4 октября 2022  22:43 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 70 сентябрь 2022 г.

Поэзия

 

Владислав Ходасевич

 

Владислав Фелицианович Ходасевич (16 (28) мая 1886, Москва — 14 июня 1939, Париж) — русский   поэт, переводчик. Выступал также как критик, мемуарист и историк литературы, пушкинист. Отец поэта, Фелициан Иванович (ок. 1834—1911), был выходцем из обедневшей польской дворянской семьи Масла-Ходасевичей (иногда Ходасевич называл своего отца «литовцем»; фамилия белорусского происхождения, от имени Хадась [Фаддей]), учился в Академии художеств. Попытки молодого Фелициана стать художником не удались, и он стал фотографом. Работал в Туле и Москве, в частности фотографировал Льва Толстого, и открыл в Москве магазин фотографических принадлежностей. Жизненный путь отца точно изложен в стихотворении Ходасевича «Дактили»:

Был мой отец шестипалым. По ткани, натянутой туго,
Бруни его обучал мягкою кистью водить…
Ставши купцом по нужде — никогда ни намеком, ни словом
Не поминал, не роптал. Только любил помолчать…

Мать поэта, Софья Яковлевна (1846—1911), была дочерью известного еврейского литератора Якова Александровича Брафмана (1824—1879), впоследствии перешедшего в православие (1858) и посвятившего дальнейшую жизнь «реформе еврейского быта» с христианских позиций. Софья Яковлевна была отдана в польскую семью и воспитывалась ревностной католичкой. Старший брат поэта, Михаил Фелицианович (1865—1925), стал известным адвокатом, его дочь, художница Валентина Ходасевич (1894—1970), написала портрет своего дяди Владислава. Поэт жил в доме брата во время учёбы в университете и в дальнейшем, вплоть до отъезда из России, поддерживал с ним тёплые отношения. Поэт окончил 3-ю московскую гимназию и затем, в 1904 году, поступил в Московский университет на юридический факультет, однако осенью следующего года перешёл на историко-филологический, где учился с перерывами до весны 1910 года, но курса не окончил. С середины 1900-х годов Ходасевич находился в гуще литературной московской жизни: посещал Валерия Брюсова и телешовские «среды», Литературно-художественный кружок, вечера у Зайцевых, печатался в журналах и газетах, в том числе «Весах» и «Золотом руне». В 1905 году Ходасевич женился на Марине Эрастовне Рындиной — «красивая эффектная блондинка <…> славилась своими эксцентричностями; показывалась приятелям в костюме Леды с живым ужом на шее и пр.». Уже в конце 1907 года супруги расстались. Часть стихотворений из первой книги стихов Ходасевича «Молодость» (1908) посвящена отношениям с Мариной Рындиной. По воспоминаниям Анны Ходасевич (Чулковой) поэт в эти годы «был большим франтом», Дону-Аминадо Ходасевич запомнился

в длиннополом студенческом мундире, с чёрной подстриженной на затылке копной густых, тонких, как будто смазанных лампадным маслом волос, с жёлтым, без единой кровинки, лицом, с холодным нарочито равнодушным взглядом умных темных глаз, прямой, неправдоподобно худой…

В 1910—1911 годах Ходасевич страдал болезнью лёгких, что явилось поводом к его поездке с друзьями (М. Осоргиным, Б. Зайцевым, П. Муратовым и его супругой Евгенией и др.) в Венецию, пережил любовную драму с Е. Муратовой и утрату обоих родителей — с интервалом в несколько месяцев. С конца 1911 года у поэта установились близкие отношения с младшей сестрой поэта Георгия Чулкова, Анной Чулковой-Гренцион (1887—1964), в 1917 году они обвенчались. Сын Чулковой от первого брака, будущий киноактёр Эдгар Гаррик (1906—1957), рос в семье Ходасевича. В 1914 году Ходасевич выпустил вторую книгу стихов под названием «Счастливый домик». За шесть лет, прошедших от написания «Молодости», он стал профессиональным литератором, зарабатывающим на жизнь переводами, рецензиями и фельетонами. В годы Первой мировой войны получил «белый билет» по состоянию здоровья и работал в «Русских ведомостях», «Утре России», а в 1917 году — в «Новой жизни». Из-за туберкулёза позвоночника он в 1916 и 1917 годах проводил лето в Коктебеле, у поэта Максимилиана Волошина.

 

 
Владислав Ходасевич и Нина Берберова в Сорренто на вилле Максима Горького
 

В 1917 году Ходасевич с восторгом принял Февральскую революцию и поначалу согласился сотрудничать с большевиками после Октябрьской революции, но быстро пришёл к выводу, что «при большевиках литературная деятельность невозможна», и решил «писать разве лишь для себя». В 1918 году совместно с Лейбом Яффе издал книгу «Еврейская антология. Сборник молодой еврейской поэзии». Работал секретарем третейского суда, вёл занятия в литературной студии московского Пролеткульта. В 1918—1919 годах служил в репертуарной секции театрального отдела Наркомпроса, в 1918—1920 заведовал московским отделением издательства «Всемирная литература», основанного М. Горьким. Ходасевич принимал участие в организации книжной лавки на паях (1918—1919), где известные писатели (Осоргин, Муратов, Зайцев, Б. Грифцов и др.) лично дежурили за прилавком. В марте 1920 года, из-за голода и холода, поэт заболел острой формой фурункулёза и в ноябре перебрался в Петроград, где получил с помощью Горького паёк и две комнаты в писательском общежитии «Дом искусств», о котором впоследствии написал очерк «Диск». В 1920 году вышла третья книга стихов Ходасевича «Путём зерна» с одноимённым заглавным стихотворением, в котором есть такие строки о 1917 годе:

И ты, моя страна, и ты, её народ,
Умрёшь и оживёшь, пройдя сквозь этот год.

В Петрограде известность Ходасевича упрочилась. В декабре 1921 года он познакомился с поэтессой Ниной Берберовой (1901—1993), влюбился в неё, в мае женился и 22 июня 1922 года уехал с нею через Ригу в Берлин. В том же 1921 году в Петербурге и в Берлине выходит четвёртая книга стихов Ходасевича «Тяжёлая лира». В 1922—1923 годах, живя в Берлине. Ходасевич много общался с Андреем Белым, в 1922—1925 (с перерывами) жил в семье Горького, которого высоко ценил как личность (но не как писателя), признавал его авторитет, видел в нём гаранта гипотетического возвращения на родину, но знал и слабые свойства характера Горького, из которых самым уязвимым считал «крайне запутанное отношение к правде и лжи, которое обозначилось очень рано и оказало решительное воздействие как на его творчество, так и на всю его жизнь». В это же время Ходасевич и Горький основали (при участии В. Шкловского) и редактировали журнал «Беседа» (вышло семь номеров), где печатались советские авторы.К 1925 году Ходасевич и Берберова осознали, что возвращение в СССР невозможно. Ходасевич опубликовал в нескольких изданиях фельетоны о советской литературе и статьи о деятельности ГПУ за границей, после чего советская пресса обвинила поэта в «белогвардейщине». В марте 1925 года советское посольство в Риме отказало Ходасевичу в продлении паспорта, предложив вернуться в Москву. Он отказался, окончательно став эмигрантом. В 1925 году Ходасевич и Берберова переехали в Париж, поэт печатался в газетах «Дни» и «Последние новости», откуда ушёл по настоянию П. Милюкова. С февраля   1927 года до конца жизни возглавлял литературный отдел газеты «Возрождение». В том же году выпустил «Собрание стихов» с новым циклом «Европейская ночь». После этого Ходасевич практически перестал писать стихи, уделяя внимание критике, и вскоре стал ведущим критиком литературы русского зарубежья. В качестве критика вёл полемику с Г. Ивановым и Г. Адамовичем, в частности о задачах литературы эмиграции, о назначении поэзии и её кризисе. Совместно с Берберовой писал обзоры советской литературы за подписью «Гулливер», поддерживал поэтическую группу «Перекрёсток», высоко отзывался о творчестве В. Набокова, который стал его другом. С 1928 года Ходасевич работал над мемуарами, они вошли в книгу «Некрополь. Воспоминания» (1939) — о Брюсове, Белом, близком друге молодых лет поэте Муни, Гумилёве, Сологубе, Есенине, Горьком и других. Написал биографическую книгу «Державин». Намерение написать биографию Пушкина Ходасевич оставил из-за ухудшения здоровья («Теперь и на этом, как и на стихах, я поставил крест. Теперь у меня нет ничего», — писал он 19 июля 1932 года Берберовой, с которой они расстались в апреле того же года). В 1933 году он женился на Ольге Борисовне Марголиной (1890, Санкт-Петербург — 1942, Освенцим). Положение Ходасевича в эмиграции с середины 30-х было тяжёлым, жил он обособленно. Умер Владислав Ходасевич 14 июня 1939 года в Париже, после операции. Чин отпевания совершил Михаил Недоточин 16 июня 1939 года в русском грекокатолическом храме Святой Троицы в присутствии видных деятелей эмиграции и представителей православного клира. Похоронен в предместье Парижа на кладбище Булонь-Биянкур. Его вдова Ольга Борисовна как еврейка во время оккупации Франции 16 июня 1942 года была депортирована в концлагерь Дранси, оттуда 14 сентября того же года в Освенцим, где была убита.

 

Материал подготовлен редактором, Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

                              Счастливый домик

                               Жене моей Анне


                Пленные шумы

                                   ЭЛЕГИЯ

                 Взгляни, как наша ночь пуста и молчалива:
                    Осенних звезд задумчивая сеть
                 Зовет спокойно жить и мудро умереть, -
                    Легко сойти с последнего обрыва
                 В долину кроткую.
                                   Быть может, там ручей,
                    Еще кипя, бежит от водопада,
                    Поет свирель, вдали пестреет стадо,
                 И внятно щелканье пастушеских бичей.
                    Иль, может быть, на берегу пустынном
                    Задумчивый и ветхий рыболов,
                 Едва оборотясь на звук моих шагов,
                    Движением внимательным и чинным
                    Забросит вновь прилежную уду...
                 Страна безмолвия! Безмолвно отойду
                    Туда, откуда дождь, прохладный и привольный,
                    Бежит, шумя, к долине безглагольной...
                    Но может быть - не кроткою весной,
                 Не мирным отдыхом, не сельской тишиной,
                    Но памятью мятежной и живой
                    Дохнет сей мир - и снова предо мной...
                    И снова ты! а! страшно мысли той!

                 Блистательная ночь пуста и молчалива.
                    Осенних звезд мерцающая сеть
                    Зовет спокойно жить и умереть.
                    Ты по росе ступаешь боязливо.

                 15 августа 1908
                 Гиреево


                                   УЩЕРБ

                         Какое тонкое терзанье -
                         Прозрачный воздух и весна,
                         Ее цветочная волна,
                         Ее тлетворное дыханье!

                         Как замирает голос дальний,
                         Как узок этот лунный серп,
                         Как внятно говорит ущерб,
                         Что нет поры многострадальней!

                         И даже не блеснет гроза
                         Над этим напряженным раем, -
                         И, обессилев, мы смежаем
                         Вдруг потускневшие глаза.

                         И всё бледнее губы наши,
                         И смерть переполняет мир,
                         Как расплеснувшийся эфир
                         Из голубой небесной чаши.

                         3 (или 10) апреля 1911
                         Москва


                                   * * *

                         Когда почти благоговейно
                         Ты указала мне вчера
                         На девушку в фате кисейной
                         С студентом под руку, - сестра,

                         Какую горестную скуку
                         Я пережил, глядя на них!
                         Как он блаженно жал ей руку
                         В аллеях темных и пустых!

                         Нет, не пленяйся взором лани
                         И вздохов томных не лови.
                         Что нам с тобой до их мечтаний,
                         До их неопытной любви?

                         Смешны мне бедные волненья
                         Любви невинной и простой.
                         Господь нам не дал примиренья
                         С своей цветущею землей.

                         Мы дышим легче и свободней
                         Не там, где есть сосновый лес,
                         Но древним мраком преисподней
                         Иль горним воздухом небес.

                         Декабрь 1913


                                    ЗИМА

                   Как перья страуса на черном катафалке,
                   Колышутся фабричные дымы.
                   Из черных бездн, из предрассветной тьмы
                   В иную тьму несутся с криком галки.
                   Скрипит обоз, дыша морозным паром,
                   И с лесенкой на согнутой спине
                   Фонарщик, юркий бее, бежит по тротуарам...
                   О скука, тощий пес, взывающий к луне!
                   Ты - ветер времени, свистящий в уши мне!

                   Декабрь 1913


                                   * * *

                       В тихом сердце - едкий пепел,
                       В темной чаше - тихий сон.
                       Кто из темной чаши не пил,
                       Если в сердце - едкий пепел,
                       Если в чаше - тихий сон?

                       Всё ж вина, что в темной чаше,
                       Сладким зельем не зови.
                       Жаждет смерти сердце наше, -
                       Но, склонясь над общей чашей,
                       Уст улыбкой не криви!

                       Пей, да помни: в сердце - пепел,
                       В чаше - долгий, долгий сон!
                       Кто из темной чаши не пил,
                       Если в сердце - тайный пепел,
                       Если в чаше - тихий сон?

                       3 августа 1908
                       Гиреево


                                   МАТЕРИ

              Мама! Хоть ты мне откликнись и выслушай: больно
              Жить в этом мире! Зачем ты меня родила?
              Мама! Быть может, всё сам погубил я навеки, -
              Да, но за что же вся жизнь - как вино, как огонь, как стрела?

              Стыдно мне, стыдно с тобой говорить о любви,
              Стыдно сказать, что я плачу о женщине, мама!
              Больно тревожить твою безутешную старость
              Мукой души ослепленной, мятежной и лживой!
              Страшно признаться, что нет никакого мне дела
              Ни до жизни, которой меня ты учила,
              Ни до молитв, ни до книг, ни до песен.
              Мама, всё я забыл! Всё куда-то исчезло,
              Всё растерялось, пока, палимый вином,
              Бродил я по улицам, пел, кричал и шатался.
              Хочешь одна узнать обо мне всю правду?
              Хочешь - признаюсь? Мне нужно совсем не много:
              Только бы снова изведать ее поцелуи
              (Тонкие губы с полосками рыжих румян!),
              Только бы снова воскликнуть: Царевна! Царевна! -
              И услышать в ответ: Навсегда.

              Добрая мама! Надень-ка ты старый салопчик,
              Да пойди помолись Ченстоховской
              О бедном сыне своем
              И о женщине с черным бантом!

              <Осень 1910>


                                   ЗАКАТ

                        В час, когда пустая площадь
                        Желтой пылью повита,
                        В час, когда бледнеют скорбно
                        Истомленные уста, -
                        Это ты вдали проходишь
                        В круге красного зонта.

                        Это ты идешь, не помня
                        Ни о чем и ни о ком,
                        И уже тобой томятся
                        Кто знаком и не знаком, -
                        В час, когда зажегся купол
                        Тихим, теплым огоньком.

                        Это ты в невинный вечер
                        Слишком пышно завита,
                        На твоих щеках ложатся
                        Лиловатые цвета, -
                        Это ты качаешь нимбом
                        Нежно-красного зонта!

                        Знаю: ты вольна не помнить
                        Ни о чем и ни о ком,
                        Ты падешь на сердце легким,
                        Незаметным огоньком, -
                        Ты как смерть вдали проходишь
                        Алым, летним вечерком!

                        Ты одета слишком нежно,
                        Слишком пышно завита,
                        Ты вдали к земле склоняешь
                        Круг атласного зонта, -
                        Ты меня огнем целуешь
                        В истомленные уста!

                        21 мая 1908
                        Москва


                                   * * *

                     Увы, дитя! Душе неутоленной
                     Не снишься ль ты невыразимым сном?
                     Не тенью ли проходишь омраченной,
                     С букетом роз, кинжалом и вином?

                     Я каждый шаг твой зорко стерегу.
                     Ты падаешь, ты шепчешь - я рыдаю,
                     Но горьких слов расслышать не могу
                     И языка теней не понимаю.

                     Конец 1909


                                    ДУША

                 О, жизнь моя! За ночью - ночь. И ты, душа,
                                                 не внемлешь миру.
                 Усталая! К чему влачить усталую свою порфиру?

                 Что жизнь? Театр, игра страстей, бряцанье шпаг
                                                    на перекрестках,
                 Миганье ламп, игра теней, игра огней
                                               на тусклых блестках.

                 К чему рукоплескать шутам? Живи на берегу
                                                       угрюмом.
                 Там, раковины приложив к ушам, внемли
                                                 плененным шумам -

                 Проникни в отдаленный мир: глухой старик
                                                  ворчит сердито,
                 Ладья скрипит, шуршит весло, да вопли -
                                                 с берегов Коцита.

                 Ноябрь 1908
                 Гиреево


                             ВОЗВРАЩЕНИЕ ОРФЕЯ

                     О, пожалейте бедного Орфея!
                     Как скучно петь на плоском берегу!
                  Отец, взгляни сюда, взгляни, как сын, слабея,
                     Еще сжимает лирную дугу!

                     Еще ручьи лепечут непрерывно,
                     Еще шумят нагорные леса,
                  А сердце замерло и внемлет безотзывно
                     Послушных струн глухие голоса.

                     И вот пою, пою с последней силой
                     О том, что жизнь пережита вполне,
                  Что Эвридики нет, что нет подруги милой,
                     А глупый тигр ласкается ко мне.

                     Отец, отец! Ужель опять, как прежде,
                     Пленять зверей да камни чаровать?
                  Иль песнью новою, без мысли о надежде,
                     Детей и дев к печали приучать?

                     Пустой души пустых очарований
                     Не победит ни зверь, ни человек.
                  Несчастен, кто несет Коцитов дар стенаний
                     На берега земных веселых рек!

                     О, пожалейте бедного Орфея!
                     Как больно петь на вашем берегу!
                  Отец, взгляни сюда, взгляни, как сын, слабея,
                     Еще сжимает лирную дугу!

                  20 февраля 1910


                                ГОЛОС ДЖЕННИ

                                             А Эдмонда не покинет
                                             Дженни даже в небесах.
                                                             Пушкин

                      Мой любимый, где ж ты коротаешь
                      Сиротливый век свой на земле?
                      Новое ли поле засеваешь?
                      В море ли уплыл на корабле?

                      Но вдали от нашего селенья,
                      Друг мой бедный, где бы ни был ты,
                      Знаю тайные твои томленья,
                      Знаю сокровенные мечты.

                      Полно! Для желанного свиданья,
                      Чтобы Дженни вновь была жива,
                      Горестные нужны заклинанья,
                      Слишком безутешные слова.

                      Чтоб явился призрак, еле зримый,
                      Как звезды упавшей беглый след,
                      Может быть, и в сердце, мой любимый,
                      У тебя такого слова нет!

                      О, не кличь бессильной, скорбной тени,
                      Без того мне вечность тяжела!
                      Что такое вечность? Это Дженни
                      Видит сон родимого села.

                      Помнишь ли, как просто мы любили,
                      Как мы были счастливы вдвоем?
                      Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле
                      Наша нива, речка, роща, дом!

                      Помнишь - вечер, у скамьи садовой
                      Наших деток легкие следы?
                      Нет меня - дели с подругой новой
                      День и ночь, веселье и труды!

                      Средь живых ищи живого счастья,
                      Сей и жни в наследственных полях.
                      Я тебя земной любила страстью,
                      Я тебе земных желаю благ.

                      Февраль 1912


                                   * * *

                         Века, прошедшие над миром,
                         Протяжным голосом теней
                         Еще взывают к нашим лирам
                         Из-за стигийских камышей.

                         И мы, заслышав стон и скрежет,
                         Ступаем на Орфеев путь,
                         И наш напев, как солнце, нежит
                         Их остывающую грудь.

                         Былых волнений воскреситель,
                         Несет теням любой из нас
                         В их безутешную обитель
                         Свой упоительный рассказ.

                         В беззвездном сумраке Эреба,
                         Вокруг певца сплотясь тесней,
                         Родное вспоминает небо
                         Хор воздыхающих теней.

                         Но горе! мы порой дерзаем
                         Всё то в напевы лир влагать,
                         Чем собственный наш век терзаем,
                         На чем легла его печать.

                         И тени слушают недвижно,
                         Подняв углы высоких плеч,
                         И мертвым предкам непостижна
                         Потомков суетная речь.

                         Конец 1912


                                   * * *

                          Жеманницы былых годов,
                          Читательницы Ричардсона!
                          Я посетил ваш ветхий кров,
                          Взглянул с высокого балкона

                          На дальние луга, на лес,
                          И сладко было мне сознанье,
                          Что мир ваш навсегда исчез
                          И с ним его очарованье.

                          Что больше нет в саду цветов,
                          В гостиной - нот на клавесине,
                          И вечных вздохов стариков
                          О матушке-Екатерине.

                          Рукой не прикоснулся я
                          К томам библиотеки пыльной,
                          Но радостен был для меня
                          Их запах, затхлый и могильный.

                          Я думал: в грустном сем краю
                          Уже полвека всё пустует.
                          О, пусть отныне жизнь мою
                          Одно грядущее волнует!

                          Блажен, кто средь разбитых урн,
                          На невозделанной куртине,
                          Прославит твой полет, Сатурн,
                          Сквозь многозвездые пустыни!

                          Конец 1912


                                    Лары

                                   * * *

                       Когда впервые смутным очертаньем
                    Возникли вдалеке верхи родимых гор,
                       Когда ручей знакомым лепетаньем
                       Мне ранил сердце - руки я простер,
                       Закрыл глаза и слушал, потрясенный,
                    Далекий топот стад и вольный клект орла,
                    И мнилось - внятны мне, там, в синеве бездонной,
                    Удары мощные упругого крыла.
                       Как яростно палило солнце плечи!
                       Как сладостно звучали из лугов
                       Вы, жизни прежней милые предтечи,
                    Свирели стройные соседних пастухов!
                    И так до вечера, в волненьи одиноком,
                       Склонив лицо, я слушал шум земной,
                    Когда ж открыл глаза - торжественным потоком
                       Созвездия катились надо мной.

                    Май 1911


                                   К МУЗЕ

                      Я вновь перечитал забытые листы,
                         Я воскресил угасшее волненье,
                         И предо мной опять предстала ты,
                         Младенчества прекрасное виденье.
                         В былые дни, как нежная подруга,
                         Являлась ты под кров счастливый мой
                         Делить часы священного досуга.
                      В атласных туфельках, с девической косой,
                      С улыбкой розовой, и легкой, и невинной,
                         Ты мне казалась близкой и родной,
                         И я шутя назвал тебя кузиной.
                      О муза милая! Припомни тихий сад,
                      Тумана сизого вечерние куренья,
                         И тополей прохладный аромат,
                         И первые уроки вдохновенья!
                         Припомни всё: жасминные кусты,
                         Вечерние мечтательные тени,
                         И лунный серп, и белые цветы
                         Над озером склонявшейся сирени...
                         Увы, дитя! Я жаждал наслаждений,
                         Я предал всё: на шумный круг друзей
                         Я променял священный шум дубравы,
                      Венок твой лавровый, залог любви и славы,
                         Я, безрассудный, снял с главы своей -
                         И вот стою один среди теней.
                      Разуверение - советчик мой лукавый,
                      И вечность - как кинжал над совестью моей!

                      Весна 1910

                                   СТАНСЫ

                          Святыня меркнущего дня,
                          Уединенное презренье,
                          Ты стало посещать меня,
                          Как посещало вдохновенье.

                          Живу один, зову игрой
                          Слова романсов, письма, встречи,
                          Но горько вспоминать порой
                          Свои лирические речи!

                          Но жаль невозвратимых дней,
                          Сожженных дерзко и упрямо, -
                          Душистых зерен фимиама
                          На пламени души моей.

                          О, радости любви простой,
                          Утехи нежных обольщений!
                          Вы величавей, вы священней
                          Величия души пустой...

                          И хочется упасть во прах,
                          И хочется молиться снова,
                          И новый мир создать в слезах,
                          Во всем - подобие былого.

                          Январь 1909


                                  В АЛЬБОМ

                         Вчера под вечер веткой туи
                         Вы постучали мне в окно.
                         Но я не верю в поцелуи
                         И страсти не люблю давно.

                         В холодном сердце созидаю
                         Простой и нерушимый храм...
                         Взгляните: пар над чашкой чаю!
                         Какой прекрасный фимиам!

                         Но, внемля утро, щебет птичий,
                         За озером далекий гром,
                         Кто б не почтил призыв девичий
                         Улыбкой, розой и стихом?

                         Лето 1909
                         Гиреево


                                   ПОЭТУ

                                           Со колчаном вьется мальчик,
                                           С позлащенным легким луком.
                                                              Державин

                    Ты губы сжал и горько брови сдвинул,
                 А мне смешна печаль твоих красивых глаз.
                    Счастлив поэт, которого не минул
                    Банальный миг, воспетый столько раз!

                    Ты кличешь смерть - а мне смешно и нежно:
                 Как мил изменницей покинутый поэт!
                    Предчувствую написанный прилежно,
                    Мятежных слов исполненный сонет.

                    Пройдут года. Как сон, тебе приснится
                 Минувших горестей невозвратимый хмель.
                    Придет пора вздохнуть и умилиться:
                    Над чем рыдала детская свирель!

                    Люби стрелу блистательного лука.
                 Жестокой шалости, поэт, не прекословь!
                    Нам всем дается первая разлука,
                    Как первый лавр, как первая любовь.

                 Весна 1908
                 Гиреево


                                   ДОЖДЬ

                       Я рад всему: что город вымок,
                       Что крыши, пыльные вчера,
                       Сегодня, ясным шелком лоснясь,
                       Свергают струи серебра.

                       Я рад, что страсть моя иссякла.
                       Смотрю с улыбкой из окна,
                       Как быстро ты проходишь мимо
                       По скользкой улице, одна.

                       Я рад, что дождь пошел сильнее
                       И что, в чужой подъезд зайдя,
                       Ты опрокинешь зонтик мокрый
                       И отряхнешься от дождя.

                       Я рад, что ты меня забыла,
                       Что, выйдя из того крыльца,
                       Ты на окно мое не взглянешь,
                       Не вскинешь на меня лица.

                       Я рад, что ты проходишь мимо,
                       Что ты мне все-таки видна,
                       Что так прекрасно и невинно
                       Проходит страстная весна.

                       7 апреля 1908
                       Москва


                                МИЛОМУ ДРУГУ

                  Ну, поскрипи, сверчок! Ну, спой, дружок запечный!
                  Дружок сердечный, спой! Послушаю тебя -
                     И, может быть, с улыбкою беспечной
                     Припомню всё: и то, как жил любя,

                  И то, как жил потом, счастливые волненья
                  В душе измученной похоронив навек, -
                     А там, глядишь, усну под это пенье.
                     Ну, поскрипи! Сверчок да человек -

                  Друзья заветные: у печки, где потепле,
                  Живем себе, живем, скрипим себе, скрипим,
                     И стынет сердце (уголь в сизом пепле),
                     И всё былое - призрак, отзвук, дым!

                  Для жизни медленной, безропотной, запечной
                  Судьба заботливо соединила нас.
                     Так пой, скрипи, шурши, дружок сердечный,
                     Пока огонь последний не погас!

                  8 августа 1911
                  Звенигород


                                    МЫШИ

                                     1
                                  ВОРОЖБА

                          Догорел закат за речкой.
                          Загорелись три свечи.
                          Стань, подруженька, за печкой,
                          Трижды ножкой постучи.

                          Пусть опять на зов твой мыши
                          Придут вечер коротать.
                          Только нужно жить потише,
                          Не шуметь и не роптать.

                          Есть предел земным томленьям,
                          Не горюй и слез не лей.
                          С чистым сердцем, с умиленьем
                          Дорогих встречай гостей.

                          В сонный вечер, в доме старом,
                          В круге зыбкого огня
                          Помолись-ка нашим Ларам
                          За себя и за меня.

                          Свечи гаснут, розы вянут,
                          Даже песне есть конец, -
                          Только мыши не обманут
                          Истомившихся сердец.

                          Январь 1913

                                     2
                                  СЫРНИКУ

                  Милый, верный Сырник, друг незаменимый,
                  Гость, всегда желанный в домике моем!
                  Томно веют весны, долго длятся зимы, -
                  Вечно я тоскую по тебе одном.

                  Знаю: каждый вечер робко скрипнет дверца,
                  Прошуршат обои - и приходишь ты
                  Ласковой беседой веселить мне сердце
                  В час отдохновенья, мира и мечты.

                  Ты не разделяешь слишком пылких бредней,
                  Любишь только сыр, швейцарский и простой,
                  Редко ходишь дальше кладовой соседней,
                  Учишь жизни ясной, бедной и святой.

                  Заведу ли речь я о Любви, о Мире -
                  Ты свернешь искусно на любимый путь:
                  О делах подпольных, о насущном сыре, -
                  А в окно струится голубая ртуть...

                  Друг и покровитель, честный собеседник,
                  Стереги мой домик до рассвета дня...
                  Дорогой учитель, мудрый проповедник,
                  Обожатель сыра, - не оставь меня!

                  Осень 1913

                                     3
                                  МОЛИТВА

                       Все былые страсти, все тревоги
                       Навсегда забудь и затаи...
                       Вам молюсь я, маленькие боги,
                       Добрые хранители мои.

                       Скромные примите приношенья:
                       Ломтик сыра, крошки со стола...
                       Больше нет ни страха, ни волненья:
                       Счастье входит в сердце, как игла.

                       <Осень 1913>


                             Звезда над пальмой

                                   * * *

                        За окном - ночные разговоры,
                        Сторожей певучие скребки.
                        Плотные спусти, Темира, шторы,
                        Почитай мне про моря, про горы,
                        Про таверны, где в порыве ссоры
                        Нож с ножом скрещают моряки.

                        Пусть опять селенья жгут апахи,
                        Угоняя тучные стада,
                        Пусть блестят в стремительном размахе
                        Томагавки, копья и навахи, -
                        Пусть опять прихлынут к сердцу страхи,
                        Как в былые, детские года!

                        Я устал быть нежным и счастливым!
                        Эти песни, ласки, розы - плен!
                        Ах, из роз люблю я сердцем лживым
                        Только ту, что жжет огнем ревнивым,
                        Что зубами с голубым отливом
                        Прикусила хитрая Кармен!

                        1 января 1916


                                  ПОРТРЕТ

                      Царевна ходит в красном кумаче,
                      Румянит губы ярко и задорно,
                      И от виска на поднятом плече
                      Ложится бант из ленты черной.

                      Царевна душится изнеженно и пряно
                      И любит смех и шумный балаган, -
                      Но что же делать, если сердце пьяно
                      От поцелуев и румян?

                      Начало 1911


                                  ПРОГУЛКА

                          Хорошо, что в этом мире
                          Есть магические ночи,
                          Мерный скрип высоких сосен,
                          Запах тмина и ромашки
                               И луна.

                          Хорошо, что в этом мире
                          Есть еще причуды сердца,
                          Что царевна, хоть не любит,
                          Позволяет прямо в губы
                               Целовать.

                          Хорошо, что, словно крылья
                          На серебряной дорожке,
                          Распластался тонкой тенью,
                          И колышется, и никнет
                               Черный бант.

                          Хорошо с улыбкой думать,
                          Что царевна (хоть не любит!)
                          Не забудет ночи лунной,
                          Ни меня, ни поцелуев -
                               Никогда!

                          Весна 1910


                                   ДОСАДА

                   Что сердце? Лань. А ты стрелок, царевна.
                   Но мне не пасть от полудетских рук,
                   И, промахнувшись, горестно и гневно
                   Ты опускаешь неискусный лук.

                   И целый день обиженная бродишь
                   Над озером, где ветер и камыш,
                   И резвых игр, как прежде, не заводишь,
                   И песнями подруг не веселишь.

                   А день бежит, и доцветают розы
                   В вечерний, лунный, в безысходный час, -
                   И, может быть, рассерженные слезы
                   Готовы хлынуть из огромных глаз.

                   Начало 1911


                                 УСПОКОЕНИЕ

                     Сладко жить в твоей, царевна, власти,
                     В круге пальм, и вишен, и причуд.
                     Ты как пена над бокалом Асти,
                     Ты - небес прозрачный изумруд.

                     День пройдет, сокроет в дымке знойной
                     Смуглые, ленивые черты, -
                     Тихий вечер мирно и спокойно
                     Сыплет в море синие цветы.

                     Там, внизу, звезда дробится в пене,
                     Там, вверху, темнеет сонный куст.
                     От морских прозрачных испарений
                     Солоны края румяных уст...

                     И душе не страшно расставанье -
                     Мудрый дар играющих богов.
                     Мир тебе, священное сиянье
                     Лигурийских звездных вечеров.

                     Июнь 1911
                     Генуя


                                   ЗАВЕТ

                        Благодари богов, царевна,
                        За ясность неба, зелень вод,
                        За то, что солнце ежедневно
                        Свой совершает оборот;

                        За то, что тонким изумрудом
                        Звезда скатилась в камыши,
                        За то, что нет конца причудам
                        Твоей изменчивой души;

                        За то, что ты, царевна, в мире
                        Как роза дикая цветешь
                        И лишь в моей, быть может, лире
                        Свой краткий срок переживешь.

                        Осень 1912


                                  ФЕВРАЛЬ

                      Этот вечер, еще не весенний,
                      Но какой-то уже и не зимний...
                      Что ж ты медлишь, весна? Вдохновенней,
                      Ты, влюбленных сердец Полигимния!

                      Не воскреснуть минувшим волненьям
                      Голубых предвечерних свиданий, -
                      Но над каждым сожженным мгновеньем
                      Возникает, как Феникс, - предание.

                      Февраль 1913


                                  БЕГСТВО

                  Да, я бежал, как трус, к порогу Хлои стройной,
                  Внимая брань друзей и персов дикий вой,
                  И все-таки горжусь: я, воин недостойный,
                     Всех превзошел завидной быстротой.

                  Счастливец! я сложил у двери потаенной
                  Доспехи тяжкие: копье, и щит, и меч.
                  У ложа сонного, разнеженный, влюбленный,
                  Хламиду грубую бросаю с узких плеч.

                  Вот счастье: пить вино с подругой темноокой
                  И ночью, пробудясь, увидеть над собой
                  Глаза звериные с туманной поволокой,
                  Ревнивый слышать зов: ты мой? ужели мой?

                  И целый день потом с улыбкой простодушной
                  За Хлоей маленькой бродить по площадям,
                  Внимая шепоту: ты милый, ты послушный,
                     Приди еще - я всё тебе отдам!

                  Осень 1911


                              СИТЦЕВОЕ ЦАРСТВО

                                     1

                         По вечерам мечтаю я
                         (Мечтают все, кому не спится).
                         Мне грезится любовь твоя,
                         Страна твоя, где всё - из ситца.

                         Высокие твои дворцы,
                         Задрапированные залы,
                         Твои пажи, твои льстецы,
                         Твой шут, унылый и усталый.

                         И он, как я, издалека
                         День целый по тебе томится.
                         Под вечер белая рука
                         На пестрый горб легко ложится.

                         Тогда из уст его, как дым,
                         Струятся ситцевые шутки, -
                         И падают к ногам твоим
                         Горошинки да незабудки.

                         В окне - далекие края:
                         Холмы, леса, поля - из ситца...
                         О, скромная страна твоя!
                         О, милая моя царица!

                         О, вечер синий! Звездный свет
                         Дрожит в твоем прекрасном взоре,
                         И кажется, что я - поэт,
                         Воспевший ситцевые зори...

                         Так сладостно мечтаю я
                         По вечерам, когда не спится...
                         О, где ты, милая моя?
                         Где нежная моя царица?

                         16 апреля 1909
                         Гиреево

                                     2

                         К большому подойдя окну,
                         Ты плачешь, бедная царица.
                         Окутали твою страну
                         Полотнища ночного ситца.

                         Выходишь на пустой балкон,
                         Повитый пеленой тумана.
                         Безгласен неба синий склон.
                         Жасмин благоухает пряно.

                         Ты комкаешь платок в руке,
                         Сверкает, точно нож, зарница -
                         И заунывно вдалеке
                         Курлыкает ночная птица.

                         И плачешь, уронив венец.
                         Твой шут, щадя покой любимой,
                         Рукой зажавши бубенец,
                         На цыпочках проходит мимо.

                         Раздвинул пестрым колпаком
                         Росой пропитанные ситцы
                         И спрятался. Как знать, о чем
                         Предутренняя грусть царицы?

                         Начало 1913


                                   ВЕЧЕР

                       Красный Марс восходит над агавой,
                       Но прекрасней светят нам они -
                       Генуи, в былые дни лукавой,
                       Мирные, торговые огни.

                       Меркнут гор прибрежные отроги,
                       Пахнет пылью, морем и вином.
                       Запоздалый ослик на дороге
                       Торопливо плещет бубенцом...

                       Не в такой ли час, когда ночные
                       Небеса синели надо всем,
                       На таком же ослике Мария
                       Покидала тесный Вифлеем?

                       Топотали частые копыта,
                       Отставал Иосиф, весь в пыли...
                       Что еврейке бедной до Египта,
                       До чужих овец, чужой земли?

                       Плачет мать. Дитя под черной тальмой
                       Сонными губами ищет грудь,
                       А вдали, вдали звезда над пальмой
                       Беглецам указывает путь.

                       Весна 1913


                                    РАЙ

                       Вот, открыл я магазин игрушек:
                       Ленты, куклы, маски, мишура...
                       Я заморских плюшевых зверушек
                       Завожу в витрине с раннего утра.

                       И с утра толпятся у окошка
                       Старички, старушки, детвора...
                       Весело - и грустно мне немножко:
                       День за днем, сегодня - как вчера.

                       Заяц лапкой бьет по барабану,
                       Бойко пляшут мыши впятером.
                       Этот мир любить не перестану,
                       Хорошо мне в сумраке земном!

                       Хлопья снега вьются за витриной
                       В жгучем свете желтых фонарей...
                       Зимний вечер, длинный, длинный, длинный!
                       Милый отблеск вечности моей!

                       Ночь настанет - магазин закрою,
                       Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!)
                       И, накрыв игрушки легкой кисеею,
                       Все огни спокойно погашу.

                       Долгий день припомнив, спать улягусь мирно,
                       В колпаке заветном, - а в последнем сне
                       Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной
                       Ангел златокрылый пусть приснится мне.

                       Декабрь 1913


                           <ИСКЛЮЧЕННОЕ ИЗ КНИГИ>

                                 НОВЫЙ ГОД

                     "С Новым Годом!" Как ясна улыбка!
                     "С Новым счастьем!" - "Милый, мы вдвоем!"
                     У окна в аквариуме рыбка
                     Тихо блещет золотым пером.

                     Светлым утром, у окна в гостиной,
                     Милый образ, милый голос твой...
                     Поцелуй, душистый и невинный...
                     Новый Год! Счастливый! Золотой!

                     Кто меня счастливее сегодня?
                     Кто скромнее шутит о судьбе?
                     Что прекрасней сказки новогодней,
                     Одинокой сказки - о тебе?

                     14 декабря 1909
                     Москва
 

 

Rado Laukar OÜ Solutions