевич Волк, лучший в лесу хирург, золотые зубы, резавший безболезненно и мгновенно. 
      У него было размягчение мозга, и он знал это. Жить оставалось считанные минуты. 
      Еле передвигая ноги, Волк подошел к упавшей от изнеможения Красной Пашечке. Она слабо улыбнулась. 
      — К бабушке? — тихо спросил Волк. 
      — К ней. 
      — Поздно, — сказал Волк и, привалившись к берёзе, дал дуба. 
      Пашечка вздохнула и отошла. Последнее, что она увидела, был пробежавший мимо хромой заяц с явными признаками язвы желудка и цирроза печени. 

 

 





Дерзновенность


Жизнь коротка. Бессмертье дерзновенно. 
Сжигает осень тысячи палитр. 
И, раздвигая мир, скала Шопена 
Во мне самой торжественно парит. 
                      Екатерина Шевелева


Здоровье ухудшалось постепенно, 
Районный врач подозревал гастрит. 
Но оказалось, что скала Шопена 
Во мне самой торжественно парит.

 

Ночами я особенно в ударе, 
Волшебный скрип я издаю во сне; 
Но это просто скрипка Страдивари 
Сама собой пиликает во мне.

 

И без того был организм издерган, 
В глазах темно, и в голове туман... 
И вот уже во мне не просто орган — 
Нашли собора Домского орган!

 

Потом нашли палитру Модильяни, 
Елисавет Петровны канапе, 
Подтяжки Фета, галстук Мастроянни, 
Автограф Евтушенко и т.п.

 

Врачи ломали головы. Однако 
Рентгеноснимок тайну выдает: 
Представьте, что во мне сидит собака 
Качалова! И лапу подает!

 

Не просто изучить мою натуру, 
Зато теперь я обучаю всласть, 
Во-первых, как войти в литературу

И, во-вторых, в историю попасть.




Перегрев в Пицунде


И снова бью стекло в замызганном кафе. 

И снова хлещет кровь из ровного пореза. 
И совесть, как палач, на аутодафе 
ведет, пока жива, до полного пареза 
                                   Виктор Широков


В Пицунде наяву я вижу страшный сон, 
я вижу наяву то господа, то черта. 
Я весь кровоточу, и доктор Кацнельсон 
доказывает мне безнравственность аборта.

 

Непросто сочинить пугающий стишок, 
Но тайна жутких строк мне с юности знакома. 
На аутодафе закономерен шок, 
а проще говоря — отключка или кома.

 

Что ни строка — удар и до кости порез. 
Поэзия, увы, ты вся — езда в больницу. 
А то еще мигрень, истерика, парез, 
А иногда понос на целую страницу.

 

Читатели мои! Все это — чушь и дичь, 
я просто ваш палач с рассвета до захода. 
Не важно, что у вас столбняк и паралич, 
меня читайте до летального исхода!

 

 

Давай не говорить


Давай не говорить о лете, 
лоскутик памяти порви. 
Сегодня нет со мной на свете 
ни колоска твоей любви. 
                 Марина Тарасова


Судьбы моей поникли перья, 
любви загнулся колосок. 
Порвалась ниточка доверья, 
и выпал дружбы волосок.

 

Подохла в клетке птичка страсти, 
котенок ласки не поет. 
И щепочка былого счастья 
в корыте памяти плывет.

 

Давай погасим наши муки, 
обиды тряпочку порви. 
Меж нами дырочка разлуки 
и нет ни корочки любви.

 

Ты не смотри на это косо, 
как ясный полдень на грозу. 
Ведь я нашла отличный способ 
немножко выжимать слезу...





Береза


Березы — это женщины земли. 
                         Ирина Снегова


Да, я береза. Ласковая сень 
Моя — приют заманчивый до всхлипа. 
Мне безразлично, что какой-то пень 
Сказал, что не береза я, а липа.

 

И нипочем ни стужа мне, ни зной, 
Я все расту: пускай погода злится. 
Я наливаюсь каждою весной, 
Чтоб в "Августе"(*) талантливо излиться.

 

Пусть критик 
                     на плетень наводит тень, 
Пусть шевелит зловредными губами. 
Мы, женщины-березы, каждый день 
Общаемся с мужчинами-дубами.

----- 
(*) "Август" — книга стихов И.Снеговой 
-----





Заколдованный круг


Площадь круга... Площадь круга. Два пи эр... 
— Где вы служите, подруга? 
— В АПН... 
                                    Юрий Ряшенцев


Говорит моя подруга чуть дыша: 
— Где учился ты, голуба, в ЦПШ?(*)

Чашу знаний осушил ты не до дна, 
Два пи эр — не площадь круга, а длина, 
И не круга, а окружности притом; 
Учат в классе это, кажется, в шестом.

Ну, поэты! Удивительный народ! 
И наука их, как видно, не берет. 
Их в банальности никак не упрекнешь, 
Никаким ключом их тайн не отомкнешь.

Все б резвиться им, голубчикам, дерзать... 
Образованность все хочут показать...

----- 
(*)ЦПШ — церковноприходская школа. 
-----

Сыр-бор


...я люблю тебя этой любовью воды 
что коснется ноги, как сырыми губами.

...моя весна — моя сырая карта...

Но день проходит стороной - 
гудком сырого парохода.

...нектар блаженно добывать 
сырыми, теплыми губами.

В сырых его очах по солнышку блестит.

Я вот только сырого коня загоню... 
                                Николай Панченко


Проснусь в сыром и стылом декабре, 
С усильем разогну сырые ноги, 
В сыром желудке — мокрые миноги, 
и хочется подушку укусить.

 

Потом опять — то плаваю, то сплю 
и не пойму — то бубны или пики 
в сыром мозгу. 
Серьезные улики!


И странно — почему я отсырел?

Казалось бы — давно уж не дитя - 
Ни мокрой соски, ни сырых пеленок, 
которые хоть выжми. Не ребенок!


И сыромятного нет на меня ремня. 
Я весь сырой! 
Сырые губы, нос, 
любовь сыра, как Сырдарья весною, 
все сыростью пропахло областною, 
и не понять, 
из-за чего сыр-бор!

 

И чтоб сырыми 
не бывать очам, 
В постель—как в ванну!—не ложитесь 
навзничь, 
сырых стихов вы не глотайте 
на ночь 
и чаще просыпайтесь по ночам.

 

 

После сладкого сна


Непрерывно, 

С детства, 
Изначально 
Душу непутевую мою 
Я с утра кладу на наковальню, 
Молотом ожесточенно бью. 

                      Анисим Кронгауз


Многие 
(писать о том противно; 
Знаю я немало слабых душ!) 
День свой начинают примитивно - 
Чистят зубы, 
Принимают душ.

 

Я же, встав с постели, 
Изначально 
Сам с собою начинаю бой. 
Голову кладу на наковальню, 
Молот поднимаю над собой.

 

Опускаю... 
Так проходят годы. 
Результаты, в общем, неплохи: 
Промахнусь — берусь за переводы, 
Попаду — 
сажусь писать стихи...

 

Слово


Спускалась женщина к реке, 
красива и рыжеголова, 
Я для нее одно лишь слово 
писал на выжженом песке. 
                   Андрей Дементьев


Я помню девочку одну, 
мы с ней учились вместе в школе. 
Я ей писал, чего же боле?.. 
Готов признать свою вину.

 

Я слов на ветер не бросал, 
не огорчался при отпоре. 
Я ей застенчиво писал 
одно лишь слово на заборе.

 

С тех пор прошло немало лет, 
жаль, повторить то слово, право, 
сегодня не имею права 
как гражданин, отец, поэт...

 

Шаги в историю


Вдруг на плечо ко мне ложится 
Донского Дмитрия рука.

И стены каменные слышат 
Мои и Дмитрия шаги. 
                           Юрий Головин


Мечтая приобщиться к чуду, 
враг ежедневной суеты, 
я постоянно был и буду 
с родной историей на "ты".

 

Идем Москвою — руки в брюки 
(вокруг сплошная лепота!) - 
два Юры — я и Долгорукий, 
и с нами — Ваня Калита.

 

Доходим до Замоскворечья, 
я вдохновеньем обуян, 
чуть притомились, а навстречу 
идет еще один Иван.

 

А Калита — мужик серьезный, 
он говорит Ивану: — Ишь, 
ты что-то нынче, Ванька, грозный, 
войти в историю хотишь?

 

Идем... На солнце плеши греем, 
поют в Зарядье соловьи... 
Войти в историю сумеем - 
я и попутчики мои.

 

Большинству комментаторов посвящается:

 

Высокий звон


Косматый облак надо мной кочует, 
И ввысь уходят светлые стволы. 
                                Валентин Сидоров


В худой котомк 
поклав ржаное хлебо, 
Я ухожу туда, 
где птичья звон.


И вижу над собою 
синий небо, 
Косматый облак 
и высокий крон.

 

Я дома здесь. 
Я здесь пришел не в гости. 
Снимаю кепк, 
одетый набекрень.


Веселый птичк, помахивая хвостик, 
Высвистывает мой стихотворень.

Зеленый травк ложится под ногами,

И сам к бумаге тянется рука.

И я шепчу дрожащие губами: 
"Велик могучим русский языка!"

 


Все может быть.

 

Я Микеланджело, быть может,

Родившийся опять на свет.

Я, может быть, Джордано Бруно

Или Радищев новых лет.

                      Дмитрий Смирнов.

 

Все может быть.

Да, быть все может.

Поставят столб. Вокруг столба,

Который хворостом обложат,

Сбежится зрителей толпа.

Произнесет сурово слово

Литературоведов суд.

Поэта Дмитрия Смирнова

Из каземата принесут.

И к делу подошьют бумажки

И, давши рвению простор,

Литфонд торжественно бедняжке

Вручит путевку на костер.

Сгорит Смирнов... Великий боже,

Ты воплям грешника не внял...

За что его? А все за то же:

За то, что ересь сочинял.

 

 

 

Песня без слов.

 

Не ведая мотива,

Не зная слов, пою.

А песнь легка на диво

И вся - про жизнь мою.

                     Лев Озеров.

 

Без всякого мотива,

Без всяких слов пою.

И это все на диво

Коллегам издаю.

 

Но вдруг один читатель

Мне прошептал, скорбя:

Когда нет слов, приятель,

Ты пой, но про себя...

 

 

Эксперимент.

 

Распад во много тысяч лет

Эквивалентен дням разлада,

Ведь человек не элемент,

Недели хватит для распада. 

                     Виктор Парфентьев.

 

Со вторника эксперимент

Как начался, так не кончался...

И так как я не элемент,

То к понедельнику распался.

 

Глядела горестно жена

Глазами обреченной птицы,

Как быстро муж распался на

Элементарные частицы.

 

Непрочен наш материал,

Точней, он вовсе пустяковый...

И по частицам собирал

Меня инспектор участковый.

 

Не зря один интеллигент

Сказал, сомнения развеяв:

Сдается, это элемент,

Не знал о коем Менделеев...

 

 

Кое-что о потолке.

 

Выпью вечером чаю,

В потолок посвищу.

Ни о ком не скучаю.

Ни о чем не грущу. 

               Вадим Кузнецов.

 

Я живу не скучаю,

Сяду в свой уголок,

Выпью вечером чаю

И плюю в потолок.

 

От волнений не ежусь,

Мне они нипочем.

Ни о чем не тревожусь

И пишу ни о чем...

 

Выражаю отменно

Самобытность свою.

Посижу вдохновенно

И опять поплюю.

 

Наблюдать интересно

Как ложатся плевки...

Да и мыслям не тесно,

Да и строчки легки.

 

Чтим занятия те мы,

Что пришлись по нутру.

Есть и выгода: темы

И плевать продолжаю

Смачно, наискосок.

Потолок уважаю!

К счастью, мой - невысок...

 

 

С кем поведешься.

 

Меня не так пугают психи -

Они отходчивы, смелы.

Боюсь восторженных и тихих:

Одни глупы, другие злы.

                  Евгений Антошкин.

 

Не всем дано понять, возможно,

Полет возвышенных идей.

И мне тоскливо и тревожно

Среди вменяемых людей.

 

Совсем другое дело - психи!

Порой буйны, порой тихи.

С каким они восторгом тихим

Бормочут вслух мои стихи!

 

Их жизнь близка мне и знакома,

Я среди них во всей красе!

Я им кричу:- У вас все дома? -

Они в ответ кричат: - Не все!

 

Да разве выразить словами

То, как я удовлетворен.

Ведь я и сам - но между нами! -

С недавних пор Наполеон!

 

 

Плоды благодушия.

 

До чего ж я благодушен!

Всех люблю, и все правы...

Так бы сам себя и скушал,

Начиная с головы.

                        Олег Тарутин.

 

Жизни уровень возросший

И меня не обошел.

До чего ж я стал хороший!

Всех на свете обошел!

У меня есть друг-читатель,

До чего ж и он мне мил!

Я сказал ему: "Приятель,

Слушай, что я сочинил!"

 

Но меня он не дослушал

И сказал:"Да ты, увы,

Сам себя уже покушал,

Начиная с головы..."

 

 

 

На задворках.

 

Выйдешь на задворки

И стоишь как пень:

До чего же зоркий,

Лупоглазый день!

А потянешь носом - ух ты, гой еси!...

                Евгений Елисеев.

 

Кто-то любит горки,

Кто-то - в поле спать.

Я люблю задворки -

чисто благодать!

 

Дрема дух треножит

Цельный божий день.

Всяк стоит как может,

Я стою как пень.

 

Думать - энто точно -

Лучше стоя пнем

Вислоухой ночью,

Лупоглазым днем.

 

Бьешься над вопросом,

Ажно вымок весь.

А потянешь носом -

Хоть топор повесь.

 

Хорошо, укромно,

Как иначе быть...

Тут мысля истомна -

Инда да кубыть.

 

Если ж мыслей нету,

Господи спаси,

Выручить поэта

Может "гой еси"!

 

 

Смертельный номер.

 

Весна, весна, - хоть горло перережь,

Весна - хоть полосни себя по венам.

И жизнь была - заполненная брешь,

Любовь была - случайна и мгновенна. 

                                   Лада Одинцова.

 

Себя я странно чувствую весной:

Весна - а я ищу глазами ветку.

Веревку взять бы, в петлю - головой

И - ножками отбросить табуретку...

 

Без этих грез я не живу и дня,

Приходит лето, соловьям не спится.

Кто в отпуск, кто на дачу, а меня

Преследует желанье утопиться.

 

Про осень я уже не говорю.

До одури, до головокруженья

Я вся в огне, я мысленно горю,

Испытывая зуд самосожженья!

 

Мне хочется зимою в ванну лечь,

Не совладав с мгновенною любовью,

Вскрыв бритвой вены, медленно истечь

Горячей поэтическою кровью...

 

Вы не волнуйтесь! Это я шучу,

Не забывая дать себе отсрочки.

О смерти бойко в рифму щебечу,

Слова изящно складывая в строчки...

 

 

Давай не говорить.

 

Давай не говорить о лете,

Лоскутик памяти порви.

Сегодня нет со мной на свете

Ни колоска твоей любви.

                  Марина Тарасова.

 

Судьбы моей поникли перья.

Любви загнулся колосок.

Порвалась ниточка доверья

И выпал дружбы волосок.

 

Подохла в клетке птичка страсти.

Котенок ласки не поет.

И щепочка былого счастья

В корыте памяти плывет.

 

Давай погасим пламя муки,

Обиды тряпочку порви.

Меж нами дырочка разлуки,

И нет ни корочки любви.

 

Ты не смотри на это косо.

Как ясный полдень на грозу.

Ведь я нашла отличный способ

Немножко выжимать слезу...

 

 

Камские страдания.

 

Не пойму, куда мне деться!

У реки, как дивный дар,

Ты в траве сидишь с младенцем,

Лена Лишина, маляр.

 

И простит Буонаротти

Эту вольность или нет -

Я тайком пишу напротив

Твой задумчивый портрет. 

                 Николай Зиновьев.

 

Становлюсь я, видно, старше,

Налит силою мужской.

Вот уж прелести малярши

Мой нарушили покой.

 

Увидал ее босую,

Начал голову кружить.

Я тайком ее рисую,

Нарисую - буду жить.

 

Мы с ней встретились на Каме,

С дамой сердца моего;

Обращаюсь к ней стихами -

Этот путь верней всего.

 

Это дело упрощает,

Только вот душа грустит:

Микеланджело прощает,

Муж малярши не простит...

 

Но поэту риск не страшен,

Поздно пятиться назад.

Будет славно разукрашен

Мой задумчивый фасад.

 

Впрочем, муж - такая туша...

Вновь тревожится душа,

Потому что штукатурша

Тоже дивно хороша!...

 

 

Обучение русскому.

 

Шел вчера я в толпе городской.

Показалось мне, трезвому, грустному,-

В разношерстице речи людской

Разучился я русскому устному. 

                           Сергей Макаров.

 

Сердцем чувствую: что-то не так.

Стало ясно мне, трезвому, грустному,-

Я по письменной части мастак,

Но слабею по русскому устному.

 

В кабинетной работе я резв,

И заглядывал в энциклопедии,

Но далек от народа и трезв -

Вот причина подобной трагедии.

 

Нет, такого народ не поймет.

Не одарит улыбкою теплою...

И пошел я однажды в народ

С мелочишкой в кармане и воблою.

 

Потолкался в толпе у пивной,

Так мечта воплотилась заветная;

И, шатаясь, ушел: Боже мой,

Вот где устная речь многоцветная.

 

Что ни личность - великий знаток,

И без всякой притом профонации.

Слов немного - ну, может, пяток,

Но какие из них комбинации.

 

Каждый день я туда зачастил,

Распростясь с настроеньями грустными,

Кабинетную речь упростил

И украсил словами изустными.

 

У пивной мне отныне почет,

А какие отныне амбиции.

И поставлен уже на учет.

На учет в райотделе милиции.

 

 

Когда скошено и вылазит.

 

У меня нахальством плечи скошены

И зрачки вылазят из углов.

Мне по средам снится критик Кожинов

С толстой книгой "Тютчев и Щуплов"

 

Сегодня я - болтун, задира, циник -

Земную тяжесть принял на плечо,

И сам себе - и Лев Толстой, и Цыбин

И Мандельштам, и кто-то там еще.

                                Александр Щуплов.

 

Собрались вместе Лев Толстой , и Цыбин,

И Мандельштам, и кто-то там еще.

И вроде бы никто из них не циник,

И все, что нужно, принял на плечо.

 

- Вы кто такой? - У Цыбина Володи

Спросил Толстой.- Не знаю вас, мой друг,

Мы в свете не встречались раньше вроде...

- А я Щуплов. - Ответил Цыбин вдруг.

 

Толстой застыл, сперва лишился слова,

Потом смутился и сказал: - Постой,

Не может быть, откуда два Щуплова?

Ведь я Щуплов. - Добавил Лев Толстой.

 

Стояли молча рядом два титана,

- И я Щуплов. - Кричали где-то там.

И, чувствуя себя довольно странно,

- И я Щуплов. - Воскликнул Мандельштам.

 

Вокруг теснилась публика, вздыхала,

И кто-то молвил зло и тяжело:

- На молодого циника-нахала,

Должно быть, вновь затмение нашло...

 

Шестикрылый Серафим

 

"... Изумился и смутился
Серафимный шестикрыл,
На распутье мне явился"...

                             Пушкин


Хоть я музами любим,
Только как ни ковырялся,
Шестикрылый Серафим
Мне ни разу не являлся...
Вместо этого уныл,
Точно он с луны свалился,
Серафимный Шестикрыл,
На распутье мне явился.
"Ну-с", - свою он начал речь,
"Чем желаете заняться?"
"Вот хочу жаголом глечь!"
Так я начал изъясняться...
"Сочиняю для людей,
Пред людьми предстал не голым,
Так сказать людца сердей,
Собираюсь глечь жаголом"...
Серафим главой поник,
И махнув крылом как сокол,
Вырвал язный мой грешик,
Чтобы Пушкина не трогал...

 

 

ЛЮБОВHАЯ РЫБАЛКА

И полноводная -- спасибо! --
Течёт любовная река,
И плещет женщина, как рыба,
В счастливой хватке рыбака.
                      Hонна Слепакова

Года к нам, женщинам, суровы,

Hедолог путь наш до зимы.
Поэтому всегда готовы
К самопожертвованью мы.

Кто он, мужчина? Камень. Глыба,
Нам созданная на беду.
А женщина -- она, как рыба,
Попасть стремится на уду.

Чего нам, рыбкам, не хватает?
Зачем в тщеславии пустом
Любая о крючке мечтает,
Особенно о золотом?..

Так шли разбойники на дыбу.
О женщины! Святой народ...
А он, мужчина, ловит рыбу,
С ухмылкой бормоча: "Клюёт!"

Река недвижна. Солнце парит.
Подсечка! Хриплый шёпот: "Есть!"
Вот он поймал её и жарит,
Когда изжарит, будет есть...

ВСЁ МОЖЕТ БЫТЬ
 
Я Микеланджело, быть может,
Родившийся опять на свет.
Я, может быть, Джордано Бруно
Или Радищев новых лет.
                          Дмитрий Смирнов

Всё может быть.
Да, быть всё может.
Поставят столб. Вокруг столба,
Который хворостом обложат,
Сбежится зрителей толпа.

Произнесёт сурово слово
Литературоведов суд.
Поэта Дмитрия Смирнова
Из каземата принесут.

И к делу подошьют бумажки
И, давши рвению простор,
Литфонд торжественно бедняжке
Вручит путёвку на костёр.

Сгорит Смирнов...
Великий боже,
Ты воплям грешника не внял...
За что его? А всё за то же:
За то, что ересь сочинял.
 
БЕЗВЫХОДHОЕ ТВОРЧЕСТВО

Всю душу разодрав на клочья
и каждый нерв истеребя,
я погибал сегодня ночью --
я перечитывал себя.
        Марк Соболь  "Творчество"
 
 
Всю ночь я шевелил губами,
сучил ногами, пол дробя;
я мерзко выл, скрипел зубами, --
я перечитывал себя.
Я от стыда пылал, как спичка,
себя готов был разорвать.
Гори она огнём, привычка --
как заведённый, рифмовать!
Довольно, хватит! Слово чести,
я образ жизни изменю!
Да провалиться мне на месте,
Когда хоть строчку сочиню!
Да будь я проклят, если сяду
опять за стол с пером в руке!
Чтоб выпить мне пол-литра яду,
чтоб утонуть мне в молоке!!
Глаза б вовеки не глядели
на этот ворох чепухи...
Hо ежедневно, встав с постели,
я вновь сажусь писать стихи.

КОМПРОМИСС
 
... Когда б любовь мне солнце с неба стёрла,
Чтоб стали дни туманней и мрачней,
Хватило б силы взять её за горло
И задушить. И не писать о ней!
                                      Владимир Солоухин

Итак, любовь. Восторг души и тела.
Источник вдохновенья, наконец!
И всё ж был прав неистовый Отелло:
"Молилась ли ты на ночь?.." И -- конец.

И у меня случилось так. Подпёрло.
Она сильна как смерть. Hо я сильней.
Хватило б силы взять её за горло
И задушить. И не писать о ней!

Hо, полиставши Уголовный кодекс,
Сообразил, что и любовь права.
И плюнул я тогда на этот комплекс.
И я свободен. И любовь жива.

 

 

 
Свернуть