24 августа 2017  11:51 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
  Человек и природа
 

В. Кабаков.

Амнунда.


Мы работали лениво и не потому, что не хотели скорее закончить, а потому, что устали. Надо было как-то переломить ситуацию, и мы решили сходить в лес – на время поменять обстановку. 
Договорились с директором Дома Быта, в котором мы делали интерьеры и наружную рекламу, о небольшом «отпуске» и мигом собрались в поход. 

Юра Соколов - так звали моего друга - был художником и приехал на БАМ, можно сказать, по комсомольской путёвке. Правление Союза художников Ленинграда направило его в служебную командировку в подшефный Тоннельный отряд, который строил знаменитый Северо-Муйский тоннель. В этом отряде много ребят приехали из Ленинграда… 

Мы познакомились с Юрой ещё зимой, когда он с журналистом из журнала «Вокруг света» забрел к нам в избушку на радоновых источниках километрах в шести от посёлка Тоннельный. Журналист искал отряд лавиньщиков - вот они, по ошибке, и пришли к нам – сейсмологам. Я угостил их чаем, объяснил ошибку, и попутно рассказал немного о нашей работе. 

В следующий раз Юра пришёл уже один и остался на целый день. Мы сходили на горячие радоновые источники, искупались, а потом сидели и разговаривали, попивая чай с вареньем, которое мы с напарником Толей сварили по осени из смородины, растущей в двадцати шагах от домика на берегу таёжной речки… 

Позже Юра предложил мне помочь ему сделать интерьеры в поселковом Доме Быта, и я согласился. Моя вахта на сейсмостанции продолжалась пять дней, а когда работал мой напарник, я отдыхал и мог делать, что захочу. Вот я и решил подработать в качестве художника по интерьера под началом Юры… 

…Мы с вечера собрали рюкзаки, приготовили патроны для моей двуствольной ижевки и, проснувшись на рассвете, вышли на трассу ловить попутный «Магирус» - так назывались немецкие самосвалы, работавшие на Трассе. 

Вскоре подъехал один из них и молодой шофёр, приветливо улыбнувшись, открыл нам дверцу кабины. Мы, рассыпаясь в вежливых благодарностях, взобрались внутрь, На ходу уже, устроились поудобнее и стали расспрашивать водителя, как работается. 
Он говорил, что работы много, но недавнее наводнение после двух суток дождя посмывало все мосты, и приходилось преодолевать реки вброд, когда вода спала. 
Посмеиваясь, он рассказал, что его друг чуть не утонул сам и утопил «Магирус» на одном из таких переездов. 
- Воды было ещё полно, а он рискнул, и его машину вода чуть не перевернула, и снесла в промоину, из которой сам «Магирус» уже не мог выбраться… Хорошо друг сам спасся, - закончил водитель и резко притормозил перед ямой, выбитой колёсами тяжёлых грузовиков… 
Проехав так, под разговоры, километров тридцать, мы сошли на очередном повороте, почти на берегу Муякана. 

Река в этом месте текла, неторопливо извиваясь по всей ширине долины. Глядя на полосу речной воды шириной метров шестьдесят, Юра хмыкнул и, обернувшись ко мне, спросил, - Ну, а теперь как? 
«Будем посмотреть», – подумал я, но промолчал, закинул рюкзак на плечи и предложил уже на ходу: - Давай пройдём вдоль берега и может быть из подручных поваленных деревьев соорудим плот и переправимся… 

На наше счастье, в очередном заливчике увидели уже сколоченный плот, сделанный рыбаками, видимо, ещё по весне. Плот состоял из четырёх брёвен, сбитых вместе металлическими скобами. Посередине был закреплён стояк - толстый кусок бревна, на который мы взгромоздили наши рюкзаки, а сами встали на плот - Юра впереди, а я позади с шестом в руке, чтобы править. Оттолкнулись. Течение мягко извлекло нас из заводи и понесло вниз. Юра, стоя впереди, пытался загребать, но только мы выплыли на глубину, как плот погрузился под воду и мы вместе с ним, почти по колено. 

Я засмеялся, но увидев растеряно–напряженное лицо напарника, удержался от комментариев и балансируя, стараясь не упасть с невидимого под водой, плота, начал грести, что есть силы. В этом месте река делала поворот вправо и мы, стараясь держать полузатонувший плот носом к берегу, чуть оправившись от испуга, нервно хихикая и покрикивая, подгребали шестами... 

Через какое-то время плот, наконец, ткнулся носом в противоположный берег и мы, вздохнув с облегчением, спрыгнули прямо в неглубокую уже воду, неся рюкзаки над головой. Ружьё, я повесил за спину, чтобы, когда начнём тонуть сами, не утопить его. Но всё к счастью обошлось. Мы были психологически совместимой, скоординированной парой и потому умело действовали сообща… И потом, Бог смелым помогает… 

Выжав мокрые портянки, мы переобулись, и, весело болтая и комментируя неожиданное приключение, пошли в сторону Амнунды. Название реки было не-то тунгусским, не-то бурятским, и означало в переводе - наледь. На этой реке действительно зимой, в сильные морозы, образовывалась громадная наледь с километр шириной и километра в три длинной. Высота льда посередине достигала трёх-четырёх метров, и потому наледь стаивала только к началу июля. В начале лета лёд лежал на гальке речного дна как громадные бело-голубые катера, выброшенные неведомой волной на берега. Зрелище потрясающее, если учесть, что в июне бывают иногда очень жаркие дни, эдак под тридцать с плюсом. 

Свернув, мы обошли широкую пойму речки и по прямой, перевалив по тайге небольшой гребень, стали спускаться в долину Амнунды. 

Тут на пологом склоне, заросшем мелким редким сосняком, мы и увидели удивительное сооружение, явно сделанное человеческими руками. 

Надо сказать, что в этих местах до БАМа вообще не было людей, и только по долине Муякана проходила оленья тропа, по которой изредка кочевали с места на место местные «индейцы», охотники и рыбаки-тунгусы. Между Уояном, тунгусским поселением на Верхней Ангаре и русским селом на Витиме, было километров двести непроходимой тайги… 

Подойдя, мы осмотрели это сооружение на сваях и поняли, что это гроб-домовина для умершего здесь в окрестностях человека, скорее всего охотника-тунгуса. Мы посидели немного под этим гробом на сваях, начавшим уже рассыпаться и гнить. Естественно, в домовине уже никого не было - тело постепенно сьели и растащили лесные звери и птицы… 

Над нашими головами светило яркое солнце и листва, чуть тронутая утренними морозцами, играла всеми цветами радуги. Вдоль реки тянул лёгкий, ароматный ветерок, а впереди на сходе земли и синего неба громоздились далёкие и близкие горы. Тишина стояла необычная и потому нам невольно взгрустнулось… 

«Вот жил-жил человек, а потом умер - то-ли заболел, то-ли медведь заел. И вот его тут на просторе похоронили несколько лет назад, а сегодня и следа от его тела не осталось, только эта домовина стоит полусгнившая, на ошкуренных от коры сосёнках(чтобы мелкие хищники не смогли забраться в гроб)… 

Вдруг издалека донёсся протяжный звонкий рёв, и я встрепенулся, узнав песню ревущего изюбря. «Ничего себе!- восхитился я. Время к двенадцати дня подкатывает, солнце почти в зените, а олени ещё ревут…». И действительно. Такое я слышал в первый раз. Обычно изюбри во время гона заканчивают реветь до восхода солнца. Но здесь такая глухомань, что их никто не тревожит и потому они ревут круглые сутки с небольшими перерывами… 

Спустившись к реке, мы вышли на круглую травянистую полянку, когда из-под ног у нас вывернулся серый зайчишка, проскакал немного до противоположного края опушки и остановился, затаившись у нас на виду. Юра, увидев зайца, дрожащим от волнения голосом попросил у меня ружьё, долго целился и наконец нажал на спуск. Выстрел грянул, заяц упал, забился на секунду и затих. Юра исполнил танец «добытчика», и, радостно блестя глазами, воскликнул: - Ты видел! Я его добыл, и теперь мы его съедим, сварив ритуальный супчик с зайчатиной! 

Я понимал его охотничью радость. Для него – это была первая охотничья добыча в жизни, и он заслуженно гордился этим… Он, как настоящий охотник, пошёл в лес и подстрелил зайца, и теперь своей добычей будет угощать меня и есть сам… 

Я считаю, что охота намного человечнее и честнее, чем выращивание домашних животных с заведомой целью съесть их сразу после «технологичного» убийства или сделать из своих одомашненных «друзей» тушёнку. На охоте всегда присутствует момент соревновательности человека и дикого животного. Но в жизни «цивилизованного» обывателя почему-то этот благородный процесс, почти спорт, встречает негодующее осуждение. Вполне фарисейское, если учесть, что этот обыватель, заготавливая мясо впрок промышленным способом, уготовляет смерть для миллионов «домашних» животных. Мало того. Он всякими зверскими ухищрениями старается выращивать этих животных как можно быстрее и с соответствующими мясными кондициями. Я знаю примеры, когда мясоизготовители на свинофермах выкалывают глаза (тоже промышленным способом) молоденьким свинкам, чтобы они, лишённые зрения, не могли «волноваться» и поэтому мясо делалось какого-то особого качества… 
Я бывал на мясокомбинатах и могу заверить вас, что по сравнению с таким «цивилизованным» убийством - охота - это действительно аристократическое занятие. Зверства цивилизованного человека в век всеобщей индустриализации -это не для слабонервных. Я даже написал киносценарий на тему мясокомбината и назвал его: «Мир – это ложь»… 

Однако возвратимся в долину Амнунды. 

Мы вышли к подошве высокой горы, над которой ветерок проносил клочья тумана из-за хребта. И там, в высоте, под близким солнцем, увидели пасущихся оленей-маток. Они были далеко на горных луговинах-морянах и, как ни в чём не бывало, ели сочную травку, переходя с места на место, как пасущиеся коровы. Я с восторгом показал их Юре: 
- Ты посмотри, - с волнением говорил я, - они ведь ни на кого внимания не обращают. Тут им безопасно, словно в воплощённом раю! 
Я размахивал руками, радовался в предвкушении замечательных дней и ночей на свободе, вдали от сиюминутной людской суеты… 

Мы остановились на песчаном берегу хрустально холодной и прозрачной Амнунды. Наготовили дров на ночлег, сварили рагу из зайца и с аппетитом поели постненького, энергетического мяса и запили всё ароматным, со смородинкой, чаем… 

День между тем клонился к вечеру и увидав, прямо от кострища, на маряне, высоко вверху, вышедшего пастись изюбря, я схватил ружьё и, торопясь, перейдя реку по брёвнышкам, стал подниматься по крутому, травянистому склону наверх к вершине, скрываясь за скалистым гребнем, торчащим на метр в высоту из склона. 

Я вспотел, то и дело останавливался, делал передышки и украдкой рассматривал с высоты открывающуюся далеко-далеко окрестную тайгу и широкую речную долину. Вид был во все стороны замечательный. И там, откуда мы пришли, за рекой, громоздились двух-трёх километровые горы, уже Муйского хребта. 

Поднявшись достаточно высоко, я выглянул из-за камней, и увидел метрах в ста от себя пасущегося оленя. Он, словно услышав или учуяв меня, поднял голову с развесистыми рогами и долго, не меняя положения тела, смотрел в мою сторону. Стрелять из гладкоствольного ружья было далековато, и я просто любовался сильным красиво-грациозным животным из своего укрытия… 
Шоколадно-коричневого цвета, с серовато белыми на концах рогами, с сильной шеей и мощной грудью, он действительно напоминал по статям быка. Только был стройнее и насторожённо-энергичнее. Он, видимо, заметил меня, но не убежал, а стал, не торопясь, уходить в противоположную сторону. Когда олень скрылся за бугром, я ещё какое-то время видел его покачивающиеся рога… 
Спускался я с горки не спеша, любовался закатом и дышал полной грудью чистым горно-таёжным воздухом… 
Далеко внизу полоской стали поблескивала лента речной воды, и хорошо был виден наш бивуак с чёрным кострищем и крошечной фигуркой человека рядом. 

...Вскоре на долину реки спустились сумерки и в тёмно–синем ясном небе загорелись первые звёзды. Они были крупные яркие, и их постепенно становилось всё больше. Когда наступила полная темнота, какая бывает только осенью. Небо, словно мерцающий серебристый ковёр, укрыло землю… Мы, не спеша разговаривая, сварили ужин, поели, попили чаю, сидя у большого тёплого костра... Природа дышала чистотой и покоем… Откуда-то издалека донёсся звук изюбриного рёва и я решил ответить… Отойдя от костра в прохладную тишину ночи, нарушаемую плеском водных струй в реке, продышался и, приложив ладони рупором ко рту, затянул «боевую» песню – вызов изюбря. Начал я высоко, почти визгливо–раздражительно и закончил низким басом и басом же, после короткой паузы выдохнул в конце, как это делают изюбри… 
Постоял какое–то время, прислушиваясь, и, не получив скорого ответа, вернулся к костру. Разговор продолжился. Юра рассказывал, как он путешествовал по крымской яйле во время вьюги. Чуть не заблудился и испугался снежного бурана на всю жизнь… 
- Я уже думал, что придётся ночевать в снегу, когда вдруг увидел сквозь снег очертания знакомого большого дерева, росшего на развилке. До метеостанции, куда я шёл в гости к друзьям, оставалось меньше километра по дороге, которую я хорошо помнил ещё с прошлого раза… 
В костре громко щёлкнуло догорающее полено. Тут с противоположного берега реки, из темноты, очень близко раздался громогласный рёв… 
Мы вскочили, я схватил ружьё, но рёв закончился и наступила тишина. Юра взволнованным голосом полушепотом спросил: «Кто это?!». Я, так же шепотом, ответил: «Это бык – изюбрь… Прибежал бороться и отвечает мне… Когда надо, то они намётом несутся навстречу сопернику…» 
Отблески костра оранжевыми бликами освещали часть берега с нашей стороны, а за рекой, затаилась насторожённая темнота... 
Крадучись, я отошёл от костра метров на двадцать и стал вслушиваться. Через какое-то время показалось, что кто-то ходит на той стороне, по стланиковой чаще и трещит сухими ветками. Я вновь напрягся и заревел изо всех сил, как можно более грозно и устрашающе. Но бык на той стороне молчал… 
Я подождал ещё несколько минут и вернулся к костру, где сжавшись в комочек, в ожидании продолжения «яростного диалога», сидел встревоженный Юра. Его глаза поблескивали при отсветах костра. Когда он подбросил большую охапку дров, костёр запылал, разгоревшись, и я, устроившись на прежнее место, стал объяснять Юре, что бык прибежал, посмотрел на нас и на костёр, но переплывать реку не решился… 
- А в такой темноте ничего не видно в десяти метрах… Так что мы можем не беспокоиться… Даже если зверь будет совсем рядом, то я его не смогу стрелять. В темноте, в лучшем случае, можно только заранить зверя и он уйдёт далеко…. Юра промолчал, но было видно, что он совсем не горит желанием охотится на такого «зверя». Ведь это не заяц… 

Речка очень близко мерно и убаюкивающе шумела и мы, посидев ещё какое-то время, легли спать, заложив в костёр пару крупных, сухих коряжин… Несколько раз за ночь я просыпался от холода, вставал, подкладывал дров в костёр и снова ложился, убедившись, что Юра не замерзает и не горит. Но дрова были ольховые и потому не стрелялись искрами и мы могли спать спокойно… 
Проснувшись последний раз уже на солнцевосходе, я заставил себя подняться, подойдя к реке, умылся холодной до ломоты в суставах чистой водичкой. Развёл плотный огонь и поставил котелок с водой на костёр. Вскоре вода закипела, и я заварил крепкий свежий чай. 
Юра, открыв глаза, потянулся, вскочил и стал, грея руки над костром, нервно посмеиваясь, рассказывать сон про встречу с медведем… 
Странно, но я сам, у таёжных костров, на ночёвках, никогда не вижу снов… 
Попив чаю и съев по бутерброду с колбасой, мы, оставив вещи у погасающего костра, пошли в сторону маряны на склоне. 
Немного не доходя до подошвы горы, в мелком соснячке, мы остановились, и я заревел, приманивая оленей, и один тотчас отозвался, где-то совсем недалеко. Я повторил вызов, и бык вновь отозвался. Мы, затаившись, крутили головами, недоумевая - где он мог быть. 
И вдруг Юра пригнулся и показал мне рукой куда-то вверх. И точно… Прямо перед нами, на маряне, метрах в ста пятидесяти на открытом месте стоял бык и ревел. Он виден был как на ладони. Раздувшаяся на время гона гривастая шея, морда с чёрным пятном ноздрей и губ, мощная передняя часть крупа и более лёгкая, задняя с сильными ногами. Рога с семью отростками на каждом, росли из головы причудливым костяным деревом. Цвет шерсти был коричнево серым, более тёмным на спине и сероватым на ногах и животе. Когда бык ревел, то вытягивал шею вперёд и вверх, открывал пасть, и струйки влажного воздуха выходили из его разгоряченного нутра. 

Мы, обмениваясь восхищёнными взглядами, долго наблюдали за изюбрем, который с небольшими перерывами ревел, а в перерывах, копал передними ногами землю, встряхивая головой с развесистыми рогами. Маряна, как мы увидели, была покрыта сетью изюбриных троп, идущих вдоль склона. Они показались нам целыми дорогами, и я понял, что тропы эти пробиты за многие годы сотнями и тысячами оленей, живущих и живших некогда здесь в округе… 
Наконец бык, словно встрепенувшись, тронулся с места, развернулся на задних ногах и ходкой рысью исчез за гребнем склона горы в сторону восходящего солнца. Мы, не нарушая тишины начинающегося утра, обмениваясь восторженными впечатлениями, вернулись к кострищу, и уже под солнцем, медленно поднимающимся из за синих, покрытых тенями гор, сварили завтрак, поели и немного поспали уже без костра под лучами тёплого блестящего яркого солнца. 
После обеда, захватив с собой рюкзаки, стали медленно подниматься на гору. Подъем был трудный, мы вспотели, а достигнув гребня, долго отдыхали, лёжа на краю склона, любуясь открывающейся панорамой… 

Справа долина Амнунды, петляя среди тёмных елово-сосновых лесов, уходила выше, в сторону скалистых вершин, виднеющихся на горизонте. Прямо перед нами за долиной поднимались невысокие вершины Северо-Муйского хребта. Слева, сквозь чистый прозрачный воздух вдалеке видна была синяя полоска Муякана, а за нею поднимались круто вверх отроги Муйского хребта. И совсем уже далеко, километрах в пятидесяти по прямой, вздымались снежные вершины Кадарского хребта… 

Между тем, с Юрой случилось несчастье, - он, сапогами, которые были ему малы, натёр кровяные мозоли на пальцах и ходил прихрамывая на обе ноги. Я, жалея его, никуда после обеда не пошел, и мы спокойно дождались вечера, пораньше устроившись на ночлег, выбрав место в густом ельнике, на полянке, рядом с которой бежал журчащий ручеек. Мы заготовили на ночь побольше дров, поужинали и вернувшись на гребень, уже без рюкзаков, лежали и смотрели вниз по склону, надеясь увидеть пасущихся оленей… 
Так и случилось… Перед заходом солнца на маряну, откуда-то слева, вышли две матки и бык, их «повелитель». Он шествовал уверенно и величаво. А матки шли следом и пощипывали высыхающую травку на обочине торной тропы. Мы с восторгом, шепотом, стали обсуждать великолепие сильных и здоровых диких животных. Бык – изюбрь, был величиной с добрую лошадь, только с более мощной передней частью и поджарым задом. Цвета он был тёмно-коричневого и на заду, светилось желтоватого цвета, «зеркало». На голове торчали мощные многоотростковые рога с светлыми, словно отполированными остриями, торчащие вперёд, как вилы… Матки были поменьше, с длинными шеями потоньше, и аккуратными головками с длинными подвижными ушами. После лета они выглядели сытыми и гладкими, и уже поменяли шерсть, приготовляясь к зиме. Ровно короткая и плотная, волосок к волоску, она глянцево поблескивала и лоснилась на тугих мускулистых плечах и стёгнах. Ножки были пропорционально туловищу длинны и стройны, и в них чувствовалась немалая сила, которая без напряжения несла их тела и в гору и под гору… 
Словно услышав наш шопот, матки остановились, замерли и уставились в нашу сторону, поводя ушами. Мы притихли, а у меня мелькнула мысль: «Неужели оленухи услышали нас? До них вниз по склону было метров сто, не меньше…» 
Бык к тому времени чуть приотставший, заметив насторожённость маток, крутнулся на тропе, чуть оседая на задние ноги под массивным передом, мерной рысью догнал оленух, чуть боднул заднюю рожищами и обогнув стоящих маток, переходя на размашистый галоп, «поплыл», мерно двигая крупными мышцами, перекатывавшимися под кожей, как у кровного скакуна… 
Матки легко, с места, взяли в карьер и через несколько секунд все олени скрылись за бугром вправо. Мы с восхищением долго ещё обсуждали увиденную картинку. Каков же слух, или каково же обоняние у этих диких копытных, если они за сто метров да ещё наверху, обнаружили нас и скрылись?! Тут становиться понятным, почему так редко человек видит оленей в тайге, даже если их там много… 
Но тут есть и другие причины… Дело, скорее всего, в том, что обоняние у человека практически отсутствует, а слух он в полной мере не использует, потому что, когда идёт сам, то так шумит, что кроме себя ничего больше вокруг не слышит… 
Зрение у здорового человека неплохое. Но ведь надо знать, куда и когда смотреть, а как раз координированности чувств, человеку и не хватает… 

Мы с Юрой вернулись на оборудованный бивуак в сумерках, и сразу разожгли большой костёр. Место было глухое, тёмное, с застоявшимся запахом еловой хвои, который будил в моей памяти тревожные воспоминания о медведях, прячущихся в еловой чаще… 
После еды, Юра быстро и крепко заснул, намучившись за день, а я лежал и слушал ночную, подозрительную тишину… Часов около двенадцати ночи где-то недалеко протяжно и басовито заревел изюбрь… 
«Нас, наверное, услышал. Костёр трещит так, словно олень по чаще ломится. Вот бык и решил на всякий случай показать, что он здесь…» 
Оставшуюся часть ночи я провёл в полудрёме. Бык ревел и ходил большими кругами вокруг нас. А я думал, что если олень не молчит, то значит медведей поблизости нет. Мы ночевали в такой чаще, что медведю подкрасться к нам ничего не стоило… 

Сквозь прогалы в еловой хвое полосками, наверху, едва заметно светилось, обсыпанное звёздной пылью, чёрное небо, было одиноко и неуютно в безбрежности и вневременности этих космических пространств. 
«Инстинкт самосохранения поддавливает, - думал я, вспоминая свои мысли о медведях и поглядывая на мерно посапывающего Юру. - Всё-таки одиночество будит в человеке первобытный страх. Особенно в незнакомом месте…» 

Незаметно наступило время окончания ночи. Подул небольшой ветерок, ели вокруг дружно зашумели плотной хвоей, и я разбудил Юру… 
Попили чаю и уже по свету, одевшись во всё тёплое, пошли на гребень горы. Я показал Юре место, где он будет лёжа сторожить оленей, отдал ему свою двустволку, а сам ушёл чуть назад и вниз по гребню, спрятался в развилке толстого пня, и стал ждать… 
Через десять минут уже заметно посветлело на востоке, синева уходящей ночи сменилась серым рассветом, - там где бежал по долине Муякан и неожиданно, где-то в той же стороне, молодой бык, высоко и пронзительно затянул боевую песню. 
Через минуту, но уже справа за бугром ответил ему второй и тут же за рекой далеко, чуть слышно, отозвался третий… 
То ли от утреннего холода, то ли от азарта, меня начала колотить мелкая дрожь… 
Я постарался расслабиться, подышал во всю грудь, а потом затянул изюбриную песнь - в начале коротко рявкнув, как рявкает рассерженный бык, а потом уже стал выводить, начав высоко и, продержав эти ноты несколько секунд, перешел в басы, чем и закончил - дыхания от волнения не хватило протянуть низы подольше. 
Но бык справа, в той стороне, где лежал на гриве Юра, отозвался незамедлительно. Мгновенно согревшись от волнения и чувства неведомой опасности, переждал немного и вновь заревел. Бык ответил уже намного ближе… На дальние оленьи голоса я уже не обращал внимания… 
Прошло ещё немного времени, бык рявкнул ещё раз, уже совсем близко, где-то за бугром и я с добродушной завистью подумал - Юра, наверное, уже выцеливает быка. Но время шло, а выстрела всё не было. Согнувшись в основание пенька, я «пропел» ещё раз вызов-призыв и тут же услышал за бугром щёлканье щебня под копытами. Выскочив из-за бугра, появился быстрый бык. Он остановился и я, прячась как мог, разглядывал его сильный, мощный силуэт, коричневый мех, чуть отвисающий на гривастой толстой шее, слюну, висящую вожжой из разинутого рта, с красным языком болтающимся внутри. Большие его глаза блестели, ноздри раздувались, выпуская струйки синеватого пара. Это было какое-то доисторическое разъяренное чудовище, и я, разгорячённый воображением, дрогнул, испугавшись такого напора. 
В тот же миг бык упёрся в меня взглядом, как мне показалось, длившемся долго-долго, а на самом деле доли секунды… Он меня увидел! Резко вздыбившись, зверь развернулся на одном месте, и, как мне показалось, одним прыжком исчез туда, откуда так неожиданно появился. 
«Ну что же там Юра?- негодовал я. Ведь бык прошёл под ним, метрах в тридцати – сорока!!!» 
Я почти бегом заторопился по гребню к Юре. Но когда подошёл, то увидел что он спит, отложив ружьё в сторону и укрывшись с головой капюшоном куртки… 
Делать было нечего, и я спокойно тронул его за плечо. Он открыл глаза, увидел меня и, смутившись, произнёс. 
- Я тут… Я тут немного задремал… 
- Так ты что и быка не слышал и не видел? - безнадежно спросил я. Юра со смущённой улыбкой ответил: 
- Да ты понимаешь... Кажется на минутку глаза закрыл и … и … задремал… 
Я невольно махнул рукой, но потом, заставив себя собраться, проговорил: 
- Ну, это может и к лучшему. А так, как бы мы отсюда мясо выносили к трассе… Было бы сплошное надрывательство… 
Юра был явно сконфужен, и я не стал его «додавливать»… 
Мы ещё посидели, послушали тишину наступающего дня. Взошло солнце, стало теплее. Тревожный серый цвет рассвета сменился оптимизмом ярких цветов осени. Внизу, как на громадном красочном полотне, развёрнутом природой перед нами и в нашу честь, темнели зелёные хвойные леса, перемежающиеся вкраплениями золота березняков и коричнево–красных осинников. Серые скалы предвершинья сверху были уже кое-где припорошены первозданно белым снежком… 

…В устье долины, вдруг, возник жужжащий звук, перешедший в рокот мотора, и мы заметили маленькую точку, которая, приблизившись, превратилась в вертолёт. Юра вспомнил, что он договаривался с знакомым вертолётчиком, если будет оказия, чтобы он забрал нас с Амнунды. 
Мы замахали куртками, закричали, что есть силы, но всё было напрасно. Вертолёт серой стрекозой прокрутил несколько кругов под нами, метрах в трёхстах ниже, и улетел. Звук мотора постепенно затих вдалеке и Юра с огорчением вздохнул. Он бы сейчас, не раздумывая, улетел в посёлок, появись такая возможность… 

Мы ночевали ещё одну ночь в долине, у реки. 
Среди ночи у Юры из кармана брю, выкатились патроны и два из них попали в костёр. Они не взорвались, как это бывает с металлическими гильзами, а просто пластмасса расплавилась и порох с пшикающим звуком, сгорел. Мы отделались лёгким испугом… 

Утром, позавтракав, двинулись вдоль Амнунды вниз, к Муякану. Вода в реке была прозрачна и холодна, камешки на дне светились разноцветьем, под солнечными лучами... 
Пройдя несколько километров, наткнулись на заброшенный лагерь геологов, где хромающий Юра, на мусорной свалке, нашёл брошенные резиновые сапоги, которые тоже были малы, но он сделал из них, при помощи острого ножа, подобие японских сабо. И шёл дальше медленно, но без боли, счастливо улыбаясь… 
Рядом с геологической стоянкой мы обнаружили ещё целую меловую гору, у подножия которой и был сделан этот лагерь… Из неё, посмеивались мы, можно было, как казалось, добыть мела для всех школ страны.. 
День разыгрался солнечный и тёплый. Ветерок шевелил лёгкие разноцветные листья на деревьях, а в низинах глубоких распадков на траве ещё сохранилась утренняя роса. В одном из таких глухих заросших оврагов мы нашли белый череп изюбра с толстыми замечательными и развесистыми рогами. То ли волки его задрали, то ли медведь подкараулил на тропе, но кости все были растащены, и остался только этот череп с рогами. Юра цокал языком, разглядывая рога, а потом решил, что такие рога, будут подлинным украшением его ленинградской квартиры. 
Я помог ему нести рога до реки и мы, не спеша, часто останавливаясь, наконец, достигли берега Муякана. В последний раз, сделав привал ввиду реки на опушке, заросшей брусничником, мы вскипятили чай, поели, а потом долго, полулёжа переговариваясь, ели спелую, сладко кислую рубиново–красную под солнцем бруснику. День клонился к вечеру, надо было искать возможность переправиться на другой берег на трассу. 

Снявшись с привала, какое–то время брели без цели вверх, по течению реки вдоль берега Муякана. И вдруг, под ноги к нам, откуда-то справа, со стороны Белых озёр, выбежала торная тропа, которая и привела к переправе, сооружённой совсем недавно, видимо, рыбаками. Это было подобие металлической корзины, катающейся на колёсиках через реку по толстому тросу туда и обратно. Мы, не спеша, переправились поочерёдно и буквально через пять минут вышли к трассе. Тут мы были почти дома... 

Подождав полчаса, действительно без проблем, остановили попутный КРАЗ, загрузились в просторную кабину и с комфортом доехали до Тоннельного… 
Вечером пошли к знакомому плотнику из Тоннельного отряда в баню и парились нещадно, выбегая в чем мать родила из предбанника в пустынный огород, в паузах между заходами в адски горячую парилку. Юра разомлел, блаженно улыбался и беспрестанно повторял: 
- Об этом я буду рассказывать своим друзьям в Питере, а они будут мне завидовать!.. 
Мы посмеивались, но понимали его восторг. Ведь горожане не видят ничего подобного потому, что боятся оторваться от рутины обыденной жизни, засасывающей человека как зыбучее болото… 

Напарившись и отмывшись до прозрачной лёгкости, мы сели на кухне у нашего приятеля и, достав контрабандную бутылку водки (на БАМе был сухой закон), выпили по-первой, закусывая солёным, с чесночком, ароматным и необычайно вкусным жирным омулем, которого хозяин поймал, сбегав в браконьерский рейд на Верхнюю Ангару. Водочка была хрустально холодной и такой аппетитной, что мы немедленно повторили… 
И тут Юра сказал тост. Он встал, расправил левой рукой пушистые усы, а-ля английский композитор Элгар, кашлянул и начал: 
- Я хочу выпить за то, что судьба, подарила мне возможность попасть сюда, познакомила меня со всеми вами и позволила увидеть такую красоту жизни и природы, о которой я мечтал, сидя перед скучными пыльными слепками в рисовальной студии Академии Художеств. Я запомню на всю жизнь и этот наш поход на Амнунду, и эту почти римскую, баню, – он ухмыльнулся довольный собственным каламбуром. - И Ещё раз хочу сказать всем вам большое спасибо и обещаю вам, что если вы приедете в Ленинград, я, со своей стороны, постараюсь показать вам, что называется «лицо товаром», - он ещё раз ухмыльнулся.- И… и… выпьем за сказанное!!! - завершил он и, опрокинув рюмку в рот одним глотком, выпил. Потом поправил усы, закусил кусочком омуля и кусочком хлеба с хрустящей корочкой(в посёлке была замечательная пекарня). Все последовали его примеру… 

Когда мы вышли на улицу, направляясь в сторону Дома Быта, был глубокий вечер, и звёздное небо во всю ширь и глубину раскинулось над спящим посёлком. Из-под речного обрыва доносился необычно громко шум быстро бегущей по камням воды и я, привычно прогнозируя погоду назавтра, подумал, что, наверное, будет дождь… 
А потом, спохватившись, довольно резюмировал: «Который нам уже не страшен!»
Свернуть