25 марта 2019  21:11 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэты Петербургa

 
 
Валентина Федорова
 

Валентина Ивановна Федорова родилась в г. Ленинграде 11 августа 1936 года

В 1962 году окончила с отличием Институт живописи, скульптуры и архитектуры (Академию Художеств) им.И.Е.Репина. Кандидат искусствоведения. Стихи пишет с юных лет. В  начале 1960-х гг. литературовед и доктор наук В.А.Мануйлов познакомил  её  с руководителем литературного объединения при ДК "Первой пятилетки" Глебом Семеновым. Там Валентина Ивановна занималась несколько лет вместе с такими поэтами и известными в литературном мире деятелями, как Яков Гордин, Татьяна Галушко, Александр Кушнер. Свои стихи, поэмы, воспоминания в стихах Валентина Федорова читала на творческих вечерах, но нигде не публиковалась.

Уже более полувека  работает в Государственном Эрмитаже, Сначала – в научной библиотеке, ныне работает в Отделе истории русской культуры, имеет почетную и важную должность – Хранителя древнерусских манускриптов.

Пишет работы о русском искусстве, истории Зимнего дворца. Имеет монографию о выдающемся русском художнике В.В. Матэ и его учениках. Как выяснилось, неопубликованное поэтическое творчество автора объемно, знания глубоки, и нет необходимости говорить о незаурядном интеллекте Валентины Ивановны.

Её поэзия говорит сама за себя. Поражает, что и в достаточно зрелом возрасте поэтесса сохраняет удивительную свежесть и богатство чувств, самоирония, что роднит её с созданным ею образом лирической героини.

Редакция журнала, надеется, что неизвестное широкому кругу поэтическое творчество Валентины Ивановны Федоровой найдет своих почитателей.

Материал подготовлен отв. редактором отдела "Поэзия" Жанной Бурковской

 

ГЛАГОЛ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ


Если равная любовь невозможна

Пусть любящим больше буду я.

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток.

Уистон Хью Оден.

один из величайших английских поэтов ХХ века


ПРИЗНАНИЕ


Пока живу – пишу, пока дышу - пишу,

Во след карандашу, перу или планшету,

Пока во мне горит, пока во мне звенит

Тот голос, что во сне диктует до рассвета,

Я буду на земле, на камне, на траве,

В июне, в декабре писать страницу эту.

И карты разложу, и сердцу прикажу

О том, чем дорожу, всему поведать свету.

 

***

Ниспосланная небом

благодать

Ко мне несмело иногда заходит,

Садится рядом,

тонкую тетрадь

Под локоток подсовывает,

водит

Пером гусиным – учит мастерству!

И, где-то раздобыв на то чернила,

Подталкивает,

шепчет торопливо,

Чтоб я склонилась к белому листу.

И чтобы строки

стройно полились,

На этот девственный

неоскверненный лист,

На миг мне ставший

мукой и отрадой,

Подсказывает буквы ряд за рядом.

Шуршат листы под легкою рукой

И свет нездешний

на меня нисходит,

Стремительно стихи

на ум приходят

И льются полноводную рекой.

И нет на свете

выше тех минут,

дарованных,

случившихся как чудо,

И буду жить на свете я,

покуда

Мои стихи со мною не умрут.

 

ЭРМИТАЖ


Этот город мне и отец, и брат –

Окаем земли в океане воды –

И стучит мое сердце с ним, как набат

В унисон, как набат судьбы.

Во дворце моем мне давно знаком

Каждый выступ, изгиб, проем,

Мы давно состарились с ним вдвоем,
Мы давно на земле живем.

По утрам стареющею рукой

Осторожно касаюсь колонн

И в ответ как будто вздыхает он,

Простираясь по-над рекой.

А когда минуя арку ворот

В сотый раз растворяюсь в саду,

Забываю о том, что все это пройдет

И однажды в него не войду.

15.04.13.


АНГЕЛ


Шелест крыльев твоих за спиной,

За моей спиной шелест крыл,

Шестикрылый мой Серафим,

Ангел мой!

О, пожалуйста, не исчезай,

Даже если ты просто сон,

Этот миг для меня продли,

Ангел мой!

Ты отрада моя теперь,

Мой спасительный оберег,

Мне судьбою данный навек,

Ангел мой!

май 2013


СЮР ИЗ ПРОШЛОГО


В хрустящей колючей пачке

И я быть могла балериной

Хрупкой и страшно невинной

В гулких и пыльных кулисах,

Там где живут актрисы

Всех погорелых театров.

Моя романтичная мама

О том не предполагала,

Что рухнут мечты в одночасье

На счастье иль на несчастье,

Но дочке не быть на подмостках

У рампы в мишурных блестках.

Луна. Хлороформ. Палата.

Интерны в белых халатах.

Разрезанный кролик проснется?

Жива. Значит все обойдется.

Что ж ноги ноют от боли –

Пуанты в крови от мозолей?

 

ФОНТАНКА


Этот дом был нашим гнездом,

Нашим лежбищем был этот дом,

И, казалось, только вдвоем

Мы в нем были.

Два окна, четыре стены,

Как зеницу, хранили мы,

Все, чем в нем дорожили,

Что ценили.

Нам дарил каждый день наш дом

Королевский вид за окном –

Крест, парящий

над шапкой собора,

И в лазури волны

Часть церковной стены,

Отраженье колонн притвора,

Мост, гранит, парапет

и немеркнущий свет

тех ночей, когда мы любили.

Догорает закат,

сорок пять лет назад

в этом доме с тобою мы жили.

18 мая 2013


…ВОСКРЕСИ НА ЗАПЯСТЬЕ МОЕЙ РУКИ

ЗАГОРЕЛУЮ РУКУ ТВОЮ…

АНАПА


Словно было все это вчера:

И густые, как мед, вечера,

И рассветы у кромки воды,

И песок золотой, и следы

Твоих ног загорелых, стальных.

Может быть, до сих пор

Кто-то помнит у моря о них?

И завидует нам, молодым,

Безрассудно влюбленным, хмельным?

Сладкий мед вечеров…Там без слов

Мы пьянели от звуков и снов

Наяву, но тогда уже знали,

Что все будет, как загадали,

И хоть к нам не воротятся вновь

Те следы на песке, но любовь

Наша станет, мы знали, огромной,

Бесконечной,

Бескрайней,

Бездонной.

 

***

Ты был прекрасен и строг

Царь мой, мой друг, мой бог.

Могла у твоих бы ног

Лежать до скончания дней.

Но нет еще той доски,

Мне рядом не лечь под ней,

Не утолить тоски –

Сколько елей ни лей,

Сколько ни береди

Чувства – не разбудить

Прежнего, и в груди

Вздоха не возродить,

И не разнять рук,

Переплетенных тел,

Как колокольный звук,

Стон в небеса улетел.

Нет тебя больше, нет,

Нет, не вернёшься вспять

Сколько же ждать лет,

Чтобы твоею стать

Там, где земной предел,

Там, где опять ты мой?

Как же, скажи, ты посмел

Сделать меня вдовой?

 

***

Между нами тысячи верст
Сотни лет, и весен, и зим.

Там, где мой на земле след,

Он не станет больше твоим.

Нет, не будет с тобой пути,

Как не рвется к тебе стон,

Сопричастности не найти

И нельзя перейти рубикон

Из семидесяти лет,

Из семидесяти зим.

Твой единственный в мире след

Никогда не будет моим.

 

***

Он был. Он был. Смеялся и творил.

Учился сам. Сам многому учил,

Влюблялся и горел, и пел, и пил,

Прекрасных песен много сочинил

И многих женщин ими покорил,

И не одну из них с ума сводил,

Стихи им посвящая – так он жил.

Он был. Он был. Но из последних сил

Он не признался, не проговорил,

Что мной гордился, жизнь мне посвятил.

Боготворил. Жалел. Терпел Любил.

 

***

Он не придет. Он больше не придет

И ключ его не хрустнет, не спугнет

У двери пса, дремавшего в ночи,

Он не придет. Он больше не придет,

Безмолвными лежат его ключи.

Не улыбнется и не позовет

В который раз прочесть его стихи,

Хоть три строки, хотя бы две строки.

Закрыты книги. Смолкли DVD.

Ну, что же ты, скорее приходи,

Мне без тебя немыслимо одной!

Молчит. Он под землею, мой родной.

 

***

Проходит все. Печальное былое

Хранит душа, не в силах превозмочь

Утраты боль, когда нас было двое.

Теперь одна. Одна и день, и ночь…

Не думала и не предполагала,

Что так прервется наш с тобою путь.

Все вспоминаю, с самого начала

И не могу ни в чем нас упрекнуть.

Измены? Но как можно без измены,

Как обойти вниманьем яркий мир?

И я любила истово, без меры

И для меня он был всегда кумир.

Но есть на свете истина, которой

Знакомы всем известные слова:

Не сотвори кумира, ибо скоро

Познает каждый, как она права.

Нет праведников. Грешники мы в мире,

В пылу страстей, готовые рискнуть,

Развеять все, рвануть на все четыре,

Но разве можно разум обмануть.

Обманываясь, обольщаясь, снова

Горела я, курила фимиам

Тому, кого всегда была готова

Простить, понять и оправдать всех дам,

Которым пел он песни, забывая,

Что сочинял их в юности моей.

Все кончено. Но сердце изнывая,

Хранит обиду через сотни дней.

ОДИНОЧЕСТВО

Без тебя житье – одна маята:

чернота, немота, пустота.

И слова, как в пропасть,

слетают с листа – как в падучей –

с пеной у рта.

Вопреки рассудку и вопреки

Окаянной правде – молю:

Воскреси на запястье моей руки

Загорелую руку твою!

И дыханье твое у виска мне верни –

Без него мне трудно дышать.

Но текут монотонные годы и дни,

Ни один не воротится вспять...

 

***

Известно всем и ведомо давно,

Ничто бесследно в мире не проходит

И, если человек от нас уходит,

Его душа нетленна все равно.

Кладбищенского поля полотно

Хранит огонь несбывшихся свершений,

Дерзаний, помыслов, стихотворений,

То, что свершить уже не суждено.

Закрыты двери. Спит любимый пес.

Все прошлое под тяжестью потери

И нет ответа на немой вопрос:

Кто и когда откроет эти двери?

 

ЦВЕТАЕВОЙ


Твои слова, такие же, как эти,

Что я пишу,

Твоя душа из тысяч на планете,

Чем я дышу,

Со мною в лад, как я могу и смею

с собой ровнять?

И эту высоту, и эту смелость,

и эту прядь

твоих кудрей упругое сплетенье,

нечеткий след

на карточке, поблекшей от свершенья

твоих ста лет?

Всегда сама, всегда с тобой сверяла

И боль и стон,

И окончание, и новых дней начало,

И в унисон,

В тревожном безысходном упоенье

и день, и ночь

Писала я тебе стихотворенья

Гнала я прочь

Предчувствие того, что не минует,

Когда приму

Тот сладкий миг, последний, от рожденья,

Когда умру.

 

ВОСПОМИНАНИЕ О КРИТЕ

ПЕЙЗАЖ


Когда луч солнца ласковит волну,

И та, сверкая белым опереньем,

Благоговея, в страстном упоенье

Свою прохладу отдает ему,

Когда у горизонта облака

Ложатся на вершины гор далеких,

У края мола мальчик одинокий

Как драгоценность держит горсть песка.

 

ОСТРОВ КРИТ


Этот край придумали боги

Посейдон, Артемида, Зевс,

Этот берег песчаный пологий

И сверкающий купол небес.

Островов каменистые глыбы –

Ожерелье у трех морей,

Где в глубинах резвятся рыбы

И беснуется ветер Борей.

 

МОНАСТЫРЬ СВЯТОГО НИКОЛСА


Православных лики икон

Греческих, храни их боже!

Здесь святые будто строже

И смуглей.

Здесь в горах монастыри

Высечены на вершинах,

Путь тернистый к ним и длинный

Меж ветвей.

Заросли. Тропа витая.

Россыпи камней.

Море волнами играет

И светлей

На душе, как будто в мире

Всюду благодать.

День последний. Воскресенье.

Надо улетать.

27.09-11.10.13.


В САНАТОРИИ


Остывающий день, догорающий,

Оставляющий длинные тени,

Запах прелых цветов, проникающий

Из кустов отгоревшей сирени.

Под ковром пестротканым кленовым

Затерялась садовая тропка

И сквозь ветви сверкнул бирюзовый

Плат небес чистейшего хлопка.

 

***

И на земле и в мыслях благодать,

Светло и чисто. Снег ли в том виною

Или лежащая безмолвно предо мною

Неначатая белая тетрадь?

И все могу, и нет налета лет,

Их патины к чертам неумолимой,

И вновь я молода, и вновь любима,

И зеркалу приятен мой портрет.

И как тогда, дотронувшись слегка

Пером до разлинованной бумаги,

Исполненная дерзостной отваги,

Во след строке чертит строку рука.

А за окном звенит капелью март,

Холодный лик зимы, увы, не вечен,

Колючими лучами изувечен

Сникает снег, ручьям давая старт.

Зима, за все тебя благодарю –

За снег, за свет, за инея прохладу,

За умиротворенность, за отраду,

Ниспосланную по календарю.

Да будет мир мой белым целый год,

И целый век, и чтобы ни случилось –

Вернись зима, пошли мне эту милость,

А я воздам с лихвою в свой черед.

 

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АНАПЕ

1

Тяжелые темные тучи

Спускались к морю все ниже,

Чтоб лучше увидеть сосны

С высоким и стройным станом,

Стоящие у побережья.

Деревья встречали их шумом,

Ликующим и манящим,

В предчувствии сладкого ливня

И гулких раскатов грома.

Они понимали друг друга

И знали все друг о друге

С рождения. Им казалось

Так будет всегда, но однажды

Гроза, проходя по склону,

Не встретила стройных сосен -

Их просто бесстрастно убили

Холодные лезвия стали.

О, как они мир любили!

Особенно эти ливни.

За что их сгубили?

2

У пирса в песчаной лагуне,

Где лодки, как рыбки, грудой,

Облитые солнцем, как медом,

Приникли боками друг к другу,

Ее он заметил однажды,

Сидящей на камне влажном,

В поношенных шортах, босую,

Нескладную и смешную.

Она стала сниться ночами

Ему с босыми ногами.

Но, сидя на камне причала,

Она не его встречала,

А смуглого парня с баркаса –

Матроса первого класса…

Потом – было все на свете:

Измены, влюбленности, дети,

И старость уж не за горами…

Но снится, как прежде, ночами

Девчонка с босыми ногами…

Что делает с нами море…

3

Горячее рыжее солнце

Лениво спускалось к морю,

Лаская прощальным взглядом

Вершины далеких гор,

Стихали соленые волны,

Усталые теплые волны,

Разглаживая побережья

Упругий песчаный ковер.

На нем копошились медузы

Рачки и морские улитки.

Они доживали последний

Свой час на прибрежной мели,

И лишь за далеким утесом

У самого горизонта,

Алея в лучах заката,

Шли белые корабли.

По самому краю мола

Брел тощий рыбак угрюмый,

Прихрамывая и сутулясь

Он жалкий улов свой нес,

А рядом устало понурый,

с изъеденной морем шкурой,

брел старый его товарищ,

мохнатый и верный пес.

Когда–то он был красивым,

с блестящей лоснящейся гривой,

В подпалинах шоколадных,

Веселый и озорной.

Когда-то с хозяином плавал

В густые далекие плавни

И сон его чутко хранил он,

Когда засыпал тот хмельной.

А годы летели мимо

Безжалостно, неумолимо,

Казалось, так будет вечно

И жизнь никогда не пройдет,

Но старость внезапно подкралась,

Как много им вместе осталось?

Кто может на то им ответить?

Кто раньше из них уйдет?

Так думал старик, а ветер

Нес с моря для них прохладу

И жарко вздыхал идущий

По влажному молу пес.

Они уходили все дальше…

И вряд ли кто-то на свете

Когда-нибудь смог бы ответить

На этот простой вопрос.

4

Он не был морским офицером,

Он даже матросом не был,

Но больше, чем синее небо,

Любил он Черное море,

Которое знал с пеленок,

Когда его старшие братья

Учили его не бояться

Укусов медуз прозрачных

и ласковых ласт дельфинов.

Когда они дружно учили

Его подводной охоте,

И вряд ли где-то на флоте

Он знал бы о море больше,

Чем дома. И был он счастлив

Еще пацаном безусым

Таскать их улов на кукане –

Тяжелых упругих кефалей,

Добытых в морских глубинах.

А к ночи из бочки винной

Отец наливал изабеллу,

Прекрасную изабеллу -

Душистый нектар богов.

И братья садились рядом

И пели веселые песни,

И знала тогда вся округа,

Что славный был нынче улов.

А там, на горячем мангале

Шипели дивные шкары,

И сочные баклажаны

Теснили масляный плов,

Звенели с вином стаканы,

Блестели глаза и зубы,

И в сердце трубили трубы,

И это был крови зов.

А он, улыбаясь, плакал

И к морю бежал, и плавал,

И не находил ответа,

Откуда та боль в груди?

А море над ним смеялось

баюкало и шептало,

что все на земле проходит,

и главное впереди.

Полвека прошло, а море

Все также шумит у мола,

Все также неумолимо

В глубины свои зовет,

Зовет его Черное море,

Родное Черное море,

Прекрасное Черное море

Тоскует о нем и ждет.

 

СОН


На краю скалистого берега,

Что спускается к Черному морю,

В ветхих джинсах к полудню пьяный

С повидавшей виды гитарой

Он рассеянно смотрит на волны,

Уходящие к горизонту

В мириардах чешуек солнца,

И задумчиво в три аккорда

Усмиряет мятущийся норов

Всех душевных своих метаний.

Где-то там, у подножья дети

Копошатся и старый невод

Разбирают, сгребая в сети

Свой улов, а ветер попутный

Гонит лодки под парусами,

Что плывут по воде, будто сами,

И никто будто их не гонит.

Замолкает его гитара,

Он спускается с нею с обрыва

К теплым влажным прикосновеньям,

Что любимы с самого детства.

Этот мир ему дан в наследство

От отца и двух старших братьев,

Это то, что всего дороже.

Опускается солнце за тучу,

День проходит не самый лучший,

Но корить ли его? Не стоит

Будь, что будет, и он спокоен.

Проходя по песчаному молу

Покупает рыбешку, что дети

Выбирали из невода утром –

Ничего нет слаще на свете,

чем прозрачная барабулька,

Королева южных застолий

В перламутровом оперенье.

Он идет, предвкушая вечер

Упоительный и горячий

За столом у хатки с жерделей,

Где висят янтарные гроздья

Поспевающего винограда.

А на черном и низком небе

Разлетятся звезды, и месяц

Будет долго считать монеты

У него в дырявом кармане…

И он снова возьмет гитару.

А его любимая мама

Улыбнется и сядет рядом.

…Просыпайся, иди за машиной,

Опоздаем на службу, милый.

 

***

Ирене

Заруби себе на носу, ты – полячка!

Говорила тебе строгая мама.

Ты ходила с гордо поднятой головой

И слыла среди нас гордячкой.

И браслеты носила с раннего детства

В серебре бирюзу, лунный блеск опала,

Ну, а тех, в ком мало было шляхетства,

К себе на дух не подпускала.

Больше жизни любила моря волну,

Его жаркое опахало,

Каждый год зимой улетала к нему

И часами его рисовала.

Не один в твоем сердце оставил след,

Но с годами стираются лица.

На столе карандашный Эмиля портрет

И любимый этюд Матисса.

 

***

Th.C.

Вдалеке от аббатства,

грызущего небо клыками,

Где столетьями Темза

Закована в мрачный гранит,

И вдали от Гайд-парка

с его вековыми ветвями

На окраине дом твой стоит.

В нем живешь ты давно

И, обычно с лучами рассвета,

пробираешься в сад

с недопитым бокалом вина,

Оживают цветы,

в предвкушенье грядущего лета,

Просыпается мир ото сна.

Диск луны в вышине

догорает и медленно тает,

покидая с зарей небеса,

И на каждом листочке

упругою каплей сверкает,

Словно жемчуг, ночная роса.

Тебе дороги эти

короткие ранние миги,

Из далекого детства

они навевают привет,

И ты снова похожа

на юную девочку Твигги

В двадцать лет.

 

***

Th.C.

Ты Ему еще не сказала «нет»

И пока не сказала «да»,

И теперь не милы тебе мир и свет,

Без Него не милы навсегда.

Ты со Стингом готова волчицей выть,

И зубами грызть телефон,

Навсегда без Него нет и смысла жить,

Потому что не рядом Он.

Нет отрады от книг и от сигарет,

От вина утешенья нет.

Луч луны по стене

Воровато скользит,

Где Его акварельный портрет.

31.05.13

 

***

G.H.

Он ведь даже когда-то не мог представить,

Что когда-нибудь будет готов оставить

Эти кущи цветущей звенящей, поющей Жизни,

Где озера рыб золотых и ограды

Из кустов можжевельника, и где отрада

В звуках музыки, в стопках книг,

В эксклюзивных дисках.

И он мог жить так долго,

В этом темном огромном просторном доме

Никого не подпуская к себе близко,

Ничего не желал, кроме

Одиночества и ночных бдений,

Позволяя, ну, разве что иногда себе прочитать

Пару стихотворений.

Но однажды увидел ее совершенно случайно

И тут вспомнилось все моментально,

Как в далекой юности встретил ее когда-то

То ли на треке,

То ли в залах Британской библиотеки.

И душа его обомлела

И уже никакого не стало дела

До других обстоятельств и посягательств

На его тело,

На его одиночество.

И ему захотелось,

Чтобы сердце гулко забилось и вдруг запело,

Чтобы день постепенно вливался в вечер,

А ночью,

Чтоб он видел её всегда рядом с собой

Воочию.

И как ни было бы на земле и уныло, и сыро,

Как вокруг все бы ни было мрачно и сиро,

У него теперь были

Часы откровенья,

Не похожие ни на какие

Иные мгновенья.

Что б она ни творила с ее челкой и норовом,

Убегая в ночи, бросала: «До скорого»…

И не мог он дожить до этого «скорого»,

О, как трудно же было дождаться! –

В сплин впадать начинал, пить, метаться.

Но забывал обо всем, если вдруг она снова

заходила под вечер и, не говоря ни слова,

Обнимала, дразнила его, хохотала

И всегда ему этого было мало.

Сам в себе удивлялся такой перемене,

Раньше мыслями не занимал себя об измене,

Поддавался тотчас же любому соблазну

И могла залучить его – любая и сразу,

Но не дольше, чем до того, как остынут

Капли пота… и тотчас же сгинут

Звуки, запахи… Ты, отодвинув

От случайного тела свое пространство,

Уходил. А того, что зовут постоянством

Не имел долго он в своем лексиконе,

Кроме разве что вина, книг, сигарет,

И кроме

Откровений с другом до полуночи,

Это было всегда дорого ему очень.

Правда, был и крикет – одно увлеченье –

Им до дрожи болел, до умопомраченья.

Но и с нею он даже, увы, не оставил

Увлеченья любимого, вскоре заставив

Привыкать её – нет, не к не пагубной страсти –

К этой легкой, скорее, напасти.

Так текли эти дни…

Не заметили миг,

Как друг другу стали больше вы удивляться,

Как друг другом вы начали наслаждаться,

И, во всем потакая друг другу, стараться

Не нарушить тот хрупкий союз,

Как уже берегли до беспамятства хруст,

Возникающий

от сплетения рук,

Нарастающий звук от губительных уз,

Обжигающий

Ненасытный пожар,

Пожар уст.

 

***

С юных лет я любила прерафаэлитов

и в мой дом дверь всегда была

настежь открыта

для пижонов – друзей

богемного ранга,

кто со мной танцевал

буги-вуги и танго,

с кем дружила, кокетничала,

флиртовала,

чьи читала стихи

и сама их писала,

с кем курила, пила

мукузани и виски,

с кем ходила в кино

и слушала диски,

кто меня понимал

с полуслова и взгляда

и мне большего в жизни

было не надо.

Но однажды случилось

нечаянно это –

Догорало анапское

знойное лето:

Пляж, горячий песок,

солнце, дюны, лагуны,

Море, звезды, гитары

зовущие струны,

Крови ток от соблазна

соприкосновений

И от взглядов, дарящих

головокруженье.

Никогда б не узнала я,

что так бывает –

Что отдельно от тела

Душа улетает

И Высоко и гулко

И нет на земле

Лучших дней и ночей,

предназначенных мне.

За полвека

на жизненном склоне

нет и не было лучше,

кроме

этих глаз, этих губ,

этих рук,

наслаждений часов,

минут мук.

Вряд ли кто-то

на этой планете

был счастливей меня

на свете.

 

ОТРАЖЕНИЕ


(солдатам срочной службы посвящается)

Если б вдруг мне сегодня сказали,

Что я буду стоять на вокзале,

В полутемном прокуренном зале

Средь бомжей и странных старух,

Обо всем позабыв, в изумленье,

Любоваться твоим отраженьем

На витрине, в скопище мух,

В отвратительной, привокзальной,

Неуютной, грязной едальне,

Где карманники в час этот ранний,

Словно алчные крысы снуют.

Ни за что не поверила б в это,

Но так было! Запомнилось лето,

И твое отражение это,

И вокзальный чужой мне люд.

Преднамеренно или случайно

Оказался ты в этой едальне,

В захолустной провинциальной –

Поезд мой направлялся на юг –

Ничего о тебе я не знала

И в дальнейшем не предполагала,

что судьба так со мною играла

и с тобою, мой милый друг.

Ты старался вспомнить то лето,

Тот вокзал, захолустье это,

Но, конечно, меня при этом

ты не мог даже видеть тогда.

Я пол века тебя любила,

Ничего про тебя не забыла,

И что ТО отражение было,

Я запомнила навсегда.

 

***

Т.Ж.

Ты вновь стала девочкой в сорок лет,

Решила начать все сначала,

Как будто нашла свой счастливый билет,

Подвоха не замечала.

Тебя ослепила его доброта,

Галантность его обхожденья

И не напускная его простота,

Один – с твоим – день рожденья.

Идальго. Жаркая южная кровь.

И ты для него готова

Отдать всю себя, все свое – за любовь,

За нежное, сладкое слово.

А вдруг это тонкий холодный расчет?

Как можно это проверить,

Когда в тебе с сердцем душа поет,

Всему готовая верить?

Что ищет он в нашей холодной стране,

Живущей в вечных раздорах,

В снегах и в бездонной озер глубине,

В церквах наших, в наших соборах,

В прекрасных и проклятых Соловках,

В заброшенных сельских погостах,

Всегда переполненных людом Крестах…

Ты думаешь, так это просто,

Он может привыкнуть к твоей земле,

Навеки с тобою остаться?

Так хочется этому верить мне,

Так страшно разочароваться.

 

***

Б.Ф.

Ты, может быть, сейчас в той вышине,

К которой все мы мысленно стремимся,

Куда взойдем, уйдем иль растворимся,

Ты, может быть, там помнишь обо мне?

И ждешь меня, и знаешь тот порог,

Который нам отмерян за пределом?

Скажи, каким там занят, милый, делом,

Какой Всевышний дал тебе урок?

Кто ближе всех с тобою там, скажи,

Родные братья, юности подруги?

Какой перед тобою мир открыт,

И чем ты заполняешь там досуги?

Где этот свет, в котором нынче ты -

Безгрешный, идеальный, бестелесный?

И есть ли он иль это все мечты,

Мои мечты о царствии небесном?

 

***

Б.Ф.

Если прежде он мог бы жить

Где-нибудь, с кем-нибудь – неважно,

Он мог быть шерифом отважным

Или пастырем мог он быть,

Капитаном на корабле

С черным Роджером под парусами,

Или пахарем на земле,

Иль гусаром с лихими усами.

Как мечтал он в детстве своем,

Кем мог быть или стать на свете,

Но в двадцатом мы веке живем

И давно стали взрослыми дети.

Умер он, но хотел, чтобы все

Дольше жили на этой планете.

Орден мужества в кабинете

У него лежит на столе.

 

СУМЕРКИ


Час, когда наступает чарующий

Тот недолгий миг на земле,

Мириады огней дарующий

В ослепительной вышине,

Когда нехотя день убывающий,

Запахнувшись в вечерний плат,

Отступает во мглу, мечтающий

На рассвете вернуться назад,

Когда тени длинней и таинственней,

И ночные слышны шаги -

Он мгновение, он единственный,

Ты его навек сбереги.

Все, что было, не повторяется,

Может быть он последний твой.

Уже поздно, уже смеркается.

Жизнь кончается, милый мой.

 

ОПТИМИСТИЧЕСКОЕ


Пока живу – здесь все вокруг мое:

Леса моря, овраги, горы, реки,

Что создано однажды и навеки

То, что зовется – наше бытие.

Исчезнет все, как только судный час

Придет ко мне, и я глаза закрою,

Погибнет этот мир передо мною,

Когда вздохну в последний самый раз.

Все эти мысли мы в себе храним,

Мы на пороге своего заката

Живем сознаньем, что душа крылата,

Но что конец всему неотвратим.

И все же не умрем мы навсегда,

И все-таки ТАМ что-то происходит –

Когда друзья навек от нас уходят,

Мы голоса их слышим иногда.

Останутся и через сотни лет

Леса, моря, овраги, реки, горы…

На самом дне у ящика Пандоры

Все теплится надежды хрупкий след.

 

Свернуть