12 декабря 2017  12:01 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Сценарии

 

С. Цвигун

Фронт без флангов.


1

Порывистый ветер срывает с деревьев, израненных осколками снарядов, багрово-желтые листья. Они мечутся, стараются подняться повыше, будто страшась еще дымящихся глубоких воронок, ярким шуршащим ковром устилают лесную дорогу, по которой устало бредут красноармейцы. У многих сквозь торопливо наложенные повязки из бинтов, из пропотевших рубах просачивается ярко-красная кровь.

В одиночку и мелкими группами из чащобы на дорогу выходят все новые и новые бойцы, на ходу, молча пристраиваются к нестройной и растянувшейся колонне, словно бесконечной.

И кто только не объединился тут стихийно! Здесь и пехотинцы, и кавалеристы, и танкисты, и артиллеристы, тянувшие несколько пушек. Даже чернеют бушлаты моряков. Как моряки попали в эти места, далекие от любого моря, и не поймешь!..

Впереди колонны шагает майор. Он высок, широк в плечах. Настороженные глаза глубоко запали. Черная бородка оттеняет побледневшее и похудевшее лицо. Из-под командирской фуражки видны густые черные волосы, о которые гребень сломается. На висках отчетливо проступает седина.

За широким ремнем, слева, маузер без кобуры, справа – две гранаты-"лимонки".

На гимнастерке орден "Знак Почета". Гражданский трудовой орден.

По выправке майора можно уверенно сказать, что в недавнем прошлом он был человеком сугубо штатским, что военную форму заставила его надеть война.

…Они три дня кряду отбивали одну атаку за другой. Горели фашистские танки. Валилась под огнем пулеметов, винтовок вражеская пехота, но тут же появлялись другие автоматчики в серо-зеленых шинелях, и казалось, все поле кишмя кишело ими. А бойцов оставалось все меньше и меньше, кончались боеприпасы. И вдруг атаки прекратились: враг выискал в обороне уязвимое место и обошел их с севера и юга.

Теперь майора Млынского мучил один вопрос – по отзвукам канонады определить, сомкнулось ли кольцо окружения?

Когда вышли на широкую поляну, майор посмотрел на часы, потом на шагавшего рядом уже не молодого лейтенанта, сказал:

– Передайте по колонне: привал.

– Слушаюсь, товарищ Млынский.

Лицо майора покрылось легким румянцем, в голосе почувствовалась строгость.

– Товарищ лейтенант, у меня есть воинское звание, потрудитесь на приказания отвечать по уставу.

Лейтенант смутился.

– Товарищ майор, разрешите выполнять приказание?

– Выполняйте! – И громко, чтобы слышали подходившие к нему командиры: – Не обижайтесь, лейтенант. Это установленный порядок обращения в армии. С него нанимается дисциплина, а дисциплина на войне – это первое условие победы. Впереди у нас тяжелые испытания.

– Слушаюсь, товарищ майор!

Колонна растеклась по поляне. Красноармейцы устало опускались на пожухлую траву, некоторые сгребали ногами в кучки опавшие листья и, едва коснувшись их головой, засыпали тяжелым, но чутким сном, каким спят фронтовики, готовые в любую минуту вскочить по тревоге, будто и не спали.

Сержант Рогулин ощупал вещевой мешок, прежде чем его развязать. Извлек из него все, что там было из продуктов, – несколько черных сухарей. Бойцы его взвода нетерпеливо ждали, когда сержант разделит сухари. Рогулин, используя пилотку как тарелку, разломил над нею сухари, поделил крошечные кусочки с той точностью, честностью, к которой особенно приучает фронтовая дружба.

Млынский окликнул стоявшего неподалеку политрука Алиева.

Хасан Алиевич Алиев прошел с ним, с его батальоном страдный путь от самой границы. Это был кадровый политработник, уроженец Баку, сын рабочего нефтяных промыслов, молодой еще человек, удивительно спокойный и ровный, несмотря на южную кровь. Правда, иногда она сказывалась, и тогда сам Алиев стремился сдержать себя. Высокого роста, не худой, он был легок на ногу и вынослив, как может быть выносливым человек, натренированный во многих походах.

– Товарищ политрук, – обратился к нему Млынский. – Прошу собрать бойцов нашего батальона. Мы с вами знаем их. Видите, – показал он на красноармейцев, – люди измотались донельзя. Нужно выставить надежное охранение. Задание ясно?

– Задача ясна, товарищ майор! – четко ответил Алиев, тактично дав понять, что Млынский опять выразился по-граждански.

Млынский понял, улыбнулся. С Алиевым у него давно установилось взаимное понимание. По молчаливому соглашению он охотно принимал его советы как человек, еще не совсем привыкший к армейской жизни, к военной терминологии.

– Учел, Хасан Алиевич: не задание, а задача.

Улыбнулся и Алиев и пошел отобрать бойцов для охранения.

Млынский встал, сложил ладони у рта, приглушенно крикнул:

– Всех командиров прошу ко мне!

Пришло несколько человек.

– Вроде как больше никого нет, товарищ майор, – сказал коренастый мичман.

– Товарищи! – начал Млынский. – Обстановка, я думаю, ясна каждому. Мы оставили город, чтобы за нами не сомкнулось кольцо окружения. Мы сумели оторваться от противника. С нами сотни бойцов. Мы с вами, командиры, ответственны за их жизнь. Спокойствие и никакой душевной паники. Это сейчас для нас самое главное. Мы должны соединиться с главными силами нашей армии. Как это сделать, я сейчас, сию минуту, не знаю. И, пожалуй, никто не знает. Стало быть, нужно время, чтобы установить расположение немецких частей, разведать возможные бреши в их фронте. Это по силам только организованному боевому соединению. Мы должны разбить колонну на взводы, роты, назначить командиров. Командование отрядом как старший по званию беру на себя. Вопросы есть?

– Есть! – раздался хриповатый голос.

К Млынскому шагнул старший лейтенант, еще молодой человек с копной светлых, как лен, волос. К левой щеке прилипла грязь.

– Старший лейтенант Петренко! – представился он. – Мне уставные порядки известны, товарищ майор. Старший по званию принимает командование. Но я не знаю вас, впервые вижу. Доложите нам, кто вы такой?

– Я знаю, – сказал один из командиров в плащ-накидке. – Мы…

Млынский остановил его, приподняв руку.

– Вопрос поставлен старшим лейтенантом Петренко правильно. Я обязан рассказать о себе. Член партии. В Красной Армии с мая этого, тысяча девятьсот сорок первого года. Служил начальником Особого отдела дивизии на западной границе. Вместе с пограничниками мы приняли первый удар. Командир дивизии погиб. Вынужден был принять командование. Бились, пока не получили приказ отходить. Мало нас осталось. Когда вышли из окружения, назначили командиром батальона. И еще раз пришлось выходить из окружения. Начальником штаба батальона был капитан Серегин, – Млынский показал на командира в плащ-накидке, – политруком – Алиев. Сейчас он выполняет мое задание.

– Вы не сказали, кем были до войны? – спросил Петренко.

Млынский на этот раз внимательнее взглянул на него.

– По гражданской специальности я учитель истории. Преподавал в средней школе. Затем на партийной работе. Последние два года в органах государственной безопасности – начальником городского отдела НКВД. Еще вопросы есть?

– У меня больше вопросов нет, – отозвался Петренко, отходя назад.

– В отряде приблизительно семьсот человек, – продолжал Млынский. – Серьезная боевая единица. Она, разумеется, должна иметь политического руководителя и начальника штаба. Политруком назначаю товарища Алиева Хасана Алиевича, начальником штаба – капитана Серегина Сергея Тимофеевича. Покажитесь, товарищ Серегин!

От группы командиров отделился капитан в плащ-накидке. Как и у других, лицо его посерело от усталости, от бессонных ночей покраснели глаза. На вид ему можно было дать лет двадцать пять – двадцать семь. Выправка кадрового военного, и не мудрено: спецшкола, затем кремлевский курсант – окончил Высшее военное училище имени ВЦИК. Перед войной получил роту, собирался поступить в академию. Дивизия, в которой он служил, была спешно переброшена из-под Полтавы на юго-западное направление, в начале июля, с марша вступила в бой с моторизованными соединениями гитлеровцев. Дороги войны свели его с Млынским, когда майор выводил из окружения свой батальон и тогда назначил его начальником штаба батальона.

– За работу, товарищи! Капитан Серегин, составьте список отряда, разбив его на взводы, роты.

Петренко развалистой походкой направился к санитарной повозке. Она только что подъехала и остановилась поодаль. За ним поспешил связной, средних лет красноармеец. Угрюмое лицо Петренко обеспокоило связного. Перемежая русские и украинские слова, он спросил:

– Товарищ старший лейтенант, лица не бачу на вас, вы занедужили, видать?

– Заболеешь! – с раздражением бросил Петренко и кивнул в сторону Млынского: – С таким, Дмитерко, ни за понюшку табака богу душу отдашь.

– Неужго? Чем плох?

– Полководца из себя корчит. Ради карьеры спешит на съедение немцам нас бросить. Такой родных детей сиротами оставит, только бы себя показать.

– Бойцы о нем инакшего мнения, – протянул Дмитерко.

– Не болтай пустое! Слушай, что я говорю. Достал бы лучше пожрать чего!

У санитарной повозки стояла медицинская сестра Зиночка. На ветру развевались ее вьющиеся каштановые волосы, сверху прижатые пилоткой. Большие карие глаза полны тоски и беспокойства.

– Заболел я, сестричка, – сказал Петренко.

– Что с вами?

– Сердце пошаливает. – Петренко с усмешечкой уставился на медсестру.

Зиночка поправила спустившиеся на лоб волосы, открыла медицинскую сумку, вынула из нее пробирку с таблетками и протянула одну Петренко. Он взял, но уходить не собирался.

Зиночка чувствовала себя неловко под его взглядом.

– Что вы на меня так смотрите?

– Смотрю, сестричка, какая ты красивая! Мне бы жену такую.

– Что вы, товарищ старший лейтенант!

– Выбраться бы отсюда! Эх, и зажили бы мы с тобой, сестричка! Берег бы я тебя, моя краля!

Зиночка резко отвернулась, и Петренко, с досадой махнув рукой, отошел.

Ветер сломал сухую ветку. Сидевшая на ней ворона, каркая, закружила над поляной.

– Не к добру… – проговорил Дмитерко, косо посмотрев на Петренко.

***

Майор Млынский и капитан Серегин склонились над картой. Они определили место остановки колонны, прикинули, где могут находиться части их армии, немецко-фашистские войска.

– Не весело, Сергей Тимофеевич! – огорченно сказал Млынский, пряча карту в полевую сумку. – Положение наше более чем трудное. Люди из самых разных подразделений, многие ранены, вооружены мы плохо: четыре пушки, десятка два ручных пулеметов, два станковых, винтовки. С боеприпасами и того хуже: двадцать – тридцать ящиков со снарядами и гранатами – это почти ничего. Медикаменты и продовольствие кончились. Связь со штабом армии отсутствует уже двое суток. Возможно, там считают, что нас уже нет. Последний бой стоил сверхчеловеческих сил. Бойцы валятся с ног от усталости, а нового боя не избежать. Иначе как вырвешься из мешка? Да и немцы, пронюхав, не оставят в покое.

– С оценкой обстановки, Иван Петрович, согласен полностью, – ответил Серегин. – Нам нужно прямо в глаза сказать всю правду командирам и красноармейцам, ничего не утаивая, чтобы они были готовы к любым неожиданностям.

– Скажем, Сергей Тимофеевич.

К ним подходили командиры и докладывали о формировании рот и взводов. Последним доложил мичман Вакуленчук, коренастый крепыш. Его голубые, ясные, как чистое небо, глаза смотрели открыто, бесхитростно, в них светился природный юмор. Моряк выглядел бывалым бойцом. Поверх бушлата он крест-накрест перетянул себя пулеметными лентами – в их гнездах удобно хранить патроны к винтовке. На поясе, справа и слева, по три гранаты, десантный нож. Через плечо винтовка с примкнутым ножевым штыком.

– Откуда здесь краснофлотцы? – спросил Млынский.

Вакуленчук достал из внутреннего кармана бушлата завернутый в клеенку пакетик. В нем боевое предписание батальону морской пехоты, сформированному в Одессе и переброшенному в распоряжение командования фронта. Мичман пояснил, что неожиданный бросок немецко-фашистских войск отрезал их батальон от основных сил. Пришлось, выходя из окружения, погулять по гитлеровским тылам. И вот оказались здесь. От батальона осталось два взвода. С боями пробирались…

Над лесом появилась девятка немецких бомбардировщиков. Они прошли с тяжелым грузом на восток.

Проводив их глазами, Млынский приказал построить отряд.

– Пробьемся любой ценой! – сказал он. – В этом наш воинский и гражданский долг советских людей. Сейчас от нас требуется прежде всего спокойствие. Мы с вами, товарищи, на родной земле. А на родной земле для тех, кто не выронил оружия, не может быть окружения. Чем глубже враг проникает сегодня на нашу землю, тем страшнее его ждет расплата…

Сначала донесся прерывистый, визгливый звук мотора, потом все увидели "раму" – фашистский разведывательный самолет. Он закружился над лесом в парящем полете.

– Разойдись! – тревожно скомандовал Млынский.

Бойцы кинулись с поляны под деревья в разные стороны.

"Рама" сделала еще один круг и резко свернула на запад.

Млынский приказал немедленно уходить повзводно.

Едва успели отойти километра два, появилась шестерка "юнкерсов". Раздались взрывы. "Юнкерсы" бомбили поляну и обступивший ее лес.

– Нам наука, – сказал Млынский капитану Серегину. – Устроили парад на поляне! Наши союзники сейчас – чащоба и темная ночь.

– Это верно, товарищ майор, – отозвался Серегин. – Строем стояли. Нас и заметили с тех, первых самолетов и передали по радио своим.

– Да, теперь нас может спасти только темная ночь, – заметил Алиев. Снял пилотку, почесал затылок. – Все же хорошо, что земля вертится! Хочешь, чтобы ночь поскорее была, шагай побыстрее ей навстречу! Зашагаем, командир?

– Шутка – это хорошо. Крепок духом тот человек, кто и в аду способен шутить. Не одолеть такого человека, Хасан.

Млынский впервые назвал политрука по имени. Последние невеселые события еще больше сблизили их, взявших на себя ответственность за судьбу семисот человек, испытавших горечь поражения, но не павших духом.

– За ночь мы должны выбраться из этого мешка. Такова задача, Хасан.

Млынский подозвал лейтенанта Кирсанова, приказал выслать разведку и боевое охранение.

– А теперь давайте подумаем, как все же установить связь с частями нашей армии, которые определенно действуют где-то неподалеку. Я думаю, надо послать надежных связных. Может быть, найдется в отряде человек, который знает здешние места?

Млынский вынул из кармана гимнастерки маленький зеленого цвета конверт, на котором размашистым почерком было написано: "В штаб армии", передал его капитану Серегину.

– Предупредите связных, чтобы ни при каких обстоятельствах пакет не попал в руки врага.

2

Город притих, затаился. Только солдатский сапог стучит подковками по булыжной мостовой. Да слышится чужая речь:

– Шнелль!

– Хальт!

На главной улице шумно, но шум необычен. Врубаясь гусеницами в асфальт, медленно проходят танки, оставляя за собой синий шлейф удушающего дыма. Обгоняя танки, проносятся мотоциклисты.

На городской площади зловещей буквой "Г", так назойливо повторяющейся в ставшем всем известном сочетании – Германия, Гитлер, Геринг, Геббельс, высится виселица. На ней потемневшие трупы. Рядом здание двухэтажной школы. Оно обнесено высоким забором из колючей проволоки, к нему по столбам протянулась паутина разноцветных проводов: черных, красных, зеленых, желтых. Вдоль забора ходят часовые с надвинутыми на лоб касками.

В школе разместился штаб армии.

В актовом зале кабинет командующего армией генерал-полковника фон Хорна.

Интенданты постарались для командующего. Где-то разыскали старинный и преогромный письменный стол. Из городского музея привезли настольную лампу: высокий бронзовый Атлант держит над собой шелковый абажур.

Генерал фон Хорн – сухощавый, невысокий. Рядом с Атлантом кажется еще меньше. Его скрипучий голос в большом актовом зале едва слышен, но повелевает здесь он. Два слова в телефонную трубку, и от этих слов там, на другом конце провода, человек или озаряется улыбкой, или тяжко вытирает вдруг выступивший пот. Два-три слова бросают в атаку дивизии или поворачивают их туда, куда угодно ему, фон Хорну.

Генерал любит богатую обстановку, любит тепло, любит погреть у камина мерзнущие ноги, боясь признаться себе, что это уже старость. Саперы соорудили для него походный камин, а точнее, некое подобие камина. На броневой плите горят березовые поленья, над огнем железный колпак на стальных столбиках, дым вытягивает кривоколенная труба, сейчас выставленная в форточку. Маленькая подставочка для ног. Надоест сидеть с вытянутыми ногами, можно опустить их на пушистую медвежью шкуру. Адъютант раздобыл ее где-то в этом городе. Где – фон Хорна не интересует.

Генерал сидит в мягком кресле, откинувшись на спинку, слегка повернув голову влево, и через монокль с любопытством рассматривает картины, которые майор Крюге с помощью ефрейтора вынимает из большого ящика и водружает на специально изготовленную подставку.

Рядом с этим ящиком другой. В нем иконы в драгоценных окладах.

Командующий армией – страстный коллекционер русской старины с первых дней войны. Его вдохновил пример практичного генерала фон Рейхенау: прорвавшись с танками в Париж, он запустил руку в знаменитый Лувр. Кто-то растолковал фон Хорну, что русская старина ценится за океаном не меньше французской, за нее можно получить надежную валюту – доллары, и много получить, целое состояние; кое-какие картины могут стать украшением особняка в Берлине и виллы в Баварии – это сейчас модно.

Когда раздается телефонный звонок, Крюге поспешно снимает трубку, глядит на генерала и отчетливо произносит фамилию позвонившего. Чаще всего командующий чуть заметно отворачивает голову, не отрываясь от картины. Крюге отвечает в трубку сухим, официальным тоном:

– Генерал фон Хорн в войсках.

Иногда командующий, не поворачивая головы, протягивает левую руку. Крюге бегом подносит к нему телефонный аппарат. Генерал нетерпеливо выслушивает, отдает короткое приказание, бросает трубку на аппарат. Адъютант бегом относит телефон на место, на столик.

– Зер гут! – произносит фон Хорн, когда решает оставить картину для себя, не для продажи. Если раздается короткое "шнелль", адъютант передает картину ефрейтору, тот относит ее в другую комнату.

Неудовольствие генерала вызвала картина, названная художником, как, запинаясь, пояснил адъютант, "Неравный брак": невеста напомнила фон Хорну его Эльзу – такая же молоденькая, тоже красавица. Да и жених неприятно напомнил, что у него, у фон Хорна, такая же лысина, такой же длинный и красноватый нос, такие же дряблые щеки…

– Шнелль, шнелль!

Еще большее раздражение вызвала картина "Богатыри", хотя Крюге и попытался робко пояснить, что это шедевр мирового искусства, что написал картину знаменитый художник Васнецов еще в XIX веке, до советской власти.

Нет, нет! В его доме не должно быть русского духа!..

Картина напомнила генералу сообщение воздушной разведки, что в тылу его армии, в лесу, обнаружена какая-то крупная часть Красной Армии с артиллерией, и настроение совсем испортилось: ведь он уже послал победную реляцию!

Адъютант показывал все новые и новые картины, и все чаще фон Хорн выкрикивал: "Шнелль!"

Стал раздражать генерала и адъютант.

Майор Крюге был молод, услужлив без назойливости. Высокий блондин с чертами лица, отвечающими стандартам "нордической расы". Это нравилось генералу.

Это нравилось и супруге генерала – Эльзе.

Фон Хорн взял ее из семьи крупного финансиста и считал удачным союз меча и чековой книжки. Это накладывало определенные обязательства, поднимающиеся над чувствами. Правда, слишком соблазнительна и сама неравнодушна к красивым офицерам, но прежде всего – карьера, упрочение своего положения в высшем обществе, и фон Хорн держался лояльно.

Закончив отбор картин, генерал отпустил адъютанта, позвонил начальнику охраны и приказал никого не впускать к нему до особого распоряжения.

Фон Хорн открыл сейф и извлек оттуда драгоценности: колье, браслеты и кольца, усеянные бриллиантами, ожерелья из белого и розового жемчуга, золотые мужские и дамские часы = различных марок, золотые кресты. Он составил опись всех этих вещей и, уложив в металлическую шкатулку, упаковал все в чемодан.

Не спеша вложил в конверт заранее приготовленное письмо и один экземпляр описи, заклеил, поставил фамильную печать и положил конверт в чемодан. Второй экземпляр в сейф.

Крюге он сказал отечески:

– Мой мальчик, этот чемодан и ту прелесть, – генерал показал пальцем на комнату, где стояли отобранные им картины, – передадите Эльзе в собственные руки. Полетите самолетом, который идет завтра на рассвете с почтой для генштаба.

– Слушаюсь, господин генерал!

Крюге удалился. Генерал вызвал начальника оперативного отдела полковника Глобке. Вошел высокий, седой, по-военному подтянутый офицер.

– Прошу доложить обстановку в районе дислокации нашей армии.

Полковник тщательно протер белоснежным платком пенсне, водрузил его на мясистый нос, подошел к висевшей на стене оперативной карте и монотонно начал:

– Господин генерал! В течение истекших суток наши войска оказывали давление на русских. Разведка продолжала искать наиболее слабый стык между частями противника, но…

– Мне это известно, – прервал фон Хори. – Доложите о частях Красной Армии, оставшихся в котле.

– Они уничтожены или взяты в плен.

– У вас совершенно точные сведения?

Полковник замялся.

– Господин генерал, вы подписали приказ: пленных не иметь. Они расстреляны на месте пленения. Раненых, обнаруженных в госпитале, мы вывезли за город и…

Генерал прошелся по кабинету, положил на плечо полковника кончики пальцев.

– Зер гут, – произнес он одобрительно. Побарабанил пальцами по плечу. – Дорогой мой, поверьте мне, старому солдату лучшей в мире прусской военной школы. Только полное уничтожение русских, белорусов, украинцев и прочих славян обеспечит великой Германии жизненное пространство.

– Так велит наш фюрер, – согласился полковник.

– Господин Глобке, – также вкрадчиво продолжал генерал, – если все окруженные части, как вы изволили доложить, уничтожены, на кого в таком случае наш доблестный генерал Шранке сегодня обрушил бомбовый удар? Да, да, в лесу!

Глобке неуверенно ответил:

– На разный сброд.

Фон Хорн почти выкрикнул:

– Потрудитесь уничтожить этот сброд, полковник! Немедленно! Об исполнении доложите лично!

– Слушаюсь!..

3

Капитан Серегин задумался: кого же послать с пакетом через линию фронта?

Он хорошо знал лишь бойцов своего батальона, но их осталось всего двое: сержант Бондаренко да рядовой Иванов. Отличные люди. Жалко расстаться с ними, а что поделаешь!

Серегин прислушался. Звуки, долетавшие из леса, напомнили грустную песенку, которую пела ему в детстве мать. Под эту песню он засыпал. Вот и сейчас у него слипаются глаза, страшно хочется спать. Голова тяжелая-тяжелая. В висках – словно молот о наковальню: тук, тук, тук… Где сейчас мать? Где отец? Где младшие братья? Что с ними? Живы ли?..

Крикнул проходившему мимо красноармейцу:

– Передайте по колонне: сержанту Бондаренко и рядовому Иванову явиться к капитану Серегину!

Отдал команду – натолкнулся на матросов. Вакуленчук словно прочел мысли, спросил:

– Может, указания какие будут, товарищ капитан?

Узнав, что нужен смелый и надежный человек в разведку, предложил матроса Потешина. Бывал в этих местах.

Тут же Потешин получил задание: выяснить расположение немецких войск на левом фланге, а если там имеются какие-либо части Красной Армии – связаться с ними и сообщить командованию о местонахождении отряда.

Потешин передал мичману документы, заготовленную записку для матери – мало ли что может случиться, – распрощался и растворился в темноте…

Разговаривать с Бондаренко и Ивановым Серегину было очень тяжело. Кто знает, может, последний раз видит их…

– Доставить в штаб армии любой ценой, – сказал Серегин, передавая пакет Бондаренко. – От этого во многом зависит судьба нашего отряда. Ни при каких обстоятельствах пакет не должен попасть к врагу. Вы поняли это, друзья?

– Так точно, товарищ капитан, поняли. Разрешите исполнять?

– Счастливого пути вам, дорогие мои, – напутствовал Серегин. В горле что-то давило, во рту пересохло.

Из-за туч на короткое время показалась луна. "К удаче бы", – подумал Серегин.

***

Крепко сжимая трофейный автомат, обходя лесные поляны, Потешин шел на юг. Как ни старался ступать неслышно, по-кошачьи, попадалась сухая ветка, раздавался треск, казалось, очень громкий. Потешин замирал на месте, всматривался в темноту, напрягал до предела слух, но, кроме обычного лесного шума при ветреной погоде, ничего подозрительного не улавливал. Идти стало тяжелее: разведчик понял, что поднимается на вершину холма. Значит, курс верный. Потешин знал, что несколько лет назад здесь вырубили лес, холм порос небольшими редкими кустами, на которые он то и дело натыкался. Далеко на юге виднелось мигающее зарево. Огненными языками оно лизало тяжелые черные тучи.

Ноги подкашивались, и Потешин решил передохнуть. Забрался под раскидистые молодые побеги орешника, с удовольствием лег на сухие листья, взглянул на светящиеся стрелки часов. Три часа. Минут десять можно полежать…

Проснулся на рассвете, ругая себя, что заснул. Вокруг тишина. В лучах восходящего солнца на листьях кустарника и на траве сверкала роса. Метрах в пяти, поставив передние лапки на пенек, насторожив уши, сидел заяц и носил вправо.

Треснула сухая ветка. Заяц подпрыгнул и, петляя в кустах, исчез. Показались солдаты в серо-зеленых шинелях, с автоматами, прижатыми к животу. Они шли медленно, полукольцом. Потешин похолодел. Снял с предохранителя пистолет, ощупал торчавшие за поясом гранаты. Оставаться было нельзя – немцы обязательно обнаружат. Осторожно освободился от гибких ветвей орешника, по-пластунски пополз в густые кусты терновника. Острые колючки цеплялись за бушлат, раздирали до крови руки и лицо: Потешин буквально втискивал себя в середину кустарника.

Через несколько минут к зарослям терновника подошли солдаты. После отрывистой команды свинцовыми струями полили кустарник. Затем двинулись дальше. И опять слышались автоматные очереди.

Выждав, Потешин выбрался из колючего убежища, спасшего ему жизнь. Исцарапанный в кровь, он спустился в лощину, где сверкала на солнце на каменных перекатах говорливая мелкая речушка. Подполз к берегу, припал губами к чистой и прохладной воде. Пил долго и жадно.

Потом снял бушлат, тельняшку, зачерпнул ладонями воду, умыл лицо, шею. Это придало сил. Вынул из кармана брюк кусок газеты и, отрывая маленькие лоскутки, наклеил на кровоточащие ранки. Руки, лицо, шея покрылись сплошными заплатками.

По каменной гряде перебрался на противоположный берег и зашагал вверх по течению. Прошел метров двести – триста, за поворотом одинокий домик, двор обнесен низким заборчиком из сухолома. Фасад домика обращен к речушке, а противоположная сторона – к лесу. Из трубы валит дым, значит, до людей добрался. Первых на своем пути. Но кто они? Можно ли им довериться? А может, немцы тут?..

Вскоре из дома вышла пожилая женщина, а за ней верхом на палке выбежал белобрысый веснушчатый мальчуган.

Потешин вышел из кустов. Первым заметил его малыш. Подскакал к бабушке, дернул за юбку, а палец направил на него.

– Вам кого? – спросила женщина, когда Потешин приблизился.

– Немцев в доме нет?

– Пока бог миловал, – добродушно ответила она. – Заходи, сынок.

С печи спустился старик лет семидесяти. Исподлобья, настороженно посмотрел на Потешина.

– За кого воюешь, матрос?

– За Советскую власть, дедушка. За кого же еще?

Снял бескозырку, показал красную звездочку.

Глаза старика подобр-ели.

– Коли так, садись. Желанным гостем будешь. Хрицы вторые сутки шныряют по лесу. Все дороги перекрыли танками, пушек понаставили. Полицаи сказывали, завтра на зорьке начнут чесать лес, искать партизан и красноармейский отряд какой-то. Ты-то в одиночку, али как?

– В отряде я, дедушка.

– Это правильно. С народом силушки удваиваются. – И доверительно: – Передай командиру своему: в этом лесу я всю жизнь скоротал, лесником. Так что ежели понадоблюсь…

– Хватит тебе болтать, дед, – оборвала его женщина. – Человека накормить надо, а ты его баснями.

Она поставила на стол горшок с картошкой.

– Откушай, сынок, нашего яства. Не оглядывайся, не тревожься. До нас, слава те господи, немец не дошел, побаивается леса нашего, а по селам рыщет. Стонут люди…

Не договорила – послышался треск мотоцикла. В комнату вбежал перепуганный мальчик.

– Бабушка, немцы!..

Старуха схватила Потешина за руку, потащила в сени.

– Моментом на чердак, если не хочешь погибнуть! – И к мальчику: – Чтоб ни слова, Мишутка!..

Потешин вскочил на стоявшую под лазом кадушку, подтянулся и очутился на чердаке. Там было сено, кукуруза, тыква. Разведчик пробрался до небольшого запыленного окошка и стал наблюдать.

У калитки остановился мотоцикл с коляской, в которой сидел долговязый молодой обер-лейтенант в пенсне, блестевшем на солнце. Следом подъехала грузовая машина. Из нее выскочили десятка два автоматчиков и маленький толстый человечек в штатском. Человечек кинулся к мотоциклу, помог офицеру выбраться из коляски.

Обер-лейтенант что-то приказал. Одни солдаты окружили дом, другие бросились к крыльцу, вытолкали во двор старика, женщину, мальчика.

– Партизан? – спросил офицер, поправляя пенсне.

– Где партизаны? – по-русски с немецким акцентом выкрикнул человечек в штатском.

– Не знаем. И в глаза их не видели, – ответил старик.

Человечек в штатском перевел.

– Руссише швайн! – выругался обер-лейтенант и брезгливо ударил старика по щеке. Тот пошатнулся, но устоял.

– За что вы его избиваете? Он же больной! – в голос закричала женщина.

Рукояткой пистолета офицер с размаху ударил ее по голове. Женщина схватилась за голову, опустилась на колени. Пальцы ее окрасились кровью.

– Бабушка! – кинулся к ней мальчуган.

Офицер что-то сказал, и солдаты поволокли старика, женщину и мальчика к забору. Женщина привалилась к забору спиной, поддерживала мальчика, уткнувшегося ей в живот.

Толстенький человечек в штатском подскочил к ним.

– Если через пять минут не скажете, где партизаны, всем вам будет капут!

– Партизаны? – спросил старик, не спуская глаз с подошедшего офицера.

– Вохин партизан? Шнелль, шнелль! – торопил обер-лейтенант.

– Хорошо. Я скажу, где партизаны… – Старик выпрямился.

Потешин затаил дыхание, приготовился выбить окно и бросить гранаты. Можно было бы и сейчас, немцы стояли кучно, но тогда погибнут и старик и женщина, и мальчишка…

– Партизаны вот где! – громко сказал старик и приложил руку к сердцу. – Все мы – партизаны! Знай и помни это, гитлеровская сволочь!

Старик плюнул кровью в лицо офицера, попал в чисто выбритую щеку.

Обер-лейтенант вскинул пистолет и вогнал пулю за пулей ему в грудь. Ударил упавшего старика носком сапога в лицо. Тогда лишь вытер кровавый плевок со щеки, отбросил носовой платок, тяжело ступая, подошел к женщине. Она по-прежнему опиралась спиной о забор, закрывала руками прижавшегося к ней мальчика.

Офицер прицелился в мальчика. Переводчик торопливо произнес:

– Если ты, дура-баба, не укажешь, где партизаны, твоего внука господин обер-лейтенант застрелит. Говори.

Женщина склонилась над мальчиком. Офицер поморщился и выстрелил ей в затылок. Падая, она подмяла мальчугана под себя.

У Потешина зашлось сердце. Левой ногой он вышиб раму слухового окна и тут же бросил гранату. Припал на колено и с упора о подоконник полоснул длинной очередью из автомата.

Достал и тех, кто пытался убежать.

Ему не отвечали.

"Так просто? – подумал он. – Неужели ни один не ушел?.. Их можно бить! И даже очень можно! Покорители Европы! Мы вас накормим русской землей!.."

Разведчик спрыгнул с чердака в сени и, держа наготове гранату, вышел на крыльцо.

Никто из немцев не шевелился.

Чуть в сторонке, задрав толстый зад, скрючился переводчик.

Потешин нагнулся над стариком, лежавшим навзничь.

Убили!

Осторожно приподнял пожилую женщину. Обрадовался, увидев испуганные глазенки мальчишки.

Жив!

– Дяденька, – почему-то шепотом говорил мальчик, выбираясь с его помощью из-под бабушки. – Не оставляйте меня одного. Я боюсь. Возьмите с собой… К папе… Он пулеметчик…

– Не оставлю, малец, не оставлю. Только вот не бросать же здесь деда твоего и бабушку вместе с фашистами.

Потешин бережно перенес старика и старуху в дом, положил на кровать, накрыл простыней.

Снял бескозырку, склонился в земном поклоне.

– Спасибо, родные…

Через несколько минут матроса и мальчика укрыл багрово-желтой листвой притихший лес.

4

Детство сержанта Семена Бондаренко прошло в тех местах, которыми отряд Млынского пробивался к линии фронта. Здесь Семен знал каждую тропку, по неприметным для другого следам мог распознать, что тут прошел зверь, какой зверь и какой его возраст. Отец научил, с которым часто и подолгу бродил по самым глухим лесным тропкам, по чащобам. Был отец большим любителем леса и всех его обитателей. Ружьем не баловался. Грибы собирал.

Поход с отцом по грибы был праздником. Собирались с вечера. Отец выставлял на крыльцо высокие сапоги и плетеные корзины. Тщательно чистил казанок, в заплечный мешок укладывал краюху хлеба собственной выпечки, баночку со сметаной, лук, пучок укропа, головку чеснока, без которых ни соленый, ни вареный гриб – не гриб.

Мать несердито ворчала. Ей думалось, что мальчишка устает в этих походах. Какая усталость, если все так интересно!

Отец вел с одного грибного места на другое. В березняке искали белый гриб. Здесь нужно было иметь острый глаз. Гриб норовил спрятаться под веткой, прикрыться опавшим листом, притаиться в траве. За рыжиками шли в молодые еловые посадки. Рыжики собирать – нужны терпение и осторожность. Гриб нежный. Поторопишься – шляпка сломается, а вся прелесть рыжика в его огненной шляпке. Не торопись! Стань на колени и не спеша высвобождай семейку рыжиков из травы. Потом уже срезай шляпки. Их укладывали в корзину рубашкой вверх – так войдет больше и гриб будет целей.

Отец любил расположиться с полными корзинами возле родника, тут же зажарить в казанке на сметане десяток-другой мясистых боровичков, выпить горилки и закусить жареными грибами. В такие минуты он был особенно разговорчив, любил потолковать о своей жизни. Последний разговор с отцом особенно глубоко запал в душу.

– Я в детстве увлекался физикой, – говорил он, – мечтал стать ученым, А вот, видишь, ученый из меня не получился. Только до преподавателя средней школы поднялся. Теперь вся надежда на тебя, Семен, не подведи физика-мечтателя: должен же выйти из рода Бондаренко хотя бы один ученый!

Отец подкладывал ему грибов и добродушно улыбался. Глаза его, искрившиеся в эти минуты, как бы говорили: "Ведь такую малость прошу, уважь, сынок".

Семен с отличием окончил среднюю школу, поступил на приборостроительный факультет Высшего технического училища имени Баумана. Переходил с курса на курс, не снижая оценок в зачетке ниже пятерок.

Отец радовался успехам сына, мечтал, что еще несколько лет, и сын станет ученым. Семен успешно перешел на последний курс. Казалось, все идет хорошо… И вот она, война! Страшная, неожиданная! Семен понимал, что эта война необычная, так как необычен, страшен был замысел фашистов уничтожить как можно больше людей, а уцелевших превратить в своих рабов.

Мать написала, что в первый день войны отец добровольно ушел на фронт, сама она эвакуируется на Урал вместе с другими жителями городка, который уже бомбят фашисты, хотя в нем никаких частей Красной Армии нет. А недели через три, в июле, Семен получил сразу два письма: с фронта и из родного города. Посмотрел на конверты, и сердце дрогнуло в недобром предчувствии: адреса были написаны незнакомыми почерками.

Однополчанин отца писал: "Ваш отец, Бондаренко Василий Иванович, пал смертью храбрых, защищая нашу советскую родину…" Никаких надежд письмо не оставляло: дальше рассказывалось, что отец погиб в штыковой атаке, в рукопашном бою, похоронен в братской могиле под Марьиной Горкой…

В конверте было неоконченное отцовское письмо:

"Дорогой Сеня! Мы ведем с фашистами тяжелые бои. Они не щадят ни женщин, ни стариков, ни детей. Страшная опасность, сынок, нависла над нашим народом! Только победа спасет нашу советскую родину! Значит, надо бороться за нее, не жалея жизни. Если доведется погибнуть, отомсти. Помни…"

Невидящими глазами Семен стал читать второе письмо – от соседки по дому. Соседка сообщала, что фашистские летчики охотились за поездом, в котором были одни женщины, старики, дети. Их хотели эвакуировать на Урал. Похоронена мать в братской могиле. Погибло больше тысячи человек, из них триста пятьдесят семь малолетних детей…

Приемную ректора заполнили возбужденные студенты. Ректор, старичок, открыл дверь, удивленно спросил:

– В чем дело, товарищи? Почему такой шум?

Одна из студенток пробилась вперед и отчеканила:

– Товарищ ректор, у Бондаренко фашисты отца и мать убили, так вот мы вместе, все хотим мстить им за это!

Ректор снял очки, посмотрел на нее усталыми глазами:

– Только за это?

Девушка смутилась:

– Разумеется, не только.

Ее поддержали товарищи:

– За сожженные города и села! За убийства!

Ректор пригласил студентов к себе, сказал:

– Родные мои! Я разделяю ваши чувства и благородные порывы. Но теперешняя война, как выражаются некоторые военные, – это война моторов.

– Главное – человек! – решительно не согласились студенты.

– Конечно, конечно, на войне главную роль играет человек, хорошо знающий свою специальность и, разумеется, технику, – согласился ректор. – Но для того, чтобы победить такого сильного врага, как фашистская Германия, нам нужны инженеры, специалисты. Они должны создать лучшее в мире оружие. Вы поймите, война только начинается. Сколько она продлится, сказать трудно. А вы почти уже инженеры. Вот и подумайте, пожалуйста, где вы больше нужны? Мое мнение, вам нужно учиться и учиться. Понадобитесь – призовут! На фронт я вас не отпущу и не имею на это права. Ваш фронт здесь, в аудиториях, лабораториях, на заводах. А теперь за учебу!

Та же студентка спросила:

– И Бондаренко на фронт нельзя?

Ректор сочувственно взглянул на Семена.

– Ваш отец погиб на фронте? В бою?

– Да… – едва слышно ответил Семен. – Мать погибла во время бомбежки поезда… Я все равно уйду! Не могу я!..

– Вам я разрешаю…

На другой день Семен прошел в военкомате комиссию, а вечером студенты всей группой пришли на вокзал провожать его. И, конечно, Наташа – так звали его заступницу. Бойкости у нее поубавилось. В голубых глазах отражались растерянность, смятение. Золотистые волосы, обычно аккуратно стянутые в тугую косу, разлохматились, веки припухли, словно бы не спала она всю ночь.

Семен был уже в красноармейской форме со знаками различия сержанта. Он вскочил на подножку, когда поезд тронулся. Только тогда Наташа, страшно боясь не успеть, побежала по перрону, протянула Семену бумажный сверток, перетянутый красной ленточкой. В свертке оказались шерстяные перчатки домашней вязки, серебряный ярко начищенный портсигар с папиросами "Казбек" и в нем – записка…

Эту историю Семен, не забывая наблюдать за местностью, рассказал Иванову на привале, на опушке родного с детства леса, после изнурительного многочасового перехода. По его предположению линия фронта проходила где-то здесь, поблизости. И надо было установить, где гитлеровские войска и где свои. Да и передохнуть. Последний бросок потребует много сил.

– Вот он, портсигар, – сказал Семен, достав его из кармана.

– А что было в записке?

– Наташа писала, что любит меня… С глазу на глаз сказать не решилась. Она еще писала, что постарается смягчить мою утрату… Ну, гибель отца, мамы…

– А у меня на Урале жена и сынишка остались. Сергуня. Забавный такой. На прошлой неделе три годика ему исполнилось. Как они там без меня?..

Иванов хотел еще что-то сказать, но Семен поднес палец к губам, строго взглянул на него. Тот понял без слов, и сам стал прислушиваться.

Издалека донеслась немецкая речь, затем послышались одиночные выстрелы. Немцы, как будто, сначала шли в их сторону, а потом куда-то свернули.

Бондаренко и Иванов решили, что на этом участке только немецкие патрули, и условились переходить линию фронта под покровом ночи.

Терпеливо ожидали, когда стемнеет, но, когда начало темнеть, через каждые пятнадцать минут немцы стали запускать осветительные ракеты. Их мертвенно-бледный свет освещал участок, намеченный ими для перехода.

– Карнавал не прекратят до утра, поползем по-пластунски в перерывах между запусками ракет, – предложил Бондаренко. – Иного выхода нет.

Иванов согласно кивнул.

– До чего же обидно, товарищ сержант. Столько прошли мы с вами, осталось всего пустяк, каких-нибудь пятьсот метров, а тут сиди, любуйся на их фейерверк.

– Терпи, Николай. У нас задание особое.

Время перевалило за полночь, а немцы все запускали и запускали осветительные ракеты. Бондаренко решительно сказал:

– Пошли!

Перебежали дорогу, залегли в бурьяне.

Взлетело сразу несколько ракет. Подождав, когда они, опускаясь, станут затухать, истекая уже неяркими искрами, Бондаренко и Иванов, пригнувшись, кинулись вперед. В этот момент вдруг стало светло как днем: немцы почему-то опять запустили ракеты.

Застрекотали автоматы. Пули проносились над самой головой, косили бурьян.

Бондаренко подполз к товарищу.

– Жив?

– Пока жив, товарищ сержант, а что будет дальше, не знаю.

– Дальше все будет хорошо. Только больше выдержки.

Когда стрельба прекратилась и ракеты потухли, сержант приказал:

– Двинулись!

Минут пять кругом было спокойно. А потом сзади раздался лай собак, топот и крик: "Рус, сдавайся!"

– Сволочи! – вырвалось у сержанта. – Обнаружили все-таки гады!

Выхватил из кармана гимнастерки пакетик с донесением Млынского, вложил его в портсигар, сунул портсигар Иванову.

– Передашь в штаб армии, портсигар – Наташе, там ее адрес.

– Товарищ сержант!..

– Приказываю! – строго сказал Бондаренко. И ласково: – У тебя жена, Сережка, а я пока холостой. – И опять строго, чуть не крича: – Выполняй приказание!..

…Начальник штаба армии генерал Ермолаев, прочитав донесение Млынского, закидал Иванова вопросами об отряде, Млынском, сержанте Бондаренко. Как только упомянул Бондаренко, Иванов торопливо вытащил из кармана брюк портсигар.

– Извиняюсь, товарищ генерал. Сержант просил переслать Наташе. Девушка такая у него есть. Любит ее больше жизни своей. В портсигаре ее адресок. Очень прошу выполнить его просьбу… последнюю, может быть. Отличный человек Семен Бондаренко! Меня спас, а сам…

Генерал открыл портсигар, прочитал записку, взволнованно спросил:

– Вы уверены, что Семен убит?! Уверены?!..

– Последнее, что я слышал, товарищ генерал, – взрывы гранат…

5

Полковник Глобке вышел из кабинета фон Хорна красный, расстроенный. Таким тоном командующий разговаривал с ним впервые.

Так обращаться с ним, опытным офицером рейха! Да, он долго трудился на незаметных должностях, но честно. Восточный поход принес ему повышение: тут же получил назначение на должность начальника оперативного отдела штаба армии. А тут…

Отправляясь на Восточный фронт, Глобке рассчитывал на быстрое продвижение в чинах и званиях. На первых порах, казалось, фортуна улыбалась ему. Генерал фон Хорн встретил благожелательно, все это время обращался с ним корректно, более того – с подчеркнутым уважением, ставил нередко в пример штабным офицерам, иногда даже баловал ценными вещичками из награбленного. Все это поднимало его авторитет в глазах сослуживцев-завистников. Постепенно Глобке уверился, что он незаменим. С подчиненными все чаще и чаще разговаривал грубо и нагло, зато по-прежнему заискивал перед офицерами, имевшими влиятельные связи в Берлине. Когда из рук фон Хорна получил орден – черный железный крест со свастикой в центре, счел свое положение окончательно упроченным и возмечтал о генеральском звании. Во время недавней служебной поездки в Берлин сшил генеральскую форму и не расставался с ней. Несколько раз примерял ее, позируя перед зеркалом. Это создавало ему хорошее настроение.

Денщик полковника, фельдфебель Кранц, знал об этой слабости своего начальника, по секрету рассказал о ней друзьям, которым доверял, как себе. Те, в свою очередь, не устояли перед искушением и шепнули своим самым верным друзьям. Вскоре об этом знали в штабе все. Одни посмеивались за спиной будущего генерала, другие еще больше стали побаиваться его.

Между тем дела в армии, которой командовал фон Хорн, складывались неважно. Она несла большие потери в людях и технике. Ее наступление замедлилось, а затем приостановилось.

Фон Хорну звонили из штаба фронта, из ставки самого фюрера. Требовали одного: сломить сопротивление красных! Наступать! Наступать! Генерал отчитывал командиров дивизий, ругал штабистов, рисковал собою, появляясь в самый разгар боя на передовой, а дела не улучшались.

К неудачам на фронте прибавились новые неприятности: в городе, где он разместил штаб своей армии, кто-то почти ежедневно стал убивать офицеров и солдат. В разных концах города возникали пожары, взлетали на воздух военные объекты. По утрам обнаруживали расклеенные на заборах листовки с призывом – мстить фашистским оккупантам. С каждым днем листовок становилось все больше, и даже в центре города.

Начальник гестапо Бельке ежедневно проводил массовые облавы, пытаясь выявить подпольщиков. Повешенных на городской площади снимать не разрешал, и снимали их только тогда, когда надо было вешать других.

Но убийства офицеров и солдат даже участились. Фон Хорн вынужден был отдать приказ: ночью в одиночку не выходить на улицу. Через несколько дней после этого приказа на окраине города, примыкавшей к лесу, был убит сам Бельке, а с ним несколько его телохранителей.

– Это – партизаны! – вскипел фон Хорн, – Я им покажу!..

"Временные, непредвиденные трудности", как любили говорить гитлеровцы в первые месяцы войны, столкнувшись с неожиданным для них яростным сопротивлением Красной Армии и населения, заметно отразились на штабной жизни. Фон Хорн задержал представления к очередным офицерским званиям, к наградам. Это отодвигало мечту Глобке стать генералом уже в этом году.

"Что за идиотский приказ! – злился Глобке. – Почему он, начальник оперативного отдела штаба армии, правая рука начальника штаба, должен заниматься операциями против партизан? Это дело карательного органа – СД, тайной полевой полиции – ГФП, полицейских. Армия не должна распылять свои силы на войну с партизанами. Их не хватает и в войне с Красной Армией, оказавшейся такой фанатической!.."

Прежде всего Глобке отлично понимал, что в войне с партизанами ни званий, ни наград не получишь.

"В чем закон наступления? – размышлял он. – Закон подготовки наступления гласит, что на направлении главного удара надо быстрым маневром сосредоточить превосходящие силы, вплоть до создания десятикратного превосходства. Но этот же закон совершенно не действителен в операциях против партизан. Заметив сосредоточение войск, партизаны рассеиваются и затем просачиваются сквозь боевые порядки, как вода сквозь решето. Концентрированный удар наносится в пустоту. До наград ли и до новых званий, если немедленно начинают поиски виновного? Тут уцелеть бы!.."

Знал полковник Глобке, что так же смотрят на операции по уничтожению партизан и войсковые командиры.

И другое осложнение – с отчетностью. В оперативных сводках победы всегда слегка преувеличивались во всех звеньях. Так, ротный сообщал завышенные данные о потерях противника, штаб батальона округлял в большую сторону ротные цифры, в полку торопились обозначить захваченными как можно больше населенных пунктов, в дивизии округлялась линия фронта, обозначались достигнутыми рубежи, которые еще оборонялись противником. В реляциях дивизии всегда подчеркивалось, что окруженные части Красной Армии уничтожены полностью.

Глобке как начальник оперативного отдела штаба армии сочинял реляции точно так же, знал, что генерал одобряет такую практику, собственно, принятую всеми немецкими армиями на Восточном фронте, но от подчиненных требовал лично ему, причем наедине, докладывать только правду.

Доложил командующему правду, что воздушная разведка обнаружила в тылу армии, в чаще леса, крупную регулярную часть Красной Армии с артиллерией, а фон Хорн даже закричал:

– Никакой регулярной части Красной Армии в моем тылу не было и нет! Запомните это! В ставку я сообщил о появлении в моем тылу партизан! Пар-ти-зан! – повторил генерал по слогам и добавил: – Будто вам неизвестно, что в Советской России предотвратить появление партизан не-воз-мож-но!

Приказ фон Хорна – перекрыть все дороги, прочесать лес и уничтожить партизан – Глобке передал командиру моторизованной дивизии генералу Оберлендеру.

Почему у него, Глобке, должна болеть голова? Пусть болит голова у Оберлендера. Он и рангом повыше – генерал!

Получив приказ, Оберлендер вызвал начальника штаба, зачитал телеграмму командующего армией, бросил ее на стол.

– Я командир дивизии, а не начальник полиции, чтобы гоняться по лесам за каждым русским!

– Нам и без этого тяжело, – согласился начальник штаба.

Оберлендер затянулся сигаретой, поднял на начальника штаба свои заплывшие жиром глаза и, выпуская клубы дыма, уже спокойно сказал:

– Приказ есть приказ. Мы обязаны его выполнить, полковник! Подготовьте план операции.

Силами танкового и моторизованного полков Оберлендер перерезал все выходящие из лесов и ведущие на восток дороги. На склонах высоких холмов расставил артиллерийские батареи с таким расчетом, чтобы они держали под огнем основные выходы на юг. С севера сосредоточил пехотный полк. Прибывшие отряды СС сконцентрировал на западной стороне лесных массивов, поставив перед ними задачу – прочесать лесные участки, примыкающие к грунтовым дорогам. Авиационный полк, прибывший в его распоряжение из дивизии генерала Шранке, должен был осуществлять воздушную разведку и немедленно наносить бомбовые удары по обнаруженным скоплениям противника. Со всеми этими частями Оберлендер установил надежную радиосвязь и обусловил сигналы начала операции.

Свой командный пункт Оберлендер перенес на высоту, господствовавшую над лесом. И после того, как лично убедился, что в бинокль хорошо просматриваются выходящие из леса на юг и восток дороги, доложил фон Хорну о готовности в любое время приступить к операции. В связи с тем, что погода неожиданно испортилась и исключала действия авиации, командующий армией отложил карательную операцию на сутки.

Гестапо приступило к выполнению очередного плана мероприятий по очистке города от неблагонадежных.

6

Всю ночь отряд Млынского продвигался на восток. На рассвете подошел к небольшой деревушке, прижатой лесом к живописному озеру, – начальная школа, несколько десятков деревянных домиков да четыре кирпичных, в которых до войны размещались контора, общежитие и столовая леспромхоза.

Директора и многих работников леспромхоза призвали в армию еще в первые дни войны. "Соседи", как здесь называли пришлых рабочих, разошлись по домам. Дед Матвей, родившийся в этой деревушке, по собственному почину охранял ночами с неразлучной берданкой имущество леспромхоза, как он говорил, головой отвечая за него.

Немцев здесь еще не было. Вначале жителям рассказывал о боях громкоговоритель, установленный на здании конторы, но он давно замолчал, и почтальон перестал носить газеты, письма. Деревеньку словно стеной отгородило со всех сторон от всего мира.

Отряд Млынского встретили с радостью – не терпелось узнать последние новости – и с тревогой: отряд пришел с запада.

Млынский принял меры по обеспечению безопасности отряда. Бойцам, не занятым в разведке и боевом охранении, дал отдых.

Штаб разместился в конторе, раненых устроили в школе, бойцы заняли здание общежития. Заработали столовая, баня. Красноармейцы получили возможность помыться, привести в порядок одежду, отдохнуть, подкормиться. Продовольственные запасы леспромхоза, сбереженные дедом Матвеем, оказались кстати. А тут еще жители деревеньки понанесли свое: свежий хлеб, сало, дымящуюся картошку. Ее варили женщины в больших котлах на берегу озера.

Женщины и девушки старались одна перед другой. Вытаскивали из погребов запасы продовольствия, стирали красноармейцам насквозь пропотевшее белье, чинили давно не сменяемое летнее обмундирование, основательно поистершееся.

Расспросам не было конца. А что на фронте делается?.. А почему отступают наши?.. Не видели ли случайно моего где? У него приметная личность: усы, как у запорожского казака… А моя фамилия Гарпун. Не часто услышишь такую. Может, Ивана моего, Гарпуна, где бачили? Усов у него, правда, нету, а так здоровый и ростом – во…

Женщины вытирали скупые слезы – повыплакались уже, проклинали Гитлера, что нарушил такую уже совсем налаженную жизнь, и снова спрашивали, расспрашивали. Бойцы снова и снова заверяли, что они обязательно вернутся с Красной Армией, что против немца поднялся весь народ, и определенно фашисту будет березовый крест…

Около бойцов вертелись ребятишки, выклянчивая красные звездочки. Счастливцы цепляли их на грудь, безжалостно дырявя рубашки и совсем не боясь, что отругает мать, бабушка. А так как на всех не хватало, оставшиеся без звездочек предлагали счастливцам в обмен самое дорогое, что имели, – перочинные ножи, бабки…

Зиночка, не теряя времени, принялась за раненых. Ей помогали учительница Мария Ивановна, располневшая не по годам, ее дочь Надя – красивая, черноглазая, хорошо сложенная девушка, вездесущий дед Матвей.

Раненых накормили, обмыли, перевязали – жители повытаскивали из сундуков простыни, Надя и дед Матвей конторскими ножницами резали простыни на бинты, Зиночка и Мария Ивановна тут же пускали их в ход.

Когда раненых перевязали, накормили, Мария Ивановна и Надя уговорили Зиночку пойти к ним. Зиночка поначалу колебалась, но не устояла перед настойчивой просьбой и решительным хором подопечных:

– Вы, сестричка, не беспокойтесь!

И дед Матвей заверил, что ничего не случится.

– Ить я сам пригляжу.

Сухощавый, с седыми взлохмаченными волосами, с седой бороденкой, дед Матвей казался моложе своих семидесяти лет. Возраст скрадывали умные с хитрым прищуром глаза, как бы придавленные широкими густыми бровями. Оставшись за главного, он шустро подбросил в печку дров, подкрутил поникшие усы, подошел к лежавшему молодому бойцу, у которого были забинтованы голова и обе ноги.

– Сынок, где ж могли тебя так размалевать хрицы? Куды смотрел?

Красноармеец виновато взглянул на старика.

– Сам не знаю, дедушка, как все случилось. И воевал-то всего ничего, а так потерли, куда уж больше.

Стоявший рядом плотно сбитый боец – рука его висела на перевязи – вмешался в разговор:

– Нам, дедушка, поскорее бы подремонтироваться, тогда мы с фрицами рассчитаемся за все. И за себя, и за всех наших. Нахальством нас уже не возьмешь – ученые. Немец, дедушка, он берет количеством да наглостью. Соберет в кулак танки, мотопехоту, прикроет их крепко с воздуха и бьет в цель, какую наметил. Стоит нам на каком-то участке фронта ослабить сопротивление, он подбрасывает туда резервы и валит напролом, очертя голову. Ежели мы стоим насмерть да еще контратакуем, у него наглость одночасно пропадает. А увидит он, что перевес на нашей стороне, поджимает хвост и – деру. Не догонишь!

Дед Матвей слушал, кивал, вроде как соглашаясь, а глаза говорили: "Как бы не так!" Вынул кисет, свернул самокрутку, задымил и, передав кисет бойцу, сказал:

– Твоя правда, сынок: германец вояка нахалистый. Только, сынок, почему вы драпаете от него? Неужто пужаетесь?

Боец обиделся, хотел что-то сказать, но дед Матвей остановил его. Потрясая перед его лицом кулаком, сердито выкрикнул:

– Перед германцем пасовать, все одно, что керосину в огонь подливать! Он нахалом прет, а ты его – по мордасам, по мордасам! Другой науки он не признает! Знаешь, какого перцу мы задавали германцу в первую мировую?..

Дед Матвей опустил кулак, глубоко затянулся, выпустил дым и, уже не горячась, продолжал:

– Где ж она, чужая телитория, я вас спрашиваю, сынки? Клялись бить супротивника на чужой телитории, а зараз германца на свою пропустили. Драпаете от него, что твои зайцы.

Боец, раненный в голову, обиженно сказал:

– Напрасно это вы расшумелись, дедушка. Вы знаете, сколько у фрицев танков?

– Танков, танков, – ворчливо ответил дед Матвей. И с укором: – Будешь танков пужаться, до Сибири драпать тебе!

Сказал и швырнул окурок в таз с водой. Не выдержав, подошел к деду Матвею раненный в грудь.

– Дедушка, мы не драпаем, а действуем по приказу. Не всякое отступление проигрыш в войне. Иное – чтобы силы собрать в один кулак. Соберем силы и двинем вперед. И тогда ничто нас не остановит. Никакие танки.

– Да и от нашего отряда фрицы не раз уже тикали, как тикает кобыла от фитиля, задымленного в деликатном месте, – вставил один из бойцов, раненный тоже в грудь.

Все засмеялись. Только дед Матвей стоял насупившись.

– Фитиль, фитиль, – сердито бурчал он. – Покудова он больно короткий, этот ваш фитиль: пшик – и нет его.

За взволнованным разговором не заметили, как вошла Зиночка, ахнула:

– Ну и накурили! Да разве же можно так? – набросилась она на деда Матвея. – Я же вас вместо себя оставила, дедушка, а вы…

Дед Матвей виновато опустил голову, потоптался и молча вышел. На улице рывком насадил заячью шапку с кожаным верхом и зашагал к озеру, где десятка два красноармейцев чистили автоматы.

– В первую мировую ентих штук не было, – уважительно сказал дед Матвей, подсаживаясь к загорелому сержанту, который, казалось ему, делал свое дело исправнее других. Помолчал для солидности, а потом попросил:

– Сынок, научи старика, как с ентой штукой ладить.

– Тебе на печи, дед, сидеть, а ты научи, научи, – ответил сержант, не думая обижать Матвея, но тот взъерошился:

– Прямо как есть дурак! Да я же таких, как ты, небось защищать ишшо должен буду.

– Тоже мне защитник объявился! – уже с насмешкой бросил сержант. – Тебе манную кашу есть, а не с автоматом ладить.

Дед Матвей совсем вышел из себя:

– Оно можно и на печи сидеть, да кашу манную есть, кабы не тикали от хрица такие сукины сыны, как ты!

Круто повернулся и засеменил к конторе.

– У старика не язык – бритва, – не сдержался сержант, – но ежели по-честному рассудить – правду режет. Тут и деваться некуда.

Хлынувший неожиданно дождь загнал бойцов в общежитие. Пришли туда и лейтенант Кирсанов с дедом Матвеем. Какой разговор был у них – тайна. Только когда они столкнулись с сержантом, обидевшим деда Матвея, старик указал на него пальцем:

– Вот он, касатик.

И лейтенант сказал:

– Сержант Маркелов, научите Матвея Егоровича обращению с оружием.

– Ахтоматом, ахтоматом, – уточнил дед Матвей.

– Слушаюсь! – откозырял сержант.

Деду Матвею такой ответ очень понравился. Он простил обиду, а поэтому смотрел на сержанта добродушно.

– Когда начинать думаешь, командир? – спросил дед.

– Была бы ваша охота, Матвей Егорович, а начать можно хоть сейчас, – улыбнулся Маркелов.

– Такой поворот нам по душе, – обрадовался дед Матвей. Достал кисет, протянул бойцам. – Закуривайте, сынки. Махорочка душистая, с донником.

Все дружно потянулись к кисету.

Надо пробиваться на восток, и отряд – а он пополнился жителями окрестных сел, несколькими военнопленными, убежавшими из концентрационного лагеря, – вновь тронулся в путь. По лесным дорогам опять затопали красноармейские кирзовые сапоги, опять заскрипели колеса телег с теми, кто не мог идти сам, со скудными боеприпасами. В лесную чащу, туда, где можно на время упрятаться, а затем продолжать борьбу с фашистскими захватчиками.

Впереди вновь шагал Млынский. Шагал и думал. О чем? На этот раз о жене и сыне. Как близко они – за день можно дошагать! – и как далеко! Вспомнились встречи и расставания, которых так много было за короткую совместную жизнь с женой, тоже учительницей. Вот встречают его, когда он вернулся из Москвы с орденом "Знак Почета". Жена в нарядном платье, с букетом цветов. А Володька вскарабкался ему на руки, зажал в кулачке орден и, не скрывая радости, повторял: "Это мой папка! Мой!.."

На том же вокзале жена и сын провожали его на фронт. У нее бледное лицо, заплаканные глаза. А сынишка, Володька, кричит: "Папка! Идем домой! С нами! Па-а-апка!.."

Паровозный гудок… Перестук колес…

Услышит ли он еще когда-нибудь этот родной, самый дорогой Володькин голос?..

Млынский встряхнул головой, протер слипавшиеся глаза. Вокруг могучие вековые деревья. Их густые кроны, казалось, напрочь закрыли доступ свету, но лунные лучи каким-то чудом пробивались сквозь толщу крон, рисовали причудливые тени.

Рядом тяжело шагали Алиев и Серегин. Заметив на себе взгляд Млынского, капитан Серегин сказал:

– Товарищ майор, пора бы и передохнуть.

– Рано. Минут через тридцать будем у цели.

Млынский ошибся ненамного. Через сорок минут отряд вошел в лесной городок. Небольшие деревянные домики были окрашены в зеленый цвет. Крыши из тонкого теса также были малозаметны с воздуха. О городке сказал Млынскому Матвей Егорович.

Отдав необходимые распоряжения, Млынский зашел в отведенную ему комнату. Стряхнул с гимнастерки пыль, пришил чистый подворотничок, начистил до блеска сапоги. Когда заканчивал бриться, скрипнула дверь. Вошли Вакуленчук и Потешин. Мичман приложил руку к бескозырке, готовый доложить по всем правилам, но майор сказал: "Отставить!" Он ждал возвращения Потешина, и ему не терпелось услышать разведчика.

– Я рад вашему возвращению, родной мой! – И Млынский крепко, по-братски обнял Потешина: – Выкладывайте.

О зверствах фашистов все были наслышаны достаточно. Но одно дело – рассказ о том, что видел кто-то, что далеко, другое – рассказ очевидца, своего товарища, и видевшего не где-то, а поблизости. В сознании не укладывалось, чтобы культурные люди, семьянины, любящие отцы, как любили говорить о себе немцы, могли дойти до такого озверения.

Потешин, рассказывая, старался быть спокойным и не мог. Спокойнее стал, когда перешел к докладу о разведывательной части задания. Вспоминал каждую мелочь, понимая, что для командира нет мелочей, что иная деталь может пролить свет на очень важное, оказаться бесценной.

Млынский встал и крепко-крепко пожал руку разведчику.

– Спасибо, браток. То, что вы добыли, вот так нужно нам. – И майор провел пальцем по горлу.

– Служу Советскому Союзу! – смущаясь, ответил разведчик. И робко спросил: – Товарищ майор, а как же с Мишуткой быть?

– Давай, давай его сюда. Он, можно сказать, жизнь вам спас. Перед фашистским пистолетом стоял, а выдержал, не сказал, что вы на чердаке сидите. Герой, да и только!

Потешин приоткрыл дверь.

– Мишутка! Иди сюда!

В комнату несмело вошел мальчик лет восьми-девяти. Снял шапку, потупил глаза.

Взлохмаченные волосы соломенного цвета торчали во все стороны.

Майор пригладил волосы.

– Где мама и папа?

– Мамка померла, а папка на фронте, пулеметчиком. – Добавил, заплакав: – А бабушку и дедушку фашисты убили…

Млынский притянул мальчика, обнял.

– Вот не знал, что ты плакса. Таких в отряд мы не берем, отправляем в детский сад. Бабушку и дедушку жалей, замечательные они люди, но слезами горю не поможешь. Так что, в детский сад?

Мишутка тут же утер слезы, ловко вынырнул из-под руки майора и прижался к Потешину.

– Дяденька, – жалобно произнес он. – Я хочу с вами. Ну, пожалуйста. Я сильный. Я совсем-совсем не устаю…

От этих слов подкатил к горлу ком. Голос Мишутки так напоминал голос его Володьки! И возраст такой же.

Майор достал из полевой сумки кусочек сахара – больше не было, угостил Мишутку. Тот взял несмело, но в рот сунул мигом. Щечка его раздулась. Похоже было, что наступил мир и взаимопонимание. Не спуская с мальчика повлажневших глаз, Млынский попросил Вакуленчука:

– Отведите Потешина и Мишутку к Зиночке. Потешину нужна медицинская помощь, а мальчишке – уход и женская ласка.

Млынский еще долго смотрел на дверь, за которой скрылись все трое. Голос Мишутки, так похожий на Володькин, звенел в ушах. "Где же мой Вовка? Что с ним?.."

Даже вздрогнул, когда дверь раскрылась. Торопливо вошел Серегин. Он доложил, что возвратились разведчики, которые по заданию майора выясняли обстановку вокруг лесного городка на глубине примерно пятнадцати километров.

Сведения разведчиков не оставляли сомнений в том, что фронт откатился далеко на восток, что гитлеровцы ведут разведку в лесу, видимо, разыскивая отряд; возможно, что они готовят большую операцию против отряда. Всегда надо предусматривать самое худшее.

Млынский задумался.

Серегин как начальник штаба отряда нанес на карту путь отряда и данные разведчиков о местонахождении немецких частей. Обозначилась беспрерывная линия.

– Выходит, окружены? В мешке? – склонился над картой майор.

– Выходит, так, – вздохнул Серегин. – Как я понимаю, прорваться через линию фронта и соединиться с частями нашей армии мы сейчас не сумеем. Силенок маловато. Нужно обживаться в новой обстановке, привыкать к новым условиям войны.

– Да, будем воевать в тылу противника. Трудно, но мы – на своей земле.

Крупные капли косого дождя забарабанили по стеклам. Млынский приоткрыл окно, но тут же захлопнул. Сильный ветер обдал водяной россыпью, дохнул холодом.

Дождь усиливался. Низко нависло серое, беспросветное небо.

– В такую погоду, – сказал майор, стряхивая с гимнастерки брызги, – немцы за нами гоняться не станут. Они и на войне думают о комфорте. Ну, что же – как минимум, до утра время наше. Будем готовиться к встрече. Кстати, я поручил вам уточнить, сколько у нас боеприпасов?

– И говорить совестно: артиллерийских снарядов всего-навсего по десять на ствол.

– Не повоюешь!

Опять склонился над картой.

– Один выход, капитан, – направить их на ложный след.

– Идея, конечно, хорошая, но отряд – не иголка, Иван Петрович.

– Ложные позиции, отвлекающий маневр… Давайте думать в этом направлении. И уходить в чащобу. Пока не установим связи со штабом армии и не добудем оружия и боеприпасов, о прорыве думать не приходится.

– Значит, партизанская война? – спросил Серегин. – Если местное население поддержит, что-то может и получиться.

– Определенно поддержит.

День угасал. Стремительно, как это бывает в лесу, надвинулась темнота. Млынский зажег керосиновую лампу, посмотрел на часы.

– Через пятнадцать минут соберите командиров. Посоветуемся.

Командиры прибыли точно в назначенное время. Вид их порадовал Млынского: подтянутые, посвежевшие. Только Петренко пришел небритым, ворот гимнастерки растегнут, виден грязный подворотничок, пистолет повис на покосившемся ремне. Как бы демонстративно, прошелся вразвалку на виду у Млынского. Раз, второй. Только тогда опустился на скамейку.

Всем бросилась в глаза нарочитость поступка, поэтому майор, естественно, не мог оставить его без внимания.

– Товарищ старший лейтенант, после совещания приведите себя в порядок, и чтобы никогда больше я не видел вас этакой мокрой курицей.

Командиры дружно рассмеялись.

Петренко наклонился к сидевшему рядом Вакуленчуку.

– Что бритого, что небритого, пуля все равно найдет, – прошипел он.

Мичман толкнул его локтем в бок.

– Помолчал бы!..

Серегин развесил на стене карту с нанесенной оперативной обстановкой. Млынский подошел к карте, окинул ее взглядом и медленно, спокойно сказал:

– Приятного в моих словах будет мало. Я так понимаю: лучше горькую правду выложить, нежели красивую ложь. Наша партия всегда учила нас этому. Мы находимся в окружении врага. Фронт откатился далеко на восток. – Майор провел карандашом по жирной красной линии, обозначавшей линию фронта. – Теперь до него сто, если не больше, километров. По данным нашей разведки, немцы готовят карательную операцию, рассчитанную на уничтожение нашего отряда. Связи с действующей армией мы пока не имеем. Я говорю "пока" потому, что мы не теряем надежды установить ее. Несколько дней назад с таким заданием мы направили надежных разведчиков, но они еще не возвратились, не дали знать о себе. Судя по обстановке, боя нам не избежать, а боеприпасов у нас маловато, продовольствия тоже, а вот раненых – многовато.

– Значит, крышка нам? – сорвалось у Петренко.

– Не распускайте нюни, мальчишка! – резко одернул его мичман Вакуленчук и только тогда сообразил, что нарушил субординацию: старшему по званию замечание сделал, да еще в такой грубой форме.

Майор сделал вид, что не слышал слов мичмана.

Петренко смолчал.

На него недоуменно и осуждающе оглядывались.

Млынский, заметив эти взгляды, радостно подумал: "Этому паршивцу раскол не внести, панике никто не поддастся!" Сейчас майор боялся другого: как бы кто не пустил пулю в лоб Петренко. Вчера, как ему передали, боец Степанов говорил бойцам о Петренко: "Прикончить бы гадину, чтобы воздух не поганила!"

"Да, надо серьезно заняться Петренко, – размышлял Млынский, – разобраться, почему он так панически настроен – из трусости или по какой другой причине, а то и до беды недолго: и отряд может подвести, и сам глупо погибнуть…"

Млынский продолжал:

– Как видите, положение наше серьезное, но не безнадежное. Мы окружены немцами, а немцы оказались в окружении советского народа. И советские люди непременно помогут нам, поделятся продовольствием, пополнят наши ряды, когда это потребуется, выходят наших раненых. А оружие мы отберем у гитлеровцев.

– Правильно!

– Все мы присягали в верности нашей родине, народу. В этот грозный час останемся верными присяге, товарищи!

– Только так!..

– А еще как же?..

Млынский заметил, что промолчал один Петренко, и подумал: "Такой на что угодно может пойти. Но ведь не удалишь его с совещания – формального основания нет…"

Подошел вплотную к командирам. Ровным, уверенным голосом продолжал:

– Возможно, завтра немцы начнут операцию по очистке от красноармейцев и партизан окрестных лесов. Мы должны быть в любую минуту готовы дать отпор. Мне представляется что сейчас все же разумнее избегать стычек с противником. Нужно накапливать силы. Пригодятся для прорыва к своим, а не удастся прорваться – понадобятся для борьбы в тылу врага…

Млынский говорил, а сам невольно наблюдал за Петренко. В отличие от других командиров Петренко слушал безучастно, будто думая о чем-то своем.

Работа в органах государственной безопасности научила Млынского разбираться в людях, определять цену человека не только по его делам, но и по его, казалось бы, случайным словам, по поведению, отношению к товарищам, по многим-многим деталям, которые просто не улавливаются ненаметанным глазом. Как важно контрразведчику знать, на кого можно положиться, на кого нельзя. Вот с таким, как Петренко, он, Млынский, никогда бы не пошел в разведку и другому не посоветовал бы.

Думы о Петренко навели Млынского на мысль: "А что, если схитрить? Для Петренко. Только для него одного. Пусть принимает всерьез". И сказал командирам решительно:

– Мы попытаемся обмануть немца: сделаем небольшой бросок на восток, а затем возвратимся, обойдем стороной поселок и разобьем лагерь в самой чащобе Черного леса. Это в восьми километрах отсюда. Там топи, а немец страшно боится болот.

Млынский уловил, что Петренко притих, насторожился. "Значит, надо было так сказать. Потом признаюсь товарищам, что дурное подумал о Петренко, для него и сочинил лагерь на болоте. Поймут, не осудят".

Минутное молчание нарушил Петренко.

– Товарищ майор, к вам слово имею.

– Пожалуйста, говорите, – разрешил Млынский, возвращаясь к столу.

– Я не знаю, что думают остальные, но лично мне, товарищ майор, ваше предложение кажется утопией. Немцы не такие дураки, чтобы выпустить нас из мешка живыми. Значит, ваш план, рассчитанный на прорыв, извините, авантюра. Сопротивляться в окружении – дважды авантюра. Не надо быть стратегом, чтобы видеть это.

– А вы что предлагаете, товарищ старший лейтенант? – спросил капитан Серегин.

– Я предлагаю распустить отряд, дать людям возможность выйти из окружения в одиночку или мелкими группами. Убежден, что это единственный спасительный путь для нас. Все другие пути неизбежно приведут к гибели людей. Ненужной. Я сказал бы… преступной… Я…

– Заткнись! – гневно прервал его Вакуленчук.

– Позор! – выкрикнул Алиев. – Безобразие!

– Стыдитесь, Петренко! – бросил лейтенант Кирсанов.

Возбуждение было столь велико, что Петренко пошел на попятную.

– Может, я не прав… Я только свое мнение… – пробормотал он. Сел, опустил голову, испуганно думая: "Такие фанатики – трахнут по голове, и дух испустишь!.."

– Мы объединились в отряд не для того, чтобы разбежаться, – решительно заявил Серегин. – Прикажи красноармейцам расходиться, они сочтут нас, мягко выражаясь, ненормальными.

– Государственными преступниками! – уточнил мичман Вакуленчук. – Мы будем драться с врагом днем и ночью до последнего дыхания. А придемся погибнуть, погибнем достойно. За родину. За нашу советскую власть! – И к Петренко могучим басом: – Запомни!..

– Правильно мичман говорит!

– А как же иначе?

Млынский поднял руку. Все замолчали.

– Когда речь идет о выполнении гражданского и военного долга, дискуссии не может быть. Отряд создан для борьбы с фашистами. Кто попытается разлагать его – будет расстрелян по закону военного времени… Перейдем к делу. Товарищ мичман, вы назначаетесь командиром разведывательной группы. Будем называть так ваши два взвода краснофлотцев. А вы, старший лейтенант Петренко, – ответственным за вывоз раненых в безопасное место. Остальным исполнять свои обязанности.

Решение отстранить Петренко от боевых дел майор принял только сейчас, Его все поняли. И Петренко понял, что отныне ему уже не доверяют.

Взглянув на часы, Млынский заключил:

– Сейчас наш долг – разъяснить обстановку бойцам. Ничего не скрывайте. Расскажите все, что есть на самом деле. Пусть каждый боец проникнется ответственностью за свои поступки, а главное – прочувствует свой долг перед родиной. Подъем в пять ноль-ноль. Время есть и для отдыха.

Когда командиры вышли, Млынский поручил Алиеву усилить караул, потребовать от него повышенной бдительности.

– Какая сволочь этот Петренко! – не удержался Алиев.

– Вот и присмотритесь к нему, Хасан Алиевич. Поправить человека надо, пока не поздно… Чуть не забыл! Попросите ко мне Матвея Егоровича.

Как ни много годков деду Матвею, просился он настойчиво в отряд.

Перевязав раненых, Зиночка и Надя перешли в соседнюю маленькую комнатушку. Пили чай. Судачили. Девушки пришлись друг другу по душе и не расставались. Когда встал вопрос: оставаться в деревушке или уходить с отрядом, Надя, не раздумывая, решила уходить. Мать Нади тоже попросилась в отряд.

Девушки увлеченно беседовали, когда в комнату ввалился Петренко.

– Обжираетесь, красотки? Вам, конечно, наплевать на то, что я голоден? Учтите: сейчас майор своей властью назначил меня вашим командиром.

Швырнул пилотку на раскладушку, стоявшую у окна, подсел к столу, развалился.

– Живее!

Зиночка поставила перед Петренко тарелку с картошкой, чашку чая.

– Чем богаты, тем и рады, – сказала она. – Угощайтесь.

– А хлеб?

– Хлеба осталось немного. Берегу для раненых.

– Не жадничай. А ну давай!

Девушки многозначительно переглянулись.

– Уже поздно, – заторопилась Надя. И выскочила за дверь.

Зиночка достала из вещевого мешка неначатую буханку хлеба, которую она берегла про запас, отрезала кусок, молча положила перед Петренко, отошла в сторонку.

Петренко поманил ее пальцем.

– Наша песенка спета, сестричка! Мы – в стальном кольце немцев. Завтра в этом сыром лесу будут лежать наши косточки. Да, да, – продолжал он, видя, что его слова не вызвали у девушки того, чего он хотел, – испуга, страха. – Можешь не сомневаться. Точно говорю. И косточки долго не пролежат. Слопают их голодные волки. Знаешь, сколько их здесь? Тучи!

Трусливо взглянул на окно – не подслушивает ли кто? Подошел к Зиночке, зашептал:

– Из любого положения можно выйти, сестричка. Только не с нашим майором. С ним каши не сваришь.

Зиночку удивили и возмутили слова Петренко, но она не знала, как ей вести себя. Ведь только что он сказал, что Млынский назначил его командиром над ранеными. Значит, теперь и ее командир?

Петренко по-своему понял состояние девушки. Положил руку на пышные волосы, продолжал, оглядываясь на окно:

– Задумалась? То-то же. Хватит чужим умом жить. Нужно и свой иметь.

Зиночку словно током ударило. Она решительно отстранила руку Петренко:

– Не трогайте меня!

– Дурочка, – обнял ее Петренко, – я не могу без тебя, не могу. Я люблю тебя. Слышишь?

"Закричать, позвать на помощь людей, чтобы раз и навсегда покончить с этой унизительной комедией?" – раздумывала Зиночка. И тут же усомнилась: что скажут люди, правильно ли поймут? Сделала отчаянное, усилие и не вырвалась, а скорее скользнула вниз, отскочила в угол, загородилась столом.

– Не подходи, а то кричать буду!

Она впервые обратилась к Петренко на "ты", вложив в это обращение весь свой гнев.

Петренко тяжело дышал.

– Не будь недотрогой. Все равно немцам достанешься.

– Ни тебе, ни немцам!

Петренко переменил тон.

– Пойми, Зиночка, милая, нам нужно принять важное решение. От него зависит наше будущее, наше счастье.

– О каком это решении вы говорите? Я что-то не понимаю вас.

Петренко перегнулся через стол, зашептал:

– Утром немцы начнут сжимать кольцо. Передавят нас как мух. Я умирать не хочу. Не хочу, чтобы умерла и ты. Ты должна жить! Для меня! Слышишь?

Он помолчал, оглянулся.

– Бросим все к черту! Подумаем о себе. Давай попытаемся выйти из окружения вдвоем. Этой же ночью. – Как бы спохватился: – Сейчас же. Через час может быть уже поздно.

И тут Зиночка решила проверить не столько этого человека, ставшего ей противным, сколько себя. Может, не поняла его?

– А если немцы поймают нас?

– Не поймают! – поняв по-своему вопрос, ответил Петренко. – Мы сами придем к ним. Добровольно, Положим конец нашим мытарствам, скотской жизни. В лесу и не заметишь, как одичаешь, превратишься в зверя…

– Предатель! – выдохнула Зиночка.

Откуда взялась ловкость: одним прыжком очутилась у двери, рванула ее и скрылась. Сгоряча не почувствовала, как больно задела бедром за угол стола, не слышала, как загремели на пол чайник, кружка и тарелка. И не знала Зиночка, что за тонкой перегородкой насторожились раненые, встревоженные непонятным шумом.

Встревожился и Петренко, никак не ожидавший, что Зиночка, казавшаяся ему тихой, безвольной, вдруг проявит такую несговорчивость, решительность. Ему представилось, как Зиночка, запыхавшись, кричит Млынскому: "Петренко – предатель!", как уже бегут сюда, достав из кобур пистолеты, и Млынский, и Алиев, и этот Вакуленчук. Он-то знает их суд: раз-два, и к стенке!

Заметил стоявший в углу автомат, занес над собой и с маху ударил по оконной раме. Она разлетелась вдребезги. Выпрыгнул в окно, перелез через низкий заборчик и, боясь оглянуться, скрылся в темном лесу.

***

Млынский и Алиев заканчивали беседу с дедом Матвеем, когда в комнату вбежала Зиночка. От быстрого бега, от волнения она задыхалась и не могла поначалу ничего сказать: к горлу подступил комок, перекрыл дыхание.

– Что случилось, Зиночка? – тревожно спросил Млынский. – На вас лица нет.

– Петренко – предатель! – задыхаясь, проговорила девушка. – Вот только сейчас, несколько минут назад, он предлагал мне уйти к немцам. Вместе с ним.

– Подлец! – гневно бросил майор. – И к Алиеву: – Немедленно арестуйте!

– Слушаюсь, – ответил Алиев и бросился выполнять приказание, на ходу расстегнув кобуру пистолета.

В комнате Зиночки были раненые. Перебивая друг друга, они стали рассказывать Алиеву, что услышали, как что-то упало, загремело, потом голос Зиночки: "Предатель!" Затем сильный треск, звон стекла…

– Петренко где?

– Не знаем.

Алиев подошел к разбитому окну, зажег электрический фонарик и, направив яркий пучок света в заоконную темень, на сырую землю, увидел отчетливые следы.

Сомнений не оставалось: Петренко бежал.

С группой бойцов Алиев вел поиск всю ночь. Возвратились на рассвете измученные, промокшие насквозь. Предателя не нашли.

Когда Алиев доложил Млынскому, тот задумался. И было от чего.

– Сейчас наша задача усложняется, – сказал майор, – и основательно. В топи Черного леса мы, конечно, не пойдем, но все равно Петренко многое знает. Пригласите командиров.

***

Гонимый страхом, Петренко бежал и бежал без оглядки, скользя на мокрых листьях, падая, держа руки впереди, чтобы не наткнуться на дерево, не выколоть глаза. Березы и ели хлестали по лицу, по спине, и Петренко чудилось, что его догоняют и вот-вот схватят, ударив сзади.

Дыхание занялось. Тяжело дыша, он опустился на колени, трусливо огляделся и только сейчас понял, что в такую темень, да еще в дождь, найти его не так-то просто.

Все равно, отдышавшись, опять побежал, скользя и падая, налетая на кусты.

Ноги нащупали тропу, засыпанную ворохами опавших листьев. Она бежала в том же направлении, что и он. Боясь потерять ее, останавливался, ощупывал ее трясущимися руками, исколотыми колючей хвоей.

На рассвете лес расступился, тропинка круто свернуло влево, а прямо засинела утренним туманом река.

"Не заблудился! Вышел!" – хотелось крикнуть от радости: Петренко знал, что по ту сторону реки – немецкие войска.

Опираясь на автомат, стал медленно скользить по крутому глинистому спуску к пологому берегу.

Назад пути нет: сам отрезал его. Теперь перебраться на тот берег и – да здравствует новая жизнь! Жизнь для способных, одаренных, мечтал Петренко. Уж себя-то, конечно, он относил к числу способных, одаренных. Твердо считал, что большевики его не оценили, почему он на службе продвигался медленно: прошел срок службы, установленный для старших лейтенантов, а капитана так и не увидел, потому что был на должности не капитанской. Теперь-то его способности будут признаны. Немцы – культурные люди, поймут его. Теперь-то он развернется.

"Советы сделали нас нищими, обокрали, отца погубили", – твердила ему с детских лет мать. А как она обрадовалась, когда началась война! "Немец придет, добро наше отнятое возвратит!" – крестилась она.

И вот, наконец, ему удалось перейти к немцам. Теперь-то он отомстит Советам!..

Спускаясь к реке, Петренко не заметил, что пологим берегом, наперерез ему, семенила старуха. В руке небольшое лукошко, в нем несколько грибов. Старушка опиралась на хворостину, спешила, забыв, что стара, что идти так быстро ей нельзя – задохнется.

Выйдя из-за куста, старушка предстала перед Петренко так неожиданно, что он вздрогнул, отскочил в сторону, направил на нее автомат.

– Что тебе, старая карга?

– Добра желаю тебе, как себе не желаю. Мои глаза старые, но вижу по одежде, человек ты наш, советский. Не подходи к реке, касатик. Немцы за нею. Этой ночью на том берегу партизан расстреляли, в речку побросали. Вот и спешила предупредить тебя.

Старушка вынула из лукошка кусочек хлеба, завернутый в белую тряпицу, протянула Петренко.

– Возьми, касатик, откушай. Небось давно не ел. – Она сделала шаг в его сторону, наступила на сухую ветку, та разломилась с треском.

Петренко вздрогнул, нажал на спусковой крючок.

Старуха упала. Покатилось лукошко, грибы вывалились на траву.

Петренко сплюнул и побежал к реке. Заметался по берегу. Заметил в кустах лодку без весел. Прыгнул в нее и, загребая руками, поплыл на тот берег.

Быстрое течение сносило в сторону. Руки ломило от ледяной воды.

Скорее, скорее, скорее!

Вот он – долгожданный берег! Вот она – долгожданная жизнь!

Только выбрался, качаясь, услыхал:

– Хенде хох!

Высоченный, сухопарый немец наставил на него автомат, а рядом, готовая к прыжку, плясала на поводке крупная овчарка.

Петренко отбросил в сторону автомат, упал на колени, расплакался.

Это были слезы не только радости, но и страха.

Немец подошел к Петренко, больно ткнул кованым сапогом в затылок.

– Пошель туда! – Немец рукой указал направление.

– Я ваш друг! Их бин дойче фройнд! – наконец, выговорил Петренко заранее приготовленные слова, которые он не раз повторял про себя.

Правда, встреча представлялась ему совсем иной.

– Шнелль, шнелль! – подгонял его немец, тыча автоматом в спину.

К утру задымили костры в топях Черного леса, куда Млынский спешно послал несколько бойцов создать видимость, что отряд там. Отряд же отошел в другую сторону – в район северных высоток, с юга и юго-запада прикрытых непроходимыми болотами. Тяжелораненых укрыли неподалеку в густых зарослях. Они находились под присмотром учительницы и ее дочери Нади. С наступлением темноты раненых должны были перевезти в ближайшие села под опеку местных жителей. Легкораненые упросили оставить их в отряде.

Млынский пригласил капитана Серегина, политрука Алиева и лейтенанта Кирсанова. Обсудили детали передислокации отряда, определили, где и как следует укрепить подходы к позициям на тот случай, если немцы ударят в лоб. Это был самый худший вариант, опасный для плохо вооруженного отряда, но и он не сбрасывался со счетов.

Когда все было обговорено, Млынский извлек из своей изрядно потрепанной командирской сумки красное знамя, развернул. В нескольких местах оно было прострелено.

– Это знамя нашей дивизии, – пояснил майор. – Нам удалось спасти его от поругания. Отныне под этим знаменем будет сражаться наш отряд. Вручим первой роте. Пусть берегут пуще глаза. Товарищ Кирсанов, вам поручается изготовить прочное древко.

И приложился к знамени губами. За ним – Серегин, Алиев, Кирсанов.

После этого начался совет командиров отряда.

– Если нам удастся дезориентировать противника, заставить его обрушить бомбы, снаряды на топи Черного леса, это будет успех, – говорил Млынский. – Успех подымет моральный дух бойцов, прибавит сил, вселит уверенность в победу. Открытый бой нам сегодня невыгоден, но готовиться к нему нужно. В случае, если противник после обработки района костров артиллерией и с воздуха массированным огнем направит туда пехоту, мы ударим по ее флангам из района высоток. Заранее подготовим позиции для подрывников на случай, если немцы попытаются ввести в бой танки. Руководить действиями на левом нашем фланге поручаю капитану Серегину, на правом – политруку Алиеву. Я останусь в центре. – Млынский подумал, затем продолжил: – Война есть война, и мы не застрахованы от шальной пули. Поэтому в случае моей гибели командование отрядом должен принять капитан Серегин. Ежели и он выйдет из строя, забота об отряде ляжет на политрука Алиева…

Отряд расположился у северных высот.

В районе топей Черного леса появились самолеты-разведчики. По ним было сделано несколько очередей из ручных пулеметов. После этого, как и предусматривалось планом операции, пулеметчики немедленно оставили свои позиции и отошли в район северных высот. А здесь уже полным ходом шли фортификационные работы. Отряд зарывался в землю. Вдоль лесных дорог, по которым враг мог пустить танки как в район топей, так и в район высот, создавались укрытия для подрывников, в задачу которых входила борьба с танками, вывод их из строя, если они появятся здесь. Каждый боец отряда работал за троих. Спешили, так как никто не мог дать гарантии, что немцы не начнут операцию сегодня же. Однако время шло, а неприятель ограничивался воздушной разведкой. Немецкие "рамы" ощупывали район топей Черного леса. Похоже было на то, что немцы действуют по наводке Петренко.

Млынский и его боевые помощники тщательно наблюдали за самолетами противника. Попадутся ли немцы на их удочку? Конечно же, они попытаются подкрепить данные воздушной разведки данными разведки абвера. Но и этот случай предусмотрел Млынский. На пути возможных подходов к району топей Черного леса он расставил наблюдательные посты, вменив им в обязанность не только фиксировать попытки врага вести разведку, но и ружейно-пулеметным огнем создавать видимость боевого охранения.

День прошел спокойно. Этим воспользовался Млынский, чтобы еще раз продумать в деталях возможное сражение с сильным врагом.

Все началось на зорьке следующего дня.

Рев тяжелых бомбардировщиков разбудил бойцов. Бомбовому удару подвергся район топей Черного леса. Отбомбившись, самолеты разворачивались, уступали место другим, уже тянувшимся к Черному лесу. Взрывы огромной силы сливались в сплошной гул. Черные клубы повисли над лесом. Через час самолеты исчезли. Заговорила артиллерия. И началось такое, что будь отряд в том районе, ничто не могло бы его спасти.

Млынский сидел в окопе и анализировал обстановку. Все шло как нельзя лучше. Отряд не хотел открытого боя, уходил от него, но уйти совсем не мог – немцы нащупают отряд не сегодня-завтра. Пока сделано главное в этой тревожной обстановке: удалось обмануть противника, заставить его сбросить сотни тонн бомб, снарядов на топи. Там нет ни одной деревушки.

Артиллерия неистовствовала также целый час. Затем наступила давящая уши тишина. Над Черным лесом повисла "рама". Летчик делал круги, опускаясь все ниже и ниже, видимо уверенный, что ему ничто не угрожает, и зацепил за верхушку сосны. "Рама" судорожно подпрыгнула, задымилась и, накренясь, пошла на посадку к опушке под высотками. Через минуту-две из кабины высунулся летчик с пистолетом в руке. Осмотрелся и, видимо решив, что опасности нет, выбрался из самолета и кинулся к лесу. Когда добежал до ближайших кустов, из-за них выскочил Вакуленчук, вышиб автоматом пистолет. Подоспевшие бойцы схватили летчика, тщательно обыскали.

Допрашивал политрук Алиев. Летчик словоохотливо показал, что на рассвете началась операция, получившая кодовое название "Стальное кольцо". Кроме авиации и артиллерии, в ней принимают участие танковые и стрелковые подразделения, отряды СС. Цель операции: очистить полностью окрестные леса от партизан и красноармейских групп, попавших в окружение.

Из показаний стало ясно, что район топей Черного леса немцы считают самым опасным, так как по их данным именно здесь сосредоточены основные силы крупной части Красной Армии.

Пленный вел себя вызывающе. Сказал, что больше ничего говорить не будет, без разрешения сел на пень, закинул ногу на ногу и, покачивая ею, сказал Алиеву:

– Если господин командир меня пускайт вот-вот сейчас же, мое командование всех вас будет помиловать. В другом случай всех вас будут уничтожать.

Наглость немца разозлила Алиева. Он сжал кулак и готов был двинуть в физиономию гитлеровца, но вовремя спохватился: Млынский приказал строго-настрого пленных не трогать.

– Доставьте пленного к майору, – приказал Алиев красноармейцу.

– Слушаюсь, – ответил тот, ткнул немца дулом карабина. – Пшел!

Немец, побледнев, подскочил и умоляюще обратился к Алиеву:

– Дайте зольдат приказ меня не убивайт. У меня киндер. Три детей. Отшень прошу вас…

Алиеву стало смешно: от прежней наглости у гитлеровца не осталось и следа.

"Вот так, – подумал он. – Фашист хорошо воюет, когда чувствует свое превосходство в силе, технике. Когда его бьют, оказывается, что он трус. Прав дедушка Матвей. Тысячу раз прав!.."

Не пришли – прибежали разведчики мичмана Вакуленчука. Они доложили, что по всем дорогам, ведущим в район топей Черного леса, движутся танки, сопровождаемые пехотой.

 

(продолжение следует)

Свернуть