25 июня 2019  08:51 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Крымские узоры


35sotnikova_biblio

Ирина Сотникова

Моя подруга. Повесть

окончание, начало в № 35

Часть третья

Гремящий перевал

img099…Лариса лежала ничком в пыли до тех пор, пока не перестала идти носом кровь. Спустя время  она осторожно приподнялась и села. Было душно. Птицы, замолчавшие при появлении машины, снова подали голоса. В сухой траве на обрывистом склоне деловито затрещали цикады, и от этих звуков, непривычных в городе, но таких естественных здесь, стало не по себе. Лара вдруг осознала, что действительно сидит на обочине горной дороги. От нее все еще пахнет французскими духами, но пальцы с декоративным маникюром, сделанным только вчера, в крови. О Боже!... Да что же это такое?... Неужели это случилось со мной? Она категорически не хотела принимать эту мысль как не имеющую к ней никакого отношения. Паника сменилась отчаянием, потом захотелось смеяться от нелепости ситуации, снова плакать, выть, кричать…Но она сжала зубы. Что толку сходить с ума, если это так же бессмысленно, как и мое появление здесь? Я не должна быть одна на этой дороге, это неправильно… Спокойно, милая, спокойно…Лариса начала осматриваться. Горы, горы, горы…Мысли смешались и вспорхнули, словно испуганные бабочки. Время в один момент потеряло свое необъяснимое свойство незаметно перетекать из «будущего» в «прошлое» и, словно замершая секундная стрелка, застыло на делении «настоящее». Увиденное показалось нереальным, бутафорским, придуманным неизвестным садистом-оформителем, и Лара, уставившись неподвижным взглядом на разбитые колени, как нечто спасительно знакомое, начала расчесывать бурыми от крови и грязи пальцами волосы, будто эти действия могли что-то изменить. Некрасиво набухли забитые пылью ссадины на ногах, переносица налилась тяжестью. Интересно, как я выгляжу? Грязь бы смыть… Будет заражение…

Лариса резко оборвала сломанный на безымянном пальце ноготь, с сожалением осмотрела остальные. Потом медленно поднялась, сделала несколько шагов, споткнулась и остановилась. Чертовы каблуки! Расправив плечи, сделала глубокий вдох… Еще несколько часов назад я боялась Марка, ненавидела себя за слабость, жалела водителей. Где теперь всё? Как будто эта пропасть окончательно отделила меня от той Лары, которой я была еще утром. А что было утром? Не помню. Уже ничего не помню… Насколько же мои дни были похожи один на другой!   Мысли о недавнем прошлом отвлекли, и отчаяние незаметно сменилось неведомым ранее и оттого пугающим ощущением свободы.Ничего страшного -  здесь проезжают машины, меня подберут, окажут помощь. Все не так плохо. Она медленно нагнулась, отстегнула застежки на баснословно дорогих кожаных итальянских босоножках, сняла их и осторожно ступила босыми ногами в горячую пыль. Еще новые… Ну что ж, начнем прощание со старой жизнью с бесполезных вещей, — и как можно дальше закинула в пропасть правый. Проследила, как он, кувыркаясь, исчез в провале. Потом туда же отправила левый. На душе стало легко. Не оглядываясь, пошла по горячей дороге босиком — как когда-то давным-давно в детстве.

…Лариса осторожно знакомилась с новым миром: трогала ветви терна, заглядывала в обрыв и сбрасывала туда гальку, срывала сиреневые бессмертники. Даже попыталась сплести из них венок, но это занятие ей быстро наскучило. В горячем июньском мареве чуть дрожали скалистые вершины, и их спокойствие действовало умиротворяюще. Низкорослый лес на отлогом склоне с другой стороны ущелья  был похож на пеструю шерстяную шкуру всевозможных оттенков -  от зеленого до коричневого. Слева над дорогой навис обрыв, удивляя взгляд ярко-красными осыпями глины, на которой местами пробивалась скудная травяная поросль. Беззвучно порхали блеклые бабочки, трещали неугомонные цикады, перекликались птицы… Растаяла обида, и никакие чувства не тревожили душу, кроме одного: искреннего удивления, что не замечала этого строгого великолепия раньше. Появилась готовность идти вот так, сквозь звон цикад, бесконечно, и вбирать всеми шестью чувствами новый мир, который больше не казался хищным зверем, а лениво лежал у ног спящей кошкой.  Пить хочется… Но ничего, я потерплю. Может, повезет, и встретится родник. Здесь ведь не больше пятнадцати километров до моря, три часа ходьбы. Впрочем, я могу и ошибаться…Солнце перевалило зенит, горы поменяли оттенок с сиреневого на синеватый, и откуда-то из глубин ущелья мягко потянуло прохладой. Может, там вода?

…Легковая машина вынырнула из-за поворота неожиданно, и Лариса, смутившись своего неопрятного вида, метнулась за валун. Страх оказался напрасен: в старой колымаге степенно двигалось на побережье семейство колхозников с детьми и котомками. Опомнившись, она выскочила на дорогу, закричала и замахала руками вслед, но было поздно: машина скрылась, оставив за собой шлейф пыли. Вот идиотка! Хоть воды бы дали попить… Когда минут через двадцать показалась еще одна машина, Лариса, обрадовавшись такой удаче и не раздумывая, бросилась навстречу. Автомобиль — побитый и исцарапанный -  затормозил, едва не сбив ее с ног, и остановился. Из открытых окон неслась блатная разухабистая песня известного воровского шансона, а на заднем сиденье заливались хохотом две девицы. Вид Ларисы был более чем странным: босая, с опухшей посиневшей переносицей, в испачканной пятнами и пылью одежде, в дорогой бижутерии и — совершенно одна. Девицы умолкли, песня оборвалась на полуслове. Передние дверцы с шумом распахнулись, из них вывалились два дебелых юнца.

-  Цып-цып-цып… Откуда такое чудо? Кто же это тебя так отделал? А ну иди сюда, красотка, мы тебя с собой возьмем, любить будем, -  тот, что сидел на месте водителя, широко расставил руки и двинулся навстречу.

-  Эй, а что ты умеешь, цыпа? -  второй, с длинными сальными волосами, поманил Ларису пальцем.

-  Ну-ну, детка, мы не страшные. Развлечемся? -  и он непристойно качнул бедрами.

Вот уж действительно говорят, что неумение быстро соображать многим в критическую минуту стоило жизни… Пока Лара, краснея от стыда, пыталась понять, за кого же ее принимают, один из них подошел вплотную и по-хозяйски потянулся к ее плечу. Рука была грязная, с черными обломанными ногтями, от парня несло перегаром. Это отрезвило. Спохватившись, она вскрикнула, метнулась в сторону и стала отчаянно карабкаться по осыпающемуся склону. Парень бросился вслед и попытался схватить за ногу, но Лариса изо всех сил лягнула его грязной пяткой в лицо. Охнув, он мешком скатился вниз. Его приятель расхохотался, и эхо тревожно забилось в ущелье.

Невообразимый шум в одну секунду уничтожил покой этого места: в сторону Ларисы понеслось улюлюканье, непристойные крики, отборная ругань. Полетели увесистые камни: один из них ударил по спине, другой задел голову, но боли она не почувствовала и упорно карабкалась вверх, к спасительному краю обрыва. Юнцы, словно насытившиеся упыри, угомонились только тогда, когда перепуганная до смерти Лара перевалила через кромку и, задыхаясь, распласталась на траве. Хлопнули дверцы, машина рванула с места и скрылась. Через время снова запели цикады… …Лара долго лежала на горячей земле, смотрела в бледное от жары небо и думала о том, как мало стоит ее ничем, в сущности, не выдающаяся жизнь. Что это, наказание? Но почему тогда так свободно и легко, будто сбежала из тюрьмы? И этих тинэйджеров с проститутками будто и не встречала… И мне совершенно не хочется думать о том, что со мной будет завтра, послезавтра, через год. Каждая минута в этом забытом людьми месте полна сюрпризов и ловушек -  будто я должна, наконец, сдать свой собственный экзамен на выживание… Вот только на какой балл?

…Едва удерживаясь на небольших выступах, окончательно обобрав ногти и ладони в кровь, Лариса спустилась на дорогу и зашагала вперед. Как ни пыталась она выглядеть в собственных глазах храброй, снова пришел страх. Вспомнился пропавший в горах грузовик с песком, подумалось, что его искореженные обломки давно дымятся на дне ущелья. Там же -  изуродованные тела водителей… Дались мне эти водители! Нет, о плохом лучше не думать… После спуска с обрыва колотилось сердце и никак не хотело успокаиваться, будто ожидало новой опасности. Во рту пересохло, колени дрожали, ступни то и дело подворачивались. Жара стала невыносимой — будто здесь, в горах, солнце сбрасывало на высохшую землю всю свою убийственную мощь. Ощущение одиночества стало нестерпимым, и Ларисе вдруг захотелось поднять руки вверх, к небу, и отчаянно кричать в него до тех пор, пока не сорвется голос… А при чем тут небо? Люди тебя не услышат, а небо — тем более. Иди же, иди! Шаг! Еще шаг! Боже, как гудят ноги, будто свинцом налились…

Жгучее густое марево, в котором и горы, и цикады с бабочками, и бредущая по краю ущелья истерзанная женщина стали деталями бездушной дьявольской мозаики, поминутно меняющей узоры. Десятки, сотни перетекающих друг в друга однообразных узоров, и все -  в одном замкнутом круге, за пределы которого не выйти никогда. Вязкая слюна раздражала гортань, и Лара поминутно сглатывала тугой комок. Остановиться она боялась, потому что знала — начнет плакать и потеряет последние силы. …Пустое все было, пустое… Ни детей, ни друзей, ни мужа…  Правда, вон та, черненькая… Что я о ней знаю? Странная она какая-то, нервная… После встречи с Марком не приходила и не звонила больше. Что между ними могло произойти? Она единственная воспринимала меня всерьез. Даже как-то по-детски восхищалась. И девочка у нее миленькая… Господи, да при чем тут она? Зачем я вспоминаю ее сейчас?!

Так прошло около часа, хотя Ларе казалось, что она бредет по горячей пыли бесконечно долго. До очередного поворота оставалось не менее двухсот метров. Двести метров по солнцепеку, четыреста шагов. А горы не становились ниже, и не было уже никакой надежды на то, что они когда-нибудь кончатся. О том, что в этом пустынном месте ни машины, ни воды может не быть совсем, думать не хотелось. Шаг — вдох… Шаг — выдох… Шаг — вдох-выдох… Как душно… В этот безумный день Лариса, наконец, с полной ясностью осознала смысл собственного существования. Одна, среди полных опасностей гор, она чувствовала себя так, будто слетела, наконец, с ее души шелуха ложных представлений и ненужных желаний. И осталась самая естественная и, как оказалось, самая сильная человеческая потребность -  выжить.

…За поворотом, на краю ущелья, рос раскидистый куст шиповника, густо усыпанный зелеными плодами. Было удивительно, как удалось ему сохранить листву. Под ним оказалось немного сухой травы, на которой Лариса с облегчением растянула предельно уставшее тело -  и сразу провалилась в дремоту. Но даже в полузабытьи она чувствовала изнуряющую боль в мышцах и позвоночнике, мучительно саднила изодранная, грязная кожа. Также мучителен был и непрекращающийся звон цикад. Он давил на нее, заполнял мозг, забивал мысли, дыхание, желание сна. Ей не удавалось сопротивляться надоедливому звуку, он становился все оглушительнее, сводил с ума. И уже ничего больше не было, кроме этого «црр, црр-р, црр», -  ни рук, ни ног, ни тела. Только все еще где-то в отдалении ныла поясница. В какой-то не уловимый сознанием момент весь этот шум плавно перетек в ласковый шорох морского прибоя. Ощущение прохлады стало явным, и ее кожа как будто почувствовала спасительное касание волны. Море шумело беспрерывно, и все же сквозь дремоту неожиданно пробилась мысль о том, что это не волны, а все те же песни безумных цикад. Но тело не собиралось отпускать понравившуюся иллюзию, оно наслаждалось обманом до тех пор, пока не возник совершенно новый звук, который в один момент разбил наваждение, словно брошенный в зеркальную гладь озера камень.  Какой знакомый скрип… Где-то я его слышала раньше… Нет, показалось… Можно отдохнуть еще…  Но ощущение моря пропало, снова навалилась духота. Лариса с трудом разлепила воспаленные веки и поняла, что не сможет подняться с земли. Силы окончательно покинули ее… И вдруг снова этот звук — скрип тормозов многотонного грузовика — ближе, пронзительнее. Лара потом не могла вспомнить, как оказалась на ногах, ей запомнилась только резкая боль, едва не опрокинувшая ее тело обратно на траву. Но боль в тот же миг потеряла свое значение, как стал ей безразличен и перевал с его цикадами, бабочками и палящим солнцем, — по дороге в ее сторону двигалась машина, и за поворотом, который она с таким трудом преодолела, явственно доносился рокот двигателя. Выйдя на солнцепек, Лариса остановилась и стала ждать тех, кого мысленно похоронила. В том, что это именно они, сомнений не было.

 

Часть четвертая

Западня

img099…Снова оглушительный скрип тормозов… Лариса потеряла способность трезво мыслить. Казалось, что внутри ее больной головы вступили в яростный спор сразу несколько голосов, и этот спор сводил с ума, не давал сосредоточиться: -  …Я не хочу с ними встречаться, не хочу! -  Нет, это, конечно, радостно, что с ними все в порядке…. -  Но что я им скажу, как объясню свое положение? Глупо! — Боже! Я никогда не общалась с водителями грузовиков. И не думаю, что вблизи они окажутся настолько симпатичными, как мне тогда показалось. Обычные грязные работяги. А если они начнут требовать денег? А если… — Дура, у них есть вода!

Шум двигателя неотвратимо надвигался, и скоро из-за скалистого выступа выползла знакомая темно-красная кабина. Светловолосый невозмутимо держался за руль и по-прежнему жевал жвачку, а смуглолицый с повязанной на голове черной майкой сидел рядом, выставив в отрытое окно мощный коричневый локоть. Оба были в темных очках и представляли собой невероятно колоритное зрелище. Казалось, что их совершенно не трогает происходящее, и под широкими колесами машины не осыпающийся серпантин, а наезженный сельский тракт. И все же грузовик двигался очень медленно — слишком узкой была для него эта горная дорога.  Босая, грязная, обгоревшая на солнце, Лариса стояла на середине дороги, словно приговоренная к смерти. Ее руки безвольно висели, тело было неустойчивым, нос опух, глазницы от удара обвело синевой. Вероятно, ее трудно было узнать, а узнав, еще труднее поверить своим глазам. Поэтому грузовик слишком поздно начал торможение, и дышащая жаром кабина остановилась буквально в нескольких сантиметрах, едва не толкнув женщину под колеса. По-прежнему рокотал двигатель, шум оглушал. Если бы металлический бампер ударил Ларису, она бы ничего не почувствовала — такое вселенское безразличие поглотило ее! Нет сил… Пусть делают, что хотят. По крайней мере, эти хоть не пьяны…

Смуглый парень как-то нарочито медленно открыл дверцу, не торопясь сполз с подножки и вразвалочку подошел. Вблизи он оказался не таким красавцем, как при первой встрече. Черты лица были грубые, щеки и лоб побиты оспой; он сильно сутулился. Ну, что ты молчишь, парень? Язык проглотил? Меня же мудрено не узнать!

-  Что произошло? Где клиент? -  смуглолицый водитель смотрел настороженно, исподлобья. Голос его был низкий и хриплый. Подумалось, что он сильно выпивает.

-  Дайте воды, — Ларису повело, и она судорожно зацепилась за горячее железо. Водителю ничего не оставалось, как подхватить ее. Подведя к кабине, он бесцеремонно схватил женщину за талию и легко забросил на мягкое дерматиновое сиденье, едва не продавив пару ребер. Лариса охнула от боли, одновременно пытаясь удержать равновесие и одергивая короткую юбку. Светловолосый, которого она задела локтем, понимающе улыбнулся и протянул пластиковую бутылку. Захлопнулась дверца, машина тронулась. Захлебываясь, Лара выпила почти половину нагревшейся, отдающей соляркой жидкости, часть пролила на себя, намочила лицо и сожженные солнцем шею и руки. Только теперь она почувствовала, как горит кожа. Стало легче, ушла из головы тяжесть. Водители сделали вид, что не обращают на нее внимания, но в кабине повисло неловкое  молчание… Лариса снова стала пить -  уже от жадности, а не от жажды, подавилась и закашлялась. Тот, что был за рулем, не выдержал:

— Где ваш муж? Может, ему нужна помощь?

— Не знаю. Он уехал совсем, и с ним все в полном порядке…

— Вот как? А-а-а… Бросил, значит… -  удивленно протянул водитель. Какое тебе дело, где мой муж? Да, знаю, что большое: он вам деньги должен. Но я-то здесь ни при чем. Ребята, что вы со мной сделаете?...

…Дорога угадывалась теперь далеко внизу, где-то под передком тупой кабины, -  шла то прямо, то под уклон,  сильно петляла. Ларисе было нехорошо, слегка тошнило. Чувство тревоги, словно шорхающая мышь, копошилось под сердцем, готовое вырваться паническим криком при первом же сигнале опасности. Все-таки идти по горной дороге, похожей на широкую тропу, было намного проще: человеку места на ней достаточно. Но для грузовика его явно не хватало.  Однако водитель легким движением выкручивал в нужную сторону руль, и движение продолжалось — медленное, верное, осторожное. Когда многотонное рычащее чудовище начинало нести под уклон, он вжимал ногой в стоптанном шлепанце тормоз до упора. Машина осаживалась, скрипя на весь перевал тормозными колодками, пыхтела и, послушная его воле, начинала вести себя достойно. Временами Ларисе казалось, что они едут в обрыв, что под правыми колесами нет дороги, что они висят над пропастью. Она замирала, ожидая, что кабина вот-вот начнет заваливаться набок. Но круглое лицо водителя было абсолютно безмятежным, будто управление груженым многотонником с прицепом доставляло ему наслаждение. Смуглолицый, демонстративно отвернувшись, внимательно разглядывал ущелье, словно пытался там кого-то разглядеть. Лариса, чувствуя себя третьим лишним в этой перегревшейся кабине, решила первой преодолеть отчуждение.

-  Ребята, как вас зовут? -  она задала вопрос собственным коленям, ни к кому не обращаясь, и голос ее сбился.

-  Михаил, -  ответил светловолосый водитель. Лара только сейчас боковым зрением увидела, что имел он весьма внушительное брюшко и был давно небрит. -  Андрей, -  смуглолицый процедил имя сквозь зубы и не удостоил ее даже поворотом головы. Видимо, он был сильно не в духе.

Она лихорадочно обдумывала, что бы спросить еще… -  Вы довезете меня до трассы? -  вопрос повис в воздухе. Андрей скрипуче хмыкнул и что-то пробормотал в окно, а Михаил хохотнул: -  Если сами доедем… -  улыбка у него оказалась добрая, белозубая. Это придало ей смелости, хотелось спросить что-нибудь еще, но …решила помолчать. Она пока совершенно не представляла, о чем можно говорить с водителями грузовиков.

…После относительно ровного участка дорога пошла под уклон. Горы придвинулись к дороге, ущелье сузилось. Ослепительное солнечное сияние сменилось тенистыми сумерками, стало прохладнее. Впереди серпантин делал петлю почти в сто восемьдесят градусов под отвесной скалой. По гладким черным краям каменных карнизов было видно, что в этом месте во время весенних паводков летела вниз со скал вода и, пробив русло, исчезала в провале. Опорная стенка была давно размыта, дорога сузилась неимоверно. Лара внутренне сжалась: Господи, неужели он поедет вперед? Это же верная гибель! Но и обратно нам не выбраться!...   Михаил сосредоточился, переместил ногу на педаль тормоза и подсел ближе к рулю. Андрей открыл дверцу и высунулся по пояс, потом повернулся и прокуренным голосом отрывисто рявкнул:

-  К стене прижимайся, к стене, мать твою!...  -  и раздраженно добавил, явно адресуя реплику в сторону Лары: -  Вот нашли мороку на свою голову! Снова перегнулся наружу:

— Иди вплотную… Колеса провисают… — Жми, не останавливайся! -  это он уже прокричал.

Михаил шумно вдохнул воздух, сильнее вдавил педаль газа, и машина, скрежеща левым боком о выступающий гранит и сбивая камни, впритирку на скорости пошла через поворот. Одно неверное движение -  и нависшая стена оттолкнет наглецов, сбросит их вниз. Шум стоял невероятный, нервы напряглись до предела. Лариса мысленно попрощалась с жизнью, но странно: где-то в подсознании мелькнула уверенность, что в обществе этих сильных мужчин с ней ничего не случится. И тут же мгновенно закрутились перед внутренним взглядом другие картины: как многотонная машина падает в пропасть, как выпрыгивают из кабины пассажиры и падающее железо подминает их под себя, словно муравьев. Ей захотелось схватиться за что-то, но под руками ничего не было. В кабине резко и неприятно запахло мужским потом, лицо Михаила стало багровым от напряжения. Наблюдавший за правым бортом Андрей закричал откуда-то из-за открытой дверцы:

-  Вперед, мать твою! Колеса провисли, прицеп затягивает! -  и более растерянно добавил: -  Ё-моё…

И в этот момент Лариса почувствовала, как машину тяжело потянуло назад и вбок, в сторону пропасти. Колеса, теряя сцепление с грунтом, закрутились вхолостую, забуксовали. Неужели наступил момент, когда остается только одно — попытаться выпрыгнуть из кабины, чтобы спастись?

Водитель всей тяжестью грузного тела навалился на руль, будто хотел собственным весом подтолкнуть грузовик вперед, и прибавил газу. Тот взревел, судорожно дернулся вперед, несколько секунд сопротивлялся инерции заваливающегося в пустоту груженного песком прицепа и, в конце концов, нехотя двинулся вперед, яростно сражаясь за каждый метр осыпающейся дороги. Цепляя бортом выступающие камни и взвывая, многотонная громадина, увеличивая скорость, все-таки преодолела поворот и постепенно обрела устойчивость, прицеп каким-то чудом выровнялся. Метр, еще метр, еще один… Еще несколько метров -  и западня окончательно отпустила грузовик. Все длилось несколько секунд, но какими бесконечными они показались людям в кабине!

-Мать-твою-перемать, так ее, растак!... — словарный запас ненормативной лексики оказался  у Андрея весьма богат, и в другое время Ларису бы это сильно покоробило. Но только не сейчас. Он снял со стриженой головы майку и вытер с грязного лица пот. Потом, нервно щелкая зажигалкой, прикурил сигарету и, грубо оттолкнув Ларису локтем, передал напарнику. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не ударить пассажирку. Потом трясущимися руками прикурил сам. Лариса, заикаясь, попросила у него сигарету.

-  Извините, дамочка, у нас «Прима»… Без фильтра, -  зло проговорил он,

-  Прекрати, -  Михаил перегнулся через Ларису, открыл бардачок и бросил ей на колени пачку сигарет вместе со спичками. -  Курите.

Лариса жадно затянулась, тщетно стараясь унять дрожь в руках, но они тряслись сами по себе. Как назло, от страха (или от затяжки?) болезненно скрутило живот, и она, незаметно прижав руку к пупку, напряглась, пережидая внезапный спазм.Только не это… Только бы не сейчас…О, Господи! Мучительная боль охватила кишечник, окатив тело липким холодным потом, но через время все-таки рассосалась где-то у крестца. Отлегло…

Когда дорога стала шире и ровнее, Михаил остановил машину, не глуша двигатель, и оба водителя пошли осматривать покалеченный борт. Стоя возле прицепа, они негромко переговаривались. Михаил говорил спокойно, почти равнодушно, Андрей наседал на него, чего-то требовал. Голос у него был лающий, неприятный. Лариса мучительно прислушивалась, но, кроме того, что речь шла о песке и о деньгах, ничего больше не поняла. Ее вдруг пробрала дрожь от мысли, что дорога через Гремящий перевал еще не окончена, и неизвестно, что ждет впереди. Если так пойдет и дальше, слишком мало шансов доехать до побережья. Впрочем, они могут скинуть песок в пропасть. …Вместе со мной. Андрей убедит Михаила… От этой мысли внутри похолодело. Она подумала о том, что на самом деле ничего не знает о водителях, с таким же успехом они могут быть бывшими уголовниками. Особенно Андрей. Приняв решение, Лариса запоздало рванулась к спасительному выходу, но парни, не обращая никакого внимания на ее порыв, вскочили в кабину, и Михаил, взвинченный разговором с напарником, нервно включил зажигание. Грузовик рванулся вперед; Лара почувствовала себя в ловушке. Закурила снова. Затягивалась глубоко, совершенно не ощущая крепости дешевого табака. Но водителям не было до нее никакого дела, все их внимание было сосредоточено на дороге.

…Посовещавшись, они решили довезти песок до побережья и там продать как можно дороже, благо клиентов было в избытке. Единственное, что их беспокоило, — это состояние машины, которая сильно перегрелась. Бросать свою случайную попутчицу в горах парни не собирались и торопились добраться на место до темноты. Да и ехать стало проще: дорога расширилась и пошла на спуск. Постепенно напряжение рассеялось.

Лариса и Михаил разговорились, и она была удивлена, насколько ей с ним легко. Он шутил, балагурил, с большой нежностью говорил о сыне и жене:

— Вот приеду, пойду с мальцом в зоопарк, давно обещал.

— А вы что, не водили сына в зоопарк?

— Да уже раз двадцать ходили. Но уж больно ему нравится верблюд. Малый стоит и все ждет, когда тот плюнет.

— Ну и как, плевался?

— Ни разу!

— А жена где работает?

— Бухгалтером на АТП. Она и грузовик подсуетила взять в аренду — уже три месяца катаемся за песком.

— Выгодно?

— А куда деваться? Каждый делает свою работу. Я вот без грузовика уже не могу. Подсобираю денег — куплю собственный.

— Он, наверное, дорогой?

— Бэушный подешевле. А отремонтирую сам. Я ведь в нем каждую железку знаю, -  и Михаил любовно погладил руль.

Андрей молчал, глядя в открытое окно, будто его больше всего на свете интересовали крымские пейзажи. Грузовик, не сбавляя скорости и привычно подвывая тормозами, проходил узкий серпантин, словно спешил вырваться на свободу. Еще несколько километров -  и впереди, между покрытыми редким лесом склонами, заблестело, отражая склонившееся к западу солнце, белесоватое море. Вскоре обозначилась долина, и зелеными заплатами легли на пригорках аккуратные веселые виноградники. На душе отлегло окончательно, все в грузовике расслабились и повеселели. Остался последний поворот и не очень крутой, но длинный спуск, за которым начиналось Приветное. Название села Ларисе сказал Михаил, который хорошо знал эту часть побережья. Даже странно стало Ларисе, что все так быстро закончилось и перевал позади. Вот здорово! Доехали все-таки. Надо будет возле моря остановиться и выкупаться… Наверное, Приветное потому так и назвали, что всем, кто проехал эти чертовы горы, оно говорит: «Привет!». Впрочем, зачем я ругаю горы? Мы сами, по доброй воле, пустились на эту авантюру, и, слава Богу, никто не погиб…

Последний поворот -  и широкая дорога, покрытая выщербленным асфальтом, резко пошла вниз, будто оборвалась. Михаил, потеряв бдительность, не притормозил вовремя, и машина неумолимо начала набирать скорость под собственной тяжестью. Он беззлобно ругнулся и привычным движением вдавил тормозную педаль до упора. Грузовик завыл, задергался, но замедлить движение не удалось — сорвались перегревшиеся тормоза. Не помог и ручник. Люди в кабине не сразу поняли, в чем дело, не хотели понимать… Первым сообразил Андрей и тихо сказал:

— Попробуй к обочине…

Михаил слегка повернул руль влево и прижался к обочине, намереваясь замедлить движение на голом грунте, но и это оказалось невозможным: глубокая канава оказалась заполненной гранитными валунами и лежащими навалом бетонными виноградными столбиками с торчащими в стороны прутьями арматуры. Некуда было загонять тяжелый грузовик: споткнувшись о препятствие, он неминуемо должен был завалиться набок и покатиться по склону, калеча заключенных в кабине людей. Лариса, сидевшая между мужчинами, помертвела, резко забилось сердце, нехорошо заныло под ним. Неужели всему конец? Ей вдруг пришло в голову, что за последние пять или шесть часов это уже не первая мысль о смерти. Не может быть! Вот же оно, долгожданное село, только руку протяни… Но эту мысль перебила более здравая: Нет, в этот раз не пронесет! Лишь бы только не больно… И вслед за ней — беззвучный крик, вырвавшийся из онемевшего в ужасе сердца: Но я не хочу умирать! Не хочу! Под ложечкой засосало, во рту стало горько, и где-то под солнечным сплетением образовалась неприятная болезненная пустота, будто женщина уже летела в бездну.

Внизу, в конце спуска, обозначилось неглубокое русло пересохшей после весенних паводков горной речушки. Сразу за ним начинались улочки села, пестрые крыши которого утопали в деревьях. И так мирно, обыденно было там, так хорошо… Михаил, преодолев растерянность, как-то весь подобрался и уверенно направил машину к руслу, намереваясь проскочить его и на пригорке погасить скорость. Другого выхода у них просто не было…

— Переключи скорость, — Андрей понимал, что скорость уже давно переключена и все бесполезно, но нужно было что-то говорить.

— Ни фига. Держитесь крепко, попробуем выехать.

Не так долго летела по этому последнему склону тяжелая машина с прицепом, не так крут был и склон — обычная сельская дорога, по которой каждый день поднимались и спускались трактора и грузовики, особенно во время сбора винограда. Случайному свидетелю показалось бы издали, что грузовик едва ползет. Но это только на первый взгляд, потому что, присмотревшись, можно было заметить, как неестественно подпрыгивают на кочках кабина и кузов, как болтается из стороны в сторону тяжелый прицеп, рассыпая серебристым шлейфом белый песок… Люди в кабине, не отрываясь, смотрели на пологий подъем не более двух метров высоты за высохшим руслом, который должен был их спасти. Сразу за ним начиналась улица. КАМАЗ стремительно пожирал последние метры до переезда; пахло горелым. Все, что мог делать в эти минуты Михаил, это удерживать грузовик на ходу, не позволять ему завалиться в сторону. При этом он негромко ругал, на чем свет стоит, старую колымагу, неспособную повиноваться, когда надо, и его глуховатый голос перекрывал шум и скрежет. Это немного успокаивало.

Андрей, не упускавший возможности продемонстрировать свой шоферской жаргон, на этот раз молчал, и его молчание казалось неестественным и оттого страшным. Инстинктивно нащупывая точки опоры, Лариса всем телом вжалась в сиденье, но, наткнувшись на острый горячий выступ, поранила ногу. Кабина грузовика, к которой она уже успела привыкнуть, вдруг стала неудобной из-за ненужной рухляди: перепутанные провода, лязгающие обшарпанные детали, торчащая в уродливом отверстии искореженная кофейная банка для окурков — все это стало лишним, пугающе недобрым. Лара натолкнулась взглядом на приваренный к панели допотопный приемник в железном корпусе и подумала о том, что о его острый угол легко удариться головой, если произойдет катастрофа. От этой мысли у нее окончательно сдали нервы, и она, как кошка, теряющая равновесие на перилах балкона, вцепилась пальцами с обломанными ногтями в напрягшееся плечо Андрея и прижалась к нему. Тот вздрогнул, будто очнулся, и, не отрывая застывшего взгляда от русла, неожиданно обнял ее и подтянул к себе. Резкий, неприятный запах его тела, тяжесть руки подействовали ободряюще, возникло короткое ощущение полной безопасности. Лариса на мгновение расслабилась, нервно всхлипнула, но в тот же миг передние колеса наскочили на кочку перед спуском в русло, кабина подпрыгнула, словно на трамплине, и этот удар отдался невыносимой болью во всем теле. Лара закричала -  громко и страшно.

Рассыпая песок и оторвавшись от дороги, грузовик перелетел через высохшую речку и, чудом зацепившись многочисленными колесами за грунт, суетливо заполз, словно гусеница, на подъем. Но движение не закончилось. Многотонный прицеп стал уходить вбок, толкая вперед кузов, что-то оглушительно заскрежетало и треснуло. Грузовик с невероятной силой снова кинуло вперед, и кабина, надломившись, ткнулась железной мордой в каменистый склон. Людей, чудом удержавшихся при первом приземлении, бросило на лобовое стекло. Михаил неестественно распластался широким животом на руле, болезненно застонал и, выругавшись, обмяк. Андрей невероятным усилием отшвырнул визжащую от ужаса женщину назад, на спинку мягкого сиденья, но она безвольно, словно набитая песком кукла, снова навалилась на его скользкое от пота плечо. Теряя сознание, Лара увидела, как он, уже не имея возможности сопротивляться силе инерции, всем телом стал падать под сиденье, зацепился виском за угол приемника и замер. На пассажиров дождем посыпалось распадающееся мелкими осколками лобовое стекло… Прицеп вздыбился, выплеснул из себя последнее содержимое и накрыл железным ковшом заваливающуюся набок кабину. Мотор заглох. Еще несколько минут белой крупой продолжал осыпаться на землю сверкающий под солнцем песок, нежно гудел вентилятор. Потом все стихло…

Из дневника: 10 июля. «…Мы с Лялькой забрали ее из больницы к себе домой. Моя Лорелея почти не пострадала, если не считать шрамов на лице, сломанной переносицы и многочисленных ссадин. Михаил отделался небольшим внутренним кровотечением и переломом ребер... А вот Андрей погиб… …Накрывшись пледом, Лара проводила дни в углу старенького дивана, вслушиваясь в тишину. Долгое время мне казалось, что она все еще там, на Гремящем перевале, и я боялась за ее душевное состояние. Но недели через две оно стало меняться к лучшему, и моя красавица потихоньку принялась за наведение порядка в доме. Когда я уходила на работу, она сидела с малышкой и готовила что-нибудь вкусное по кулинарному справочнику. Когда я возвращалась, она не отходила от меня ни на шаг.  После случившегося мы поменялись ролями. Теперь не я, а она нуждалась во мне — в моих советах, уходе, присмотре. Но… как странно  и неуютно становится на душе, когда твой идеал теряет свой фантастический флер. Испытания заставили  Ларису снизойти ко мне, стать нежной и предупредительной, и эта предупредительность тяготила. А однажды она призналась, что завидует моей жизнестойкости и умению во всем находить хоть что-то положительное или, на крайний случай, интересное. Так что, теперь, выходит, и я стала предметом почитания? Вот уж… …Каждый вечер я снова и снова слушаю ее. Она вспоминает подробности, что-то рассказывает по-другому… А глубокой ночью, когда в старом трехэтажном доме становится совсем тихо, я сажусь за кухонный стол, включаю настольную лампу и  записываю все, что запомнилось. Потом связываю написанное воедино, добавляю подробности, вычеркиваю ненужное. Я занимаюсь этим уже почти неделю, и эта неожиданная работа стала для меня  увлекательнейшим занятием…»

Если бы меня спросили, в чем величайшая ценность жизни, я бы ответила: в самой жизни. Все, что случилось с безобидной, домашней Ларисой за один летний день, перевернуло мои представления об этом мире. Смерть для нас — всегда нечто неопределенно далекое и не существующее. Но для тех, кому она на время приоткрывает свое истинное лицо, кажущийся однообразным мир становится ярким, зовущим, желанным, и то, что раньше виделось таким значительным и необходимым, уходит на задний план. Остается сам человек — его дыхание, умение смотреть, прикасаться, ощущать… Остается невыразимая любовь к себе, к людям, к этой земле. Именно так произошло и с Ларисой.

…Смерть очень страшна. В моем представлении она похожа на черную бездонную воронку, в которую постепенно втягивается очередная жертва, и нет никаких сил вырваться из ее засасывающей сердцевины. Я уверена, что человек способен предчувствовать окончание собственной жизни еще где-то далеко за невидимыми границами  этой воронки -  когда она только начинает жуткое коловращение из невидимой точки. Но почему-то не убегает прочь, будто уже загипнотизирован, лишен воли. И слепо ждет, пока смерть не захватит его в свой круговорот трагических обстоятельств. Но так, наверное, бывает не со всеми, а только с теми, кто сам хочет умереть или чей жизненный срок, предначертанный судьбой, подходит к своему завершению. Может, Андрей все время молчал из-за тягостных предчувствий? Все может быть. Благодаря мастерству Михаила машина не разбилась, не считая стекол и прицепа, который раскололся на две части. Не должны были пострадать и пассажиры. И если бы не Лара, Андрей, вероятно, был бы жив — до следующей подобной ситуации. Но, видимо, в тот день смерть выбирала между ними, и этот выбор оказался не в его пользу.

…Что было потом? Развод оформили быстро. Марк навсегда уехал за границу, оформив доверенности на брата, а Лариса осталась свободной и не совсем бедной женщиной. Уже сегодня она пытается смотреть в будущее с надеждой, и, как мне кажется, ей это удается. Скоро Лариса покинет меня. Интересно, станет ли она вспоминать обо мне, когда ее жизнь наладится окончательно?

Эпилог

В это субботнее утро мы проснулись ни свет ни заря. Ночью прошла гроза, и солнце все еще пряталось за набухшими чернотой тучами. Казалось, что вот-вот проливной дождь снова обрушится на раскисший город. Было прохладно, в открытую балконную дверь тянуло свежестью. Сегодня нам с Ларисой предстояло расставание. Сергей, теперь уже ее бывший родственник, обо всем позаботился. Он за короткий срок продал особняк Марка и купил квартиру, перевел остаток денег на ее личный счет, помог устроиться на работу.

В то утро моя подруга с нетерпением ждала машину, чтобы ехать в свое новое жилище, и была возбужденной, веселой. Она приглашала меня с собой, но я отказалась — мне не хотелось видеть своего бывшего мужа. Лара все время говорила о всяких пустяках, обещала не забывать. А мне было нестерпимо грустно — оттого, что в моей серой жизни так ничего и не изменилось. И еще, наверное, оттого, что я Ларе искренне завидовала. У меня было стойкое ощущение, будто пронесся рядом со мной тайфун чужих страстей, слегка опалил горячим крылом и, не позволив ничего разглядеть, умчался прочь, унося с собой и своих пленников, и их тайны, и те радости, которые, наверное, были обещаны и мне. А я как стояла на своем месте, так и осталась. И не сдвинулась моя злополучная судьба ни на шаг. Жаль. После встречи с Марком я все еще надеялась, что Сергей… Отъезд Ларисы ставил последнюю точку в этой истории.

Звонок в дверь возвестил о том, что за моей подругой приехали. Скорее всего, водитель Сергея. Ну что ж, пора и прощаться. Лариса открыла входную дверь:

-  Это за мной…

Я выключила газ, на котором варила кашу для Ляльки, и уже собралась выйти в прихожую, когда в дверном проеме кухни появился он — тот, кого я больше всего на свете мечтала и одновременно панически боялась увидеть, -  мой бывший муж. Да, это был Сергей, брат Марка, отец моей дочери, человек, которого я так и не смогла забыть. Сухарь чертов! Сколько слов я приготовила для него, сколько раз бессонными ночами представляла себе эту сцену… Как из моих ослабевших рук выскальзывает пустая чашка и, ударяясь о пол, разлетается на куски… Как я падаю в обморок, и он подхватывает меня своими сильными руками… Обнимает, тихо произносит ласковые, утешающие слова, гладит волосы…

Поэтому я крепко сжала чашку в руке («какое совпадение!»), тут же нервно поставила ее на грязный, усыпанный хлебными крошками стол и зачем-то вытерла вспотевшие ладони о старые джинсы.

-  Ты?! Так это ты — Ларина подруга? -  его изумление было неподдельным.

Я усмехнулась, стараясь выглядеть невозмутимой:

-  Марк, увидев меня, сказал то же самое… Только еще нецензурщины добавил… Мир тесен, Сережа. Но ты не бойся, мы больше не увидимся. Никогда… Вы мне смертельно надоели. Исчезните из моей жизни. Все! -  Я почти кричала, только крик этот был в моем сердце.

Из прихожей послышался мелодичный голосок Ларисы:

-  Сере-е-ежа, поехали. Я готова.

«Сережа? Какой он тебе Сережа?» О, как я ее возненавидела в этот момент! Он хотел было что-то сказать, но не сделал этого -  только обжег меня взглядом темно-серых глаз и, резко развернувшись на каблуках, исчез в прихожей. Я стояла на месте, пока не хлопнула входная дверь, и только тогда опрометью кинулась к дверному глазку. Бережно поддерживая Ларису под руку, он медленно вел ее вниз по лестнице — элегантный, стройный… «Да, история еще одного развода скоро завершится новым браком, -  с сарказмом думала я, жадно пожирая их глазами. -  Великолепная пара — высокие, аристократичные, умные, холодные… Лариса не умеет любить, она опять выйдет замуж по расчету, но в этот раз, пожалуй, не ошибется». Я почувствовала, что меня опять использовали. Как разменную пешку в игре. «Да сколько же можно быть такой сильной, все понимающей, всем помогающей? Почему, когда этого ждешь больше всего на свете, под руку уводят не тебя, а твою единственную подругу -  вечно ноющую, слабую, беззащитную? Почему всем на меня так глубоко наплевать?» «…Уехать отсюда, уехать навсегда! Куда-нибудь! Не могу больше. Зачем я столько лет думала о нем, все ждала чего-то?...». Я честно пыталась заплакать, но у меня ничего не выходило. Обида клокотала во мне, и не было ей выхода — казалось, что она разорвет меня на части. Мой взгляд остановился на злополучной чашке, и, повинуясь внезапному порыву, я схватила ее и изо всей силы ударила о пол. Чашка разлетелась на мелкие осколки. Я стала доставать из шкафчика тарелки, блюдца, стаканы и била, била их — до тех пор, пока в комнате не заревела от страха Лялька. Это остановило меня.

Медленно опустившись на табуретку, я громко и отчаянно зарыдала. Что лукавить: с тех пор, как я встретила Марка, я ждала встречи с бывшим мужем каждый день -   надеялась, что Марк скажет Сергею обо мне, что Сергей захочет проведать после больницы Ларису и случайно увидит меня. Чего я только себе не нафантазировала! Но действительность оказалась простой и жесткой. Лариса ни разу не проявила инициативы «познакомить» меня со своим бывшим родственником — уезжала к нему сама, сама и возвращалась. Наверное, посчитала меня слишком простоватой для их «семьи». Бог ей судья.

…Наревевшись вволю, я успокоила хнычущую дочку, собрала битую посуду и начала уборку. Сдаваться я не собиралась. «Жизнь сегодня не заканчивается, и ни одной мысли не будет больше о прошлом. Хватит! Пора подумать и о себе! В конце концов, никто не виноват в моих неприятностях. Марк по заслугам получил сполна. А Сергей… А что Сергей? Муж, который объелся груш…». Я делала все неистово, чтобы устать, вымывала углы так, будто с завтрашнего дня собиралась начать новую жизнь. Да так оно, в сущности, и было. Ничего не должно остаться ни от Ларисы, ни от Сергея, ни от прежней жизни. Даже воспоминаний. «В церковь пойду… У бабки заговорю… Придумаю что-нибудь!»

…К обеду рассеялись тучи, выглянуло солнце, стало парко и нехорошо. Но все равно мы с Лялькой (и все-таки у нас семья!) собрались и пошли в город гулять. Ели мороженое, катались на качелях, смотрели на зверей в зоопарке, проведали верблюда. Я рассказала дочке о маленьком мальчике, который очень хотел посмотреть, как этот верблюд плюется. Причем сразу об этом пожалела — моя Лялька тут же захотела это увидеть. Оторвав ее от верблюда, мы пошли кататься на чертовом колесе, и великолепный вид зеленого, вымытого дождем города немного развеял грустные мысли. Но заноза, не утихая, саднила в моем уставшем сердце. Я боялась новой бессонной ночи.

Вечером, когда заходящее солнце заглянуло в чистые окна моей комнатушки,  раздался звонок, от которого я вздрогнула.

-  Это тетя Лариса, она мне обещала подарок! -  Лялька радостно запрыгала возле меня, и я, досадуя на то, что вернулась та, кого я меньше всего хотела бы сейчас видеть, устало направилась к двери. Мои ноги будто налились свинцом, а сердце окаменело. «Боже, я не выдержу ее счастливого вида!» -  вздохнула и, не посмотрев в глазок, раздраженно щелкнула задвижкой.

На пороге стоял Сергей…


Свернуть