22 января 2022  07:37 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 65 июнь 2021 г.

Наша галерея

 

Михаил Юровский

Степан Шоболов и Стрит-арт в Иркутске

 

Стрит-арт в Иркутске: интервью с уличным художником Степаном Шоболовым, изображающим Иркутск после апокалипсиса - Верблюд в огне
Больше всего людям нравится то, что когда то всё исчезнет и быльём былое порастёт. С таким восторгом никто давно никаких выставок не принимал, как экспозиции иного, пост-апокалипсичного Иркутска, который и ушёл под воду и вдруг стал рассадником рептилий...
Таких восторженных рецензий ну в абсолютно рекордном количестве я давно не упомню, потому что всё это становится как чья-то мечта, удачно раскадрированная художником Степаном Шоболовым. Город, его больше нет. Город, которого больше никогда не будет…
Всё превратилось в ужасающе сдавленной толщей воды гигантский аквариум, в котором вместо людей кружат суперрыбы или иные полуптицы, который наконец кем-то завоёван! нет ничего мучительнее ожидания конца, который никогда не наступит и только фантазия Художника может положить череде пустых дней-лет, бесконечной статичной замшелости. Нет ничего ярче простой радости разрушения—дети знают в этом толк, а мы подзабыли…
Но взрослые гораздо скорее разрушают любые отношения, боготворя зачем-то материю… Нет ничего что было бы так нелепо—как обожание сверхперемен, желание всё вывернуть –с таким успехом дети лишь играют, а взрослые претворяют мечту о крахе всего с собой…
Тысячи судеб. Сотни похожих драм. Невероятное упорство в уничтожении себя и близких. Жизнь потворства себе непременно будет иметь печальные побочные последствия. Если тебе кажется таким трудным дисциплинировать себя, чтобы делать нечто важное, то вот он и результат—муки и боли. Если человек может заставить себя сделать самое нужное, то он почти освобожден от бреда рутины. Ради удовлетворения можно вытерпеть тяжкое. Если не мечта и не цель—то остаются только абстракции страха, которые воплощаются. Сам ужас покинутости тут же отражается в новой связи, вся боль разлук сквозит в близких.
Мы много говорим со Степаном Шоболовым о опытах странствий по жутко-родной Азии. По тому разложению, буйноцветию, истомлённой прелести и навязывании всяких кайфов, на которые каждый насмотрелся в свой час под самыми разными углами зрений в Азии…
Там так печёт, что кажется ещё час-два и этот свадебный торт растопится и потечёт в море –а море такое горячее, что даже не хочется в нём прятаться. Патайя с её пакетами в теплоте также бессмысленна как мыльная грязная вода для обмывания разгорячённых тел. Анкор-Ват – руины некогда шикарной духовной цивилизации также омывают волны прибоя туристов и пены местных, также всё стоит и цветёт и тлеет в вечно горячей стране. То неотступное пекло, та давящая пелена дней так напряжённо-одинаковых вся стала вдруг Иркутской явью, застывшем одним и тем временем года, где нет никаких перемен.
Перед сном или отъездом стоит внимательно выписать на лист бумаги все свои страхи, слабости и ужасы. Затем стоит безжалостно зачеркнуть их. Поскольку страх—абстракция…
Просто заставить свой ум осознать, что это даже не твои враги, а лишь тени от ума же…
И те страхи-страсти растут в геометрической прогрессии как джунгли, в которые ты уходишь. И становятся всё прозрачней тёплых вод Меконга, в которые ты можешь сам раз нырнуть.
Мальчишеская радость, бесстрашие бесконечных купаний в вечно тёплой надёжной реке. На самом деле, страсть к разрушению компенсируется, гасится не контрастным климатом. Вечной мечтой о настоящем потеплении, в котором мы как вечные рыбы начнём плавать

Стрит-арт художник с академическим образованием Степан Шоболов, известный также как ViZiO, — один из первых иркутских авторов граффити. Он участник совместных и персональных выставок в иркутских галереях, делал крупные проекты на Ольхоне, расписал несколько стен в других странах. В интернете и за пределами региона о нем узнали благодаря серии графических рисунков о России: слизни в Госдуме, взлетающие дома-кресты и ЖК «Покой». Одна из работ — «Когда к твоим родителям пришли гости и ты выходишь из своей комнаты, чтобы взять еды» — стала мемом.

Жителям Иркутска повезло больше: на улицах города они могут вживую посмотреть около десяти его работ. Последняя (на улице Горького, в парке Киото) выполнена вопреки теме, заданной администрацией города, и без согласования эскиза. Шоболов готов к тому, что его работу закрасят. «Искусство не развлечение и не фон для удовлетворения эстетических потребностей. У него нет функции услаждать чьи-то среднестатистические вкусы», — рассуждает он об отношении властей города к уличному искусству. В своих работах Шоболов изображает Иркутск пост-апокалиптично: город затоплен, превращен в песчаную пустыню или наполнен фантастическими персонажами и растениями.

Шоболов рассказал, почему выбирает именно такие, а не более традиционные сюжеты вроде природы Байкала и нерп, и стоит ли уличному художнику взаимодействовать с городскими властями.

Как жители Иркутска реагируют на ваше творчество?

К моему удивлению, очень хорошо. Бабушки, дети — да все останавливаются, хвалят. Но одной бабушке и какому-то пьяному чуваку мои работы не понравились. Пьяный сказал, что это уродство. Я начал слегка иронизировать, расспрашивать, добиваться какой-то критики, мне было интересно его мнение, а он просто извинился. Бабушка просто сказала, что не понимает, в чем смысл моей работы и зачем она. Я пытался с ней поговорить, объяснить, что сюжет не обязательно должен быть явным, ведь это сюрреализм.

Бывало, и нападали на нас, угрожали, кричали, что разобьют лицо, но все обычно заканчивалось хорошо. Если таких людей отвлечь хотя бы на секунду, сказать им: «Подождите, посмотрите хотя бы», — они поглядят внимательнее и окажется, что вроде работа и не*** [неплохая]. Говорить, что они быдло, — это упрощение. Все намного сложнее. Возможно, это какие-то древние инстинкты: первое, что надо сделать при встрече с неизвестным, — встревожиться, проявить агрессию как средство самозащиты. Это попытка завуалировать страх. Трудно винить человека. Может, я тоже найду свой страх и буду по-своему бояться и проявлять агрессию.

Следите ли вы за реакцией в интернете?

Да, время от времени. Я люблю лайки и комментарии хейтеров — чуваков, из которых прямо льется желчь. Они печатают здоровые «портянки», спорят с другими. Мой любимый отзыв от одного очень умного чувака и хорошего тролля. Он написал, что мои работы — философия пятиклассника, мысли «либерашки». Вот подборка моих любимых комментариев.

У меня есть, образно говоря, политическая подборка. Был такой период, вспышка образов, которые я просто фиксировал. Было забавно читать под этими довольно мрачными работами комментарии, типа «вау, круто», «шикарно», «восхитительно». Такое ощущение, что, там были нарисованы солнышко и озеро Байкал, а не слизни и кресты.

Как вы придумываете сюжеты?

Есть фундаментальные вещи: религия, наука. Я фанат ученых, особенно математиков. Они такие же непонятные для меня, как, например, художники — для обывателя. Математики работают с абстракциями. Когда рисую, я понимаю, что все это математика. На холсте я определенным образом располагаю все предметы, сверяю детали. Очень круто видеть все это в цифрах, потому что измерения — соподчиненность пропорциям — это основы рисунка. У меня эти основы вовлекаются в какие-то штрихи.

Религия чем-то похожа на искусство, там столько же безумия. Иногда просто удивляешься тому, во что и насколько сильно могут верить люди. Например, саентологи верят, что их души выпущены с большого космического корабля, они заперты в человеческих телах, им нужно вернуться на свой большой космолет.

Некоторые вещи я сам себе не могу объяснить — это поток мыслей. Я просто постоянно над этим работаю, рисую, придумываю эскизы. Как и в любой творческой профессии, бывают и прозрения, но чем меньше будешь работать над собой и своими навыками, тем меньше будет идей. Главное — их проговаривать и записывать. Я раньше делал наброски, но это отнимало очень много времени и энергии, поэтому я перешел на заметки. В тысячу раз удобнее хранить свои идеи в одном файле. Набросков было так много, что я собирал из них целые пакеты. До сих пор храню дома эти пачки листовок.

Отношения с властью

Вы договариваетесь с городскими властями о граффити?

Когда-то давно, когда появились первые граффити, представители администрации собирали «круглые столы» с художниками, пытались договориться, но в итоге все наши работы превращались в заказ. Нам выделяли несколько стен. Мы рисовали то, что никого не беспокоит, безликие картинки: Байкал, нерпы. Я просто нарисовал деревянный Иркутск. Такая лайтовая, ни к чему не обязывающая, но в целом интересная работа.

В итоге художники просто перестали взаимодействовать с властями. Рисовать на выделенных стенах и за [городские] деньги что-то «доброе и позитивное» — это худшее, что может быть в творчестве. Это антитворчество, которое приводит к самоцензуре. И чем сильнее вмешивается администрация, тем больше возникает противоречий.

С последней работой — на улице Горького — была примерно такая же ситуация. Заказчиками выступили администрация города и компания G-shock. Тема — спорт, схема та же. Я понял, что не хочу рисовать, рассказал другим художникам о своем эскизе, о том, что я хотел бы видеть на этой стене. Ребята начали переживать, включили внутреннего цензора: эту работу не согласуют, денег не дадут, проект закроют и так далее. Но все же они поддержали меня, забив на администрацию, и на следующий же день, без какого-либо согласования, я начал работать по своему эскизу. Думаю, молодым художникам нужно искоренить в себе внутреннего цензора, чтобы не ограничивать свои мысли, идеи, не пытаться найти грань между запретным и дозволенным, не загонять себя в какие-то глупые рамки.

Байкальское Око Саурона

Случай с проектом скульптора Даши Намдакова и галереи Виктора Бронштейна «Хранитель Байкала» — пример такой внутренней цензуры, считает Шоболов. Скульптуру хотели установить еще в 2017 году на самой высокой точке Ольхона — мысе Хобой, но местные жители и общественники выступили против. Например, Виталий Рябцев, известный иркутский эколог, назвал скульптуру воплощением мордорских чудовищ, рассказывает Шоболов: «В фейсбуке началась какая-то массовая истерия по этому поводу, все кричали, орали, пищали, что это демон, у Байкала и так много проблем, а тут еще какая-то чудовищная скульптура». В итоге работу установили спустя почти год в ольхонском поселке Узуры.

На месте Лампаса Покраса, чью работу в Екатеринбурге недавно почти закатали в асфальт, вы бы стали переделывать свою работу?

Думаю, было бы интересно оставить часть работы под асфальтом. У Покраса же до этого был подобный случай, когда они с Андреем Бергером создавали стрит-арт в поддержку велодвижения на одном из московских зданий. Какой-то вандал просто взял и перекрыл мурал кислотно-зеленым смайлом. Но ребята подошли к этому нестандартно — запустили мерч. Это клево.

Ваши работы в Иркутске зарисовывали?

Если люди и портили мои работы, то они это делали очень деликатно — то подрисуют зрачок рыбе, то маленькие усики. Я реставрировал только одну свою работу — черепаху, которой закрасили глаз черным пятном. Просто поверх нарисовал новый глаз белым маркером. Были случаи, когда по ошибке коммунальной службы закрасили согласованную с администрацией города работу. Мы хотели ее отреставрировать, но на это нужны были деньги, которые администрация не стала нам выделять.

На исторических зданиях мы тоже рисовали, во избежание проблем выбирали какой-нибудь торец, который уже был зарисован или исписан всякой ерундой. Брали гамму, которая попадает в цвет здания, и использовали лайтовые сюжеты. Психоделичные, конечно, но лайтовые: тролли, волшебные растения, грибы и так далее.

Коммунальная эстетика

В 2018 году перед эстафетой огня коммунальщики закрасили стену магазина комиксов и настольных игр District38. До этого там было профессиональное граффити. Собственники магазина хотели привлечь внимание покупателей после переезда, но теперь на месте рисунка — серая стена. Граффити было согласовано с жителями дома и стоило несколько десятков тысяч рублей, которые не вернули. Городская администрация пояснила, что вина лежит на управляющей компании, которая «слишком рьяно взялась выполнять поручение мэрии — закрашивать нелегальные надписи и рисунки».

А с полицией бывали проблемы?

Когда мы рисовали в центре, нам постоянно попадалась одна и та же вечно недовольная женщина. Мы рисовали днем на каком-то помятом гараже, ни от кого не прятались, включали музыку и тусовались. Каждый раз она ругалась, говорила, что вызовет полицию. К счастью, она приходила именно тогда, когда мы заканчивали работать, поэтому мы просто уходили. Однажды полиция все-таки успела приехать: мы над над этим смеялись, женщина бегала, визжала, полицейские смотрели то на нас, то на женщину, не понимая, что вообще происходит.

В общем, женщина заставила полицейских посадить меня в машину, чтобы везти в участок. Спойлер: до участка я так и не добрался. Сказал полицейским, что забыл рюкзак, а я действительно его забыл, вышел из машины и больше туда не возвращался. Полицейские уехали. Женщина продолжала орать, что всех нас посадит.

Как обстоят дела со стрит-артом в других странах?

Я знаю, что в Европе чуть посвободнее. С другой стороны, там все сильнее регулируется, людям дают реальные сроки. Я делал стенки в Монголии и Польше. В Монголии ко мне подбегали, ругались на монгольском, но я ничего не понимал, поэтому продолжал рисовать дальше. В Польше мы ходили на спот, где рисуют местные граффитчики-райтеры, мне сказали, что я могу перекрыть работу какого-то начинающего парня, поэтому, к счастью, никто не ругался.

Если бы администрация города Иркутска дала согласие на оформление, что бы вы нарисовали?

Что-нибудь такое, что напоминало бы людям, чем они занимаются в своих кабинетах. Как пример, история с «Герникой» Пикассо в ООН. Картину накрыли синим холстом, объяснив, что нейтральный фон больше подходит для интервью. Довольно символично, что репродукция стала мешать телевизионщикам, когда началась подготовка к войне против Ирака. Я бы еще все гипертрофировал и сделал максимально жестко, чтобы люди на государственных должностях, приходя на работу, пытались показать, что они не такие, какими бы я их нарисовал: грузные и довольные своими зарплатами жулики. Если бы я был власть имущим, я бы, конечно, проводил эксперименты, — ведь это же интересно. Даешь людям полную творческую свободу, смотришь, во что это выльется.

Стрит-арт в Иркутске

Как представители академического искусства относятся к граффитчикам?

Я сталкивался с негативом со стороны академических художников, но, опять же, я считаю, что это полное следствие внутренней цензуры. У меня классическое художественное образование, я состою в союзе художников. Мой отец — художник, я учился и преподавал в художественном училище, в общем, знаю, как работает эта «творческая кухня».

Фото: STEPAN SHOBOLOV

Все художники, с которыми я ездил на Ольхон на пленэры (рисование на открытом воздухе. — Прим. ред.), негодовали, что я рисую на кораблях. Это говорит об ограниченности мышления, причем у людей, которые называют себя художниками. Парадокс в том, что они продолжают традиции импрессионизма и постимпрессионизма. Импрессионисты, которые ходили по публичным домам, злачным заведениям, рисовали проституток, — это были панки своего времени. Поль Гоген — один из первых «блогеров-путешественников», который поехал на Таити ради своих фантазий. Нынешние художники забыли, что за искусством стоят бунтари, экспериментаторы и нонконформисты. Что такое для художника можно и нельзя? Я считаю, если человек называет себя художником, это значит, что он способен на эксперименты. Стрит-арт — более свободный вид творчества.

В Иркутске есть арт-сообщество?

Я всегда сторонился подобных сообществ, поэтому знаю только свое поколение, людей, которые рисовали чуть раньше, чем я, и тех, кто начал рисовать чуть позже, — грубо говоря, третье поколение. Потом была волна бомбинга, там тоже нескольких ребят знаю. Мы проводили выставку «Chromateque», где пытались показать какой-то срез творчества. Там я для себя открыл несколько новых имен, познакомился с интересными ребятами. Это такое маленькое комьюнити сильно провинциального городка.

Можете кого-нибудь выделить из молодых Иркутских граффитчиков?

Мне очень нравится художник ee24.e. Он шьет свои авторские носки, делает ковры, картины из пластилина и альбомы прикольные. Есть еще один чувак, Вячеслав Сизых, ему уже под полтинник, он до сих пор такой нефор, старый рок-н-рольщик, битломан, один из первых рисовал граффити: Джима Моррисона из THE DOORS. После него начали рисовать Боря Карташов с Максом — они тоже одни из первых иркутских граффитчиков. Я начинал рисовать с ними. Но самым главным моим другом и творческим напарником был Антон Чернов. К сожалению, он погиб в автокатастрофе.

Молодые художники остаются в Иркутске?

В целом, нет. Некоторые мои одногруппники уехали в Санкт-Петербург, знакомый по училищу Вася Каптырев тоже уехал туда, но потом вернулся. Он вообще монстр, очень крутой чувак. Если честно, и я при первой же хорошей возможности уеду. Я сам переехал из Усть-Илимска лет в 15 учиться. Это был переломный момент в моей жизни. Усть-Илимск остался в прошлом, он не стал мне родным, как и Иркутск. В Усть-Илимске много классных художников, творческих ребят, которые переехали в Иркутск. Там создавали благоприятные условия для художников, открывали мастерские, в которые съезжались мастера со всей России и Белоруссии.

Почему-то, каждый раз, когда я представляю будущее Иркутска, я не вижу себя в нем. Хоть у меня здесь семья, мастерские, Ольхон. Хочу, чтобы он был для меня комфортным и приятным, как некий город мечты. Но он таким не является. Он шероховатый. Не могу собрать до конца его образ.

Иркутск мне нравится утренним: пустынные улицы без людей, легкий ветерок, из-за угла летит пакетик. Так и родился пост-апокалипсис. Сначала я начал топить Иркутск, потом засыпать его песком и окутывать лианами. В общем, проводить различные творческие эксперименты.

 

Может ли Иркутск стать городом притяжения для творческой молодежи из других регионов?

Да, у нас есть Байкал. Нужно делать на нем резиденции, творческие фестивали. Тот же Ольхон — там столько объектов для рисования, Например, крутой заброшенный рыбзавод. В прошлом году сотрудничал с Портом Ольхон, я там работал в довольно лояльных для творчества условиях. Я общался с начальством порта. Была идея привезти каких-нибудь известных чуваков, потому что они сюда с удовольствием поедут, стоит только написать. Художники — это не рок-звезды, у них не такие [огромные гонорары]. Они топят за идею.

А на стрит-арте можно зарабатывать или он может быть только некоммерческим?

Первые граффитчики уже выставлялись в галереях, зарабатывая на этом феноменальные деньги. Галереи, музейщики, пиар-менеджеры — они всегда рядом и ждут своего нового Бэнкси.

В идеале, надо избрать один путь. Я стараюсь разделять коммерцию и творчество. В этом есть противоречие — запоминаются какие-то коммерческие наработки, они влияют на творчество. В идеале хотелось бы от этого уйти. Я стараюсь, каждый год делаю небольшие шаги [чтобы полностью уйти в творчество], но понимаю, что надо сделать один и большой шаг. Я советую многим художникам: не пытайтесь найти баланс, он практически недостижим. По-хорошему, надо уходить в полное творчество, остальное приложится. Деньги могут все испортить.

Есть коммерческие проекты, где я не стараюсь топить в индивидуальность, просто зарабатываю на этом деньги, например последний проект, в торговом центре «Бум» в кафе «Cake home». В гостинице, оформленной талантливым дизайнером в определенном стиле, где человек хочет просто отдохнуть, не стоит рисовать своих инопланетян, психодел.

https://verbludvogne.ru/articles/strit-art-v-irkutske-intervyu-s-ulichnym-hudozhnikom-stepanom-shobolovym-izobrazhayushhim-irkutsk-posle-apokalipsisa/

ФОТО Владимир Смирнов

Rado Laukar OÜ Solutions