4 октября 2022  22:38 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 70 сентябрь 2022 г.

У нас в Англии

 

Влад Лонгиер

 

Печатался в 60 номере журнала "Что есть Истина?"

Материал подготовлен редактором, Алексеем Рацевичем

 

"Рэйкониф". 

 

В большом лондонском книжном магазине, что на Пикадилли, проходил фестиваль русской литературы.  В один из этих тёплых апрельских дней, там встречали известного музыканта, когда-то очень популярной рок-группы, с недавних пор подавшегося вслед, за уходящей славой, в ряды обиженных на власть оппозиционеров.

Это обстоятельство подогревало интерес русскоязычной аудитории к постаревшему мэтру, и в большом выставочном зале магазина было буквально негде упасть яблоку или, к месту сказать, книге.

Представленный публике, как композитор, поэт, писатель и общественный деятель, он сидел на небольшом возвышении и снисходительно смотрел на собравшихся добрыми  глазами умудрённого жизнью старца.

Поблагодарив за приглашение, гость счёл нужным в начале поделиться своими впечатлениями  от увиденного в Лондоне.

Его восхищало всё, и в первую очередь, вежливые предупредительные англичане с неизменной улыбкой на доброжелательных лицах, пусть не совсем искренней, пусть даже искусственной и натянуто-фальшивой,  но – улыбкой.

- Лучше формальная улыбка, чем искренняя злобная харя, - многозначительно провещал мэтр.  – Мы, в России, привыкли к отсутствию доброжелательности, да и милосердия тоже.

Он много говорил о величии европейской цивилизации и тяжёлом наследии татарского ига в России.  Не забыл, конечно, упомянуть дураков и дороги, которые, как известно, когда-нибудь обязательно погубят Россию и россиян. С печалью в голосе сетовал на грязь, бездорожье и неустроенность российской провинции, при этом был в полном восторге от увиденной им в Лондоне машины, моющей тротуары ароматной жидкостью.  Особенно его поразили автобусы с выдвижными платформами для въезда инвалидных колясок.

Чувствовалось, что эмоции переполняют рассказчика и мне даже показалось, что он был готов вот-вот пустить слезу умиления.

Говорил он не спеша, негромко, но очень убедительно, и в притихшем зале было слышно каждое его слово.  Казалось, вещает сама истина, жрецом и хранителем которой, конечно же, был он, когда-то обласканный публикой и властями, вундеркинд.

- Мне стыдно за свою страну, в которой я живу, - с пафосом разочарованного праведника подытожил мудрый мэтр.

Я слушал и никак не мог избавиться от странного ощущения чего-то знакомого, но давно уже забытого, которое вдруг зашевелилось в глубинах моей памяти.

- Кого же он мне напоминает? – продолжало ёрзать у меня в голове, не давая покоя, до тех пор, пока в моём сознании не всплыла физиономия моего сокурсника далёких студенческих лет, Бори Конева.

Борю Конева, по прозвищу Рэйкониф, хорошо знали все меломаны нашего курса, да пожалуй, и всего института. Боря был страстным коллекционером дефицитных в то время виниловых пластинок популярных рок-групп и знаменитых музыкальных исполнителей западного забугорья.  Борю можно было назвать ещё и фарцовщиком, но его не интересовали джинсы, блейзеры, туфли на платформе и жевательная резинка.  Боря фарцевал исключительно виниловые пластинки, которые именовались дисками или альбомами, в зависимости от оформления обложек.

Были у него и свои предпочтения.  Боря очень любил популярный  американский оркестр Рэя Конниффа и внимательно следил за выпуском каждого его нового  альбома.  Наверное, эта любовь и созвучие с его фамилией Конев и породило, прилипшее к нему, прозвище Рэйкониф.

Боря Рэйкониф был упитанный малый среднего роста с круглым, немного одутловатым лицом и шапкой курчавых волос соломенного цвета. Одевался он не броско, но модно и всегда выглядел опрятным и выглаженным.  С его полнощёкого лица никогда не сходило выражение сытости и спокойствия, а равнодушные водянисто-серые глаза невозмутимо смотрели на окружающий мир.

Отца у Бори не было, вернее, он, конечно же, был, но Боря его не знал и никогда не видел. Это обстоятельство, однако, его совсем не волновало. 

О матери он никогда не говорил, предпочитая отмалчиваться, но кто-то из его близких друзей рассказывал, что она работает поваром в какой-то заводской столовой, подрабатывая там же по вечерам уборщицей. Приезжала она домой поздно, таща полную сумку с продуктами, и сразу принималась что-то стряпать, стирать, гладить, шить и штопать.

Ложилась заполночь, а рано утром опять отправлялась на работу. И так все шесть дней в неделю, включая субботу.  Её воскресный день, опять же, проходил в делах и заботах. Надо было сделать уборку:  вымыть полы и окна, вытереть накопившуюся за неделю пыль, сменить постельное бельё и выгладить Борины рубашки.  Дел было много, и воскресенье проходило быстро. В этот день Боря, обычно, уходил на толкучку фарцовщиков у Гостиного двора  в поисках новых дисков. Оттуда шёл с приятелями в пивной бар и возвращался домой, когда, уставшая за день мать ждала его к ужину.

Это было единственное время в неделю, когда измотанная мать имела счастье спокойно пообщаться со своим единственным горячо любимым сыном, которому она посвятила всю свою жизнь.

Жили они в довольно большой комнате, многолюдной, похожей на общежитие, коммунальной квартире.  В комнате было два окна, смотрящие внутрь двора, похожего на огромный колодец, и поэтому в ней всегда было сумрачно даже в солнечные дни и приходилось включать, висевшую на потолке, лампу под большим оранжевым абажуром.

Левый, от входа, угол комнаты огораживала, захватывая одно окно, большая ширма, которая скрывала железную панцирную кровать, аккуратно застеленную пушистым покрывалом. Сразу за ней стоял старенький комод и большой трёхстворчатый пошарпанный шкаф с большим зеркалом посередине. У окна стояла швейная машинка с ножным приводом, которая в сложенном виде служила столиком. Этот угол занимала Борина мать, а всё остальное пространство принадлежало её любимому сыну.  Там, у противоположной стены, расположился солидный кожаный диван, а перед ним продолговатый журнальный столик и два просторных кресла.  Вплотную к дивану был придвинут высокий книжный шкаф, на полках которого, перед книгами, были расставлены всякие безделушки: какие-то коробочки, шкатулки, модели автомобилей, фарфоровые зайчики, толстопузые гномики и весёлые лягушки из зелёного стекла.  У окна стоял письменный стол с большой настольной лампой под зелёным плафоном, а между столом и диваном, в углу, на комоде, расположился японский музыкальный центр с проигрывателем и двумя большими стерео-колонками по бокам.

Выше, на полках, были аккуратно расставлены виниловые пластинки – знаменитая коллекция меломана Бори Рэйконифа.

В этой большой комнате, где жили мать и сын, всё было устроено для удобства маминого любимого чада.  Мать считала, что иначе и быть не может, а сын принимал это как должное.

Боря неплохо учился, но напрягался ровно настолько, чтобы не потерять право на стипендию. Многие из нас, даже, получая стипендию, подрабатывали.  Боря нигде не работал, но деньги у него были всегда.

В этом мы каждый раз убеждались, когда весело проводили время в нашем любимом пивном баре Старая Застава.

Однажды, мой друг Серёга Гурин предложил Рэйконифу приехать к нему домой и выбрать себе что-нибудь из новых пластинок, которые его отец привёз накануне из Финляндии. 

Надо сказать, что отец Серёги был каким-то крупным чиновником в Ленсовете и часто ездил в составе делегаций в дружественную Финляндию и Швецию, привозя оттуда много интересных вещей, недоступных в нашей социалистической стране.  Заинтересованный Боря, с радостью согласился, и мы, отсидев последнюю лекцию, поехали в Парк Победы, где в большом доме, в просторной пятикомнатной квартире проживал Серёга со своими родителями.

Нас встретила его мать, миловидная интеллигентная женщина, одетая по-домашнему,  в модный, по тем временам, брючный костюм и босоножки на мягкой пробковой подошве.  Гладкие блестящие чёрные волосы были аккуратно уложены и стянуты на затылке в большой узел, который крепила красивая брошь-заколка. Она приветливо улыбалась, и от неё пахло чем-то неуловимо приятным, волнующим и дорогим.

Мы прошли в Серёгину комнату и принялись рассматривать новые пластинки, поочерёдно прослушивая их на проигрывателе.  Наконец, Рэйкониф отобрал себе два диска и, весьма довольный их умеренной ценой, вальяжно развалился в кресле с физиономией сытого купчика, совершившего удачную покупку.  Нам спешить было некуда, и мы уже просто общались, слушая музыку.

В дверь негромко постучали, и вошедшая вслед за этим, Серёгина мать пригласила нас на чай. Мы ещё в этот день ничего не ели и поэтому уговаривать нас не пришлось.

Мы прошли в просторную светлую комнату,  угол которой занимал изящный белый рояль, а посередине стоял большой овальный стол со стульями с высокими резными спинками. Стол был сервирован красивым чайным сервизом, вазочками с вареньем и орешками. В плетёной корзинке лежало песочное печенье, а на большом красивом блюде были рассыпаны конфеты-ассорти.

Рэйкониф был у Серёги в первый раз и было заметно, что  его охватил лёгкий столбняк раболепия перед этой, не виданной им ранее, роскошью.

Мать Серёги разлила в чашки чай, придвинула к нам вазочки с вареньем и, заметив нашу стеснительную неловкость, решила нам не мешать. Сославшись на неотложные дела и пожелав приятного чаепития, она вышла в соседнюю комнату.

Мы молча пили ароматный чай, хрустели вкусным, тающим во рту, печеньем и с улыбкой поглядывали на оцепеневшего Борю.

Наконец, он пришёл в себя и, напившись чая с печеньем, вареньем и конфетами, откинулся на спинку стула.

- Хорошо у вас, - степенно проговорил он сытым баском знающего толк в жизни человека. - Повезло тебе, Серёга.  Иметь таких родителей это счастье. 

– И квартира у вас шикарная, и всё это …  Боря многозначительно повёл вокруг глазами, блестевшими восторженной завистью мещанина.

Серёга смущённо молчал, испытывая неловкость за своё благополучие и счастье быть рождённым в семье потомственных питерских интеллигентов, оказавшихся наверху советской номенклатуры.

- А, у нас …  Рэйкониф досадно поморщился.

– А, у нас коммуналка… и люди все какие-то… коммунальные. Никакой культуры.  Одни нищеброды и алкаши, блин.

- Вот у тебя, Серёга … такая ухоженная и модная мать, сразу видно, интеллигентная культурная женщина. Красивая … на рояле играет.

- А, моя мать … - и Борькины лоснящиеся губы  скривились в презрительной улыбке.

– Мне стыдно за неё. Стыдно, что у меня такая некрасивая и безграмотная мамаша. Никакой культуры. Не повезло мне. Ну, да бог с ней … - и он с досадой махнул рукой.

За столом повисло неловкое молчание. Серёга, опустив голову, крутил в руках обёртку от конфеты и его лицо медленно покрывалось красными пятнами. 

- Скотина ты … Рэйкониф, - глухо, каким-то сразу осевшим голосом произнёс Серёга и встал из-за стола.

 

* * *

 

В зале раздались аплодисменты и знаменитый гость, закончив говорить, взял в руки гитару и запел:

«Не стоит прогибаться под изменчивый мир –

Пусть лучше он прогнётся под нас,

Однажды он прогнётся под нас».

Мы слушали эту, давно ставшую известной, песню, и нам было всё так же не совсем понятно, под какой мир нам не стоит прогибаться, и почему этот мир должен прогнуться под нас.

Закончив петь, мэтр отложил в сторону гитару и, с выражением служащего похоронного бюро на лице, объявил, что завтра он улетает обратно в Россию, на родину, с которой ему так не повезло.

Гуд бай Рэйкониф.

Rado Laukar OÜ Solutions