16 октября 2021  09:17 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 64 март 2021 г.

Свой вариант

Светлана Скорик

Светлана Ивановна Скорик - Поэт и литературный критик, г. Запорожье. Родилась в декабре 1962 г. в семье лётчика, в г. Чирчик Ташкентской обл., выросла в г. Южно-Сахалинск. Училась на историческом факультете Южно-Сахалинского пединститута и на факультете романо-германской филологии Запорожского государственного университета. Преподавала в сельской школе, работала в Запорожском государственном университете, позже – в структуре Православной Церкви. Организовала Запорожское отделение всеукраинского культурно - просветительского общества «Русское собрание», выпускала международный литературный альманах «Провинция». Проводила работу по восстановлению распавшихся после 1991 года творческих связей, способствовала постепенному объединению литературных сил в союзы – Международный Союз писателей (МСП) и Конгресс литераторов Украины (КЛУ). Вела раздел литературной учёбы и литературной критики во всеукраинской литературной газете «Отражение». Принимала участие в подготовке к выпуску полной академической версии романа «Тихий Дон» в Москве в 2011 г.
Редактировала и издавала коллективные и авторские сборники поэтов Украины и России,писала предисловия и рецензии, индивидуально работала с молодыми авторами. Была членом жюри на поэтических фестивалях Украины, вместе с Запорожской епархией УПЦ проводила международный литературно-музыкальный фестиваль «Звезда Рождества» как председатель жюри и редактировала одноимённый международный альманах. Главный редактор сайтов Стихи.про и literator.in.ua. Автор восьми поэтических книг, методики оценки стихотворений, исследований по современным поэтическим приёмам и распространённым ошибкам в поэзии, статей о современной (в том числе антивоенной и духовной) поэзии. Председатель Запорожских областных отделений МСП и КЛУ.
Публиковалась в Австралии, США, Москве, Санкт-Петербурге, Оренбурге, Хабаровске, на Севере, на Сахалине и по всей Украине. В поэтической антивоенной традиции Есенина – Хлебникова 6-й Председатель Земного Шара.
СТИХИ

ТРЕВОЖНАЯ МОЛОДОСТЬ

Уже бронепоезд умчался, оставив в тылах

разбитую нежность и глыбы гражданской войны.

Взывает с плаката «А ты записался?..». Светла

тревожная юность, где нет ещё зла и вины.

А ты бы, а ты бы... Как знать, ты бы смог – средь огня

и крови – остаться наивным и светлым юнцом?

На тех полустанках не встретишь тебя и меня –

так как мы их судим запальчиво, с жёстким лицом!

Тревожная молодость. Истины не отыскать –

составы ушли на запáсный, на отдых и сон.

Но где-то Гайдар после боя заносит в тетрадь,

что в жизни прозрел о путях справедливости он,

и Шолохов мыслит на дымных ветрах января,

готовясь сказать нам бессмертную сагу свою

о том, как над рознью Любовь восходила, горя,

и был её вечен с мечтами о мире союз.

Теперь что нам злиться на прошлую правду и ложь!

О них мы не знаем и сотой частички тепла,

не чувствуем веры, отчаянной веры! А дрожь

Весны Созидания в нас ещё и не цвела...

Нет, День примиренья пока нас не соединил.

Согласия нет, и единство – за дальним холмом.

Достанет ли, братья, нам мудрости светлой и сил

понять, и простить, и построить Отечества дом

на общей надежде, не трогая мщенья прицел?

Такую-то глыбу событий – сквозь сито вражды?!

Прекрасная юность в трагическом, жутком венце...

Отыщешь ли мир и гармонию – к старости – ты?..

СКВОЗЬ ПРИЗМУ ИСТОРИИ

1

Опять поправка цвета времени,

опять гнездо разорено,

и люди в завтра не уверены,

и жизнь – мозаика кино.

Сдвигаются пласты сознания,

и молодёжь – как мягкий воск,

и предсказать нельзя заранее,

кто будет им кумир и бог.

Коктейль идей, культур, обычаев,

все с места сдвинулись слои,

и то, что кажется обыденным, –

шаги в Историю твои.

Мы перемешаны, сограждане,

на этом шарике цветном,

в ячейках сна многоэтажного

народ – лишь пёстрое пятно.

У красок свойство – быстро стариться,

наш изменяя культ и быт...

Эпоха бури надвигается:

зелёным светофор горит.

2

Неведомые будущие внуки,

хозяева сменившей цвет страны,

вы будете в моей родной округе

другим лучом уже освещены,

и угол зренья будет необычным,

поступки непонятны и мораль.

И наши имена, быть может, вычтут,

и милосердье превратится в сталь,

провинции стерев очарованье.

На этой сцене крови и огня

лишь Хортицы несмелое дыханье

ещё на время сохранит меня,

зелёные глаза мои сверкнут вам

вослед из одичавших камышей...

Не верьте же молве сиюминутной:

она не знает истинных вещей.

3

Только ли случаем движутся судьбы?

Случай по имени Логика Фактов,

ты обусловлен материей грубой,

но подчинишься идее когда-то.

Новые встанут народы и страны

вместо отживших лохмотьев былого.

Карты истории непостоянны.

Блекнут цвета и звучание слова.

Только одно сохраняется в струях

этих бушующих цивилизаций –

Имя Его не листается всуе

и не сводимо к иконе под глянцем.

Первопричина и вер, и законов,

смерторожденья и гаснущих листьев,

вечный Творец смены вех и влюблённых.

...Грани – сходящихся в куполе – истин.

4

А красный – просто символ красоты.

А сине-жёлтый – Божия земля,

чьи скалы поднебесны и святы,

чьи плодоносны люди и поля.

А в чёрном с белым скрыты все цвета,

и нет меж ними розни и вражды.

И только цвет души своей предав,

к вершине счастья путь отрежешь ты.

СМЕНА

Смена эпох, мои милые, смена эпох.

Вроде и этих строений фасадик неплох,

этого транспорта сил лошадиных не счесть –

ан, и покруче кареты в загашниках есть.

Смена эпох, мои милые, смена одежд.

В способах связи такой же внезапный мятеж,

ни телеграмм и ни писем, уже телефон

дышит на ладан на этом изломе времён.

Смена эпох, дорогие, похуже, чем спад,

хоть и рванули мы с ветром вперёд – не назад.

Столько привычек осталось в прекрасном вчера,

что от добра не искать бы иного добра...

Смены эпох мы не против, наследники есть,

только с собою несёт изощрённую месть

новый закон, новый праздник и новый кумир –

скоро без книг и без сказок останется мир,

нет посиделок на кухне, за полночь бесед.

Мир – виртуален, живого общения нет.

Если поэзии рухнет классический храм,

станут ли варвары «новою сменою» нам?

О СТРАШНОМ

Как жизнь страшна... Нависла над мною

и угрожает – загнала, мол, в угол, –

а я не примиряюсь с сединою

и пылка, словно маки в сердце юга.

Она пугает: войны, беспорядки,

ни друга, ни поддержки, ни опоры, –

а у меня есть муза и тетрадки,

кузнечиков в саду большая свора.

Она страшит разрухой и терактом,

а я ей отвечаю: «Посмотри-ка,

как трясогузки прыгают по тракту

и из травы выходит земляника».

Да, жизнь доймёт. Предательством и страхом,

болезнью подлой или глупой ссорой.

А ты будь лёгким, как лесная птаха,

не замечай от счастья, час который,

любуйся на закаты и восходы,

дыши листвой в осеннем мокром парке,

и проникайся мудростью природы,

и принимай каштаны как подарки.

Страши, страши, подлянка и жестянка!

От жёсткой штуки есть своя защита –

вон, с алой грудкой, малая зарянка,

и та сияньем Божиим покрыта.

Нацелься вилкой, усади в тарелку –

я выключу твой страх в своём сознаньи,

переведу на будущее стрелки,

вся растворившись в счастьи Созиданья.

НА ГОРБАХ

И любой теперь бархан будет – рок,

и горбы идут, горбы, как судьба.

...вверх и вниз я поплыву, вверх и вниз.

...я в глаза ей загляну, поплавок...

Ирина Машинская

И горбы идут, горьки, как судьба.

И горбы, как поплавок, вверх и вниз.

Собираю слов своих короба –

мой весомый,

мной несомый

каприз.

Неизвестно, что потом, что допрежь.

Знай одно: барханы, волны, горбы.

Только ветер неизбежен и свеж

на просторах словеносной судьбы.

И куда направит он путь,

и во что ударит, звеня,

отгадай попробуй, если -нибудь,

кое- и «авось» у руля!

Уплываю, -ваю, уплы...

Вниз и вверх, минуя Сивку-судьбу.

Вот и «ахи» мои веселы

на высоком словеносном горбу.

ЕСЛИ Б Я БЫЛА АЛИСОЙ

Если б я была Алисой, вечером, за чашкой чая,

Кот Чеширский мне читал бы «Книгу сказок» под сверчка

неумолчные концерты, в мягком кресле восседая –

словно джентльмен английский в бакенбардах и очках.

Я бы села на колени и, прижавшись к шерсти рыжей,

любовалась на картинки. А в окне цвела б звезда,

как цветы на абажуре, и её лучи – всё ближе,

свет от лампы не мешает пробираться им сюда.

Кружевные занавески трепетали бы от ветра,

лился б вечер из окошка. Понарошку, не всерьёз

я б себя воображала романтическим поэтом.

Запахи ночной фиалки ветерок из сада б нёс.

А на беленькой скатёрке под уютным абажуром

пирожки – такая прелесть! – к чашке чая в самый раз.

Было б всё светло и чинно, восхитительно ажурно,

если б я была Алисой. И не здесь. И не сейчас.

ЧУТОЧЕК СЧАСТЬЯ

Впрочем, на осень это как ещё посмотреть!

...Осень – ведь тоже лето на четверть или на треть.

Станислав Минаков

А горе ведь тоже счастье, на четверть или на треть,

а то на осьмушку (меньше – указывать не резон).

Немножко, частично счастье, а впрочем – как посмотреть,

поскольку осень и лето – почти что один сезон.

У горя такое ж право утешить и потушить,

наплакаться, поделиться раздетой своей душой,

обняться и научиться хотя бы мечтою жить,

меж буднями оставаясь неузнанным Малышом.

И, может, случится Карлсон. И, может, придёт щенок.

И кто-то нам близкий – рядом – погладит нас по вихрам.

И горе, и счастье людям по мере насыплет Бог.

И горе, и счастье чем-то – подмостки, театр, игра.

Прости мне чуточек счастья и меру горя прости,

мой недруг по человеку, по лютому зверю друг!

Раз горе – частично счастье, посильны его пути,

прозрачны его верёвки, и призрачны путы мук.

Мы выдержим. Мы прорвёмся. Согласно своим ролям

мы выскажемся по полной, приемля судьбу как срок.

Дай Бог, чтобы это горе, чтоб счастье это – не зря,

а просто – в урок и силу. Как вера и как итог.

ГОТИКА

Свистящие, промозглые столетья

в трубу подули – вышел дымоход

закованным в доспехи крестоносцем

(История весомее, чем лёд).

И белые плащи с крестами веток

прошелестели: «Вот и в прошлом осень...»

Из-под забрала взглядом – лунный серп.

И рожки-звёзды кованых шеломов.

А в гулких залах улиц запах роз,

лаванды, мирта, тиса, олеандра,

шандалы свеч и копий, крыш зубцы,

скрипящих под дыханием Дракона.

А где Георгий, не предугадать...

И кто-то шепчет: «Рóланд» иль «Тристан»

над буковками острыми страницы

с готической тоской, и входит Оспа

в цветущий пригород, не узнана пока...

БЫЛИНА О ПОЛЕ

Былина о поле, в котором сложил свои кости

рабами считавший нас доблестный рыцарь в доспехах, –

к родимому прошлому, может, единственный мостик.

Что нам от той битвы досталось? Лишь слабое эхо...

Уже на кургане сквозь череп коня боевого

растёт золотарник в глазницах лимонным безумьем.

Постель многоцветная – будто пастели алькова,

и шлем с золотою насечкою преобразует

в свечу изголовья. Какая далёкая слава

ушла в эти травы и скрылась в покровах душицы!

И всё, что когда-то легло в чаше поля кровавой,

лишь словом изустным сумело слегка причаститься

Истории прочной, привязанной к древу познанья,

где лектор вороний читает нам лекции сверху.

Сверкнут щит и меч из славянской проснувшейся рани

для будущей книги заглавной не буквой, так вехой,

и были былины для нас превратятся в «Мы были,

как вы, из живого и славного юности теста...

Поймёт ли потомок поток нашей памяти – или

забудется вовсе той битвы былинное место?»

Прочтём же былины – почтим их обветренный кустик

попыткой прислушаться к гомону крови по венам

и, генам доверившись, вплавь – к сокровенному устью,

где сказы Бояна и снов лукоморная пена...

* * *

Вновь из старых учебников эти полотна встают,

репродукции в памяти лучших картин Васнецова,

где сияет нам сказка, и красок сверкает салют,

и поистине дух образцовый.

Понимаю вполне, что налёт романтичности в них,

что былин идиллических там схематичны герои,

что история как заколдована, выверен миг

по волшебному курсу, в фольклорную рамочку встроен.

Но смотрю и сейчас я – во многом – на миф на холсте

своим прежним, влюблённым и детским, не умственным взглядом,

и могучие витязи – сердцу действительно те,

настоящего, древнего лада.

На побоищах славных, чьи усыпаны травы костьми,

где червонны щиты, над кудрями стервятники виснут,

мой остался восторг, и тот витязь – мой первый кумир,

из возможностей трёх выбирающий пагубу Истины.

Всё мне кажется, сила прапрадедов, их идеал

обязательно вселится в мальчиков русских, поскольку

где-то в чаще души щит их веры по-прежнему ал

и для милой своей оседлать они могут хоть волка.

ИСКОННОЕ

У Свияги, на Столовой на горе-то

камни жемчугом рассыпаны по травам,

словно змейка проскользнула незаметно

и оставила лазейки да отраву,

сто ходов подземных, даже и подводных,

сто драконов облаков и силы тёмной,

и томит её, болезную, забота

о державе крепостной и колокольной.

Выжил город, что стоял по-над Казанью,

что Свияжском прозывался и при Грозном,

но куда ушли его леса и сани

по дороге ледяной да по морозной?

Путь один остался – через льды и ветер,

крепость-остров обособился и замер.

Сколько сказок ещё странствует на свете

и глядят на мир зелёными глазами!

Вон и Китеж, что уплыл себе под воду,

и пещера Стеньки с кладом потаённым,

и Горыныч ещё ждет свою свободу

там, где Змиевы Валы и орды клёнов.

Нам оставлены легенды словно символ,

на развилке говорящими камнями,

и дракон заката огненным по синему

бой ведёт с небесным воинством над нами.

Да и мы, осовременены, заужены,

ещё в силах отстоять своё, исконное,

даже если выйдут орки харалужные,

для которых власть – единое искомое.

ИНДРИК-ЗВЕРЬ

Из буквицы алой, азов и глаголей

такие суровые выглянут лики,

что хватит ли нашей надломленной воли

славянской Руси удивиться великой?

Она в нас притихла неведомым зверем,

как Индрик1, чей пар из ноздрей назревает,

и каждым мазком в нём былина таится

и силища стонет многовековая.

Язычество это ли, или капризы

немыслимой, вширь разгулявшейся муки,

но тянет от Индрика древней харизмой,

и тянутся к Индрику очи и руки.

Погладить такого? Ни в жисть не решуся!

Копыто, как молот, стучит по нагорью.

И молвят про Индрика старые гусли,

не ведая страха, не зная покоя.

Шелкóвою гривой обвит по колено,

и диким упрямством в нём очи пылают.

Спине не хватает лишь Марьи-Моревны,

чтоб Русь встрепенулась большая, былая...

Клубится в груди апокалипсис мощи

и просится встать преткновеньем для тех, кто

бессилья российского духа восхощет,

скрывая свою инквизицию текста.

Пусть синим теплом воссияют порталы

из мышц этих, кованых в силе и славе.

Глядит из души тишина золотая

в кудрявой, зелёной, певучей дубраве.

И зверь не возьмёт на свой рог дурачину,

кому так приспичило с Русью сквитаться,

он просто их бешенства первопричина –

заморского царства визгливых паяцев.

Он добрый, пока его холят и любят,

не трогая дум сокровенные веды.

Он только защита и знания, люди, –

и нам ли своей опасаться победы?

Оставьте его восходить на просторы

и беличьим скоком, и вороном вещим, –

и он возвратится в дубрав коридоры

не татем гонимым, а Стражником вечным.

_________________________________

1 Индрик-зверь – страж земли Русской.

РУССКИЙ ПУТЬ

Изба – колесница, колёса – углы...

Николай Клюев

Изба – колесница, Россия – обоз

в шатрах придорожных шумящих берёз.

Простелется в сказку лазоревый шёлк.

Гордец потерял, а калика нашёл.

Медвежий, таёжный нехоженый край,

но Божьему страннику – подлинный рай,

где воля раскинулась звёздным путём,

куда мы славянской душою идём.

Ах, коник на кровле, условье пути!

Нет, в сытой Европе тебя не найти.

Затерян ты в супеси глин и медов,

где зреет раскатом ракетное «до».

Взойдёт над планетой свободный полёт,

Россия всех к новым мирам поведёт,

а путь к созиданью – к познанью исход –

в крылатую сказку запрятал народ.

Ковёр-самолёт и летучий корабль

межзвёздной ракетой назвать не пора ль?

Изба-колесница взойдёт в небеса,

Господь её встретит с радушием Сам.

Расшитые зори, судьбы невода.

Забудь, златолюбец, дорогу сюда.

Лишь райская птичка – весёлый щегол –

подскажет, что ключик от двери – Глагол.

И снова колёса на Млечном стучат:

российские избы к созвездьям спешат.

Из мрака да в полымя, в пляску и песнь.

Смиренная охра. Вселенская весть.

РУССКИЙ ДУХ

Она стара и старомодна

и тем, кто сверху, неугодна

Старьё пора сдавать в утиль!»),

согбенна и – несокрушима,

унижена – и всё ж вершинна!

Смотрите: это – русский стиль.

В заношенном пальтишке скромном,

в носках тряпичных, – как колонна,

победоносна. А в руке

горит гвоздикою кровавой

и вечной славою державы

цветок. И слёзы – по щеке.

Что ей бутики, банки, клики

чинуш продажных! – С ней великий

георгиевский яркий знак.

И с первым, и с девятым мая

она грядёт, не отрекаясь

и не меняя красный флаг.

Английский пусть неугомонно

кричит на вывесках, знамёна

иные садят на флагшток. –

Как Матерь Мира, та старуха

нас обнимает божьим духом.

Никто сломить её не смог.

ВНИМАЯ УЖАСАМ ВОЙНЫ

Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя...

Некрасов Н. А.

Земля, внимая ужасам войны

на пятачке пока что безопасном,

я не могу жить праздно и напрасно,

я не могу сновидеть о прекрасном,

когда все знаки страхами полны.

Плывём на утлой маленькой Земле.

По палубе её – валы проносит

гигантские,

и в сумеречной мгле

она дрожит, трясётся, Бога просит

о тишине, о мире и тепле.

Но кто-то, без души и без лица,

ведомый лишь наживой и презреньем,

навис над нею смертоносной тенью

и, потчуя коктейлями свинца,

влечёт её безжалостным теченьем.

Зловещий Кракен мира и прогресса,

властитель толп и лидер соцсетей,

источник лживых злобных «Новостей»,

владелец телекамер, идол прессы

обрушил какофонию смертей,

ведомый богом личных интересов.

Для нас он Кракен – впрочем, он един

действительно:

сплочён, спрессован прочно

финансовой стихией и порочной

системой действий,

маг и господин

всей пирамиды власти правомочной.

Правительства, парламенты – его

паяцы, крикуны и демосфены.

Вы верьте, верьте сим сифонам пены,

сиренам, чьё сердечное родство

с наживою предельно откровенно,

но кто для вас – оракул, божество!

Земля родная, ужасы войны

страшны не смертью, а животной злобой,

всей атмосферой магии особой –

неврастенией душной и утробной,

которой предаваться мы должны

со страстию. И бдить. И зыркать «в оба».

Пророки депутатских жирных мест,

кликуши журналистских грязных уток,

соцсети Нетей, коих не распутать

(так спаивает личный интерес!)... –

вы верите их визгам, и салютам,

и факелам бандероносных месс?

гражданским воплям? бряцанью клыков

с протёртого под задницей дивана?

Вы верите кумирам-от-кармана,

истерикам из голубых экранов,

виня Россию и «большевиков»?!

Земля родная, ужасы войны

раскалывают плиты. Хлынут воды –

гонимы будут страны и народы.

Лишь мародёры золотой Свободы

в убежище спокойно смотрят сны,

финансовой игрой увлечены.

...А Землю так трясёт от истерий,

обид, и подозрений, и проклятий,

от ненависти даже к слову «братья»,

и Кракен мировой валютной знати,

сжимая смертоносные объятья,

выносит мозг, и душит изнутри,

и промывает души демократией...

Земля родная, ужасы войны –

то лишь предтечи бедствий и лишений!

«Прогресс» избрал почётною мишенью

всех катастроф, без тени сожалений,

тебя.

Мы – на тебе – обречены,

пока молчим пред ужасом войны...

ДЕВУШКА И ПИСЬМО

Проходит век. Ещё один пройдёт.

Но неизменно у окна былого

всё девушка голландская цветёт

с вниманьем должным к письменному слову.

Её Вермеер Ян пустил в народ,

Вермеер Делфтский, говоря точнее.

Проходит век. Ещё один пройдёт.

Но слово будет. С ним – пребудет фея.

Что до того ей, коль блестят штыки,

плюют мортиры огненные ядра, –

важнее ей сейчас черновики.

Иль дневники. Запечатлелись кадры

её с письмом. Читающей стихи.

И пишущей лукавые ответы.

И получившей почту от слуги.

О дева Делфта грамотная, где ты?

Ты – уцелела в тот чадящий год,

когда шёл мор. Потом бесился голод.

И цепеллин буравил небосвод.

И вся Европа шла в фашистский омут.

А ты всё так же, локоном тряхнув

завитым рыжим, отдаёшь вниманье

не бесам, начинающим войну,

а слову и его чистописанью.

Я вижу: в нарастающей волне

ракет и блеске фосфорного взрыва

ты пребываешь в тайной тишине

и с кем-то связь хранишь светло и живо.

Она тебе важнее всех ракет,

и эпидемий, и переворотов.

Письмо. Окно. И комната. И свет

духовной,

внутренней,

невидимой работы.

И оттого, снижаясь и гудя

железной металлической армадой,

те брызги разноцветного дождя

осколков – осыпáлись цветом сада,

цикадным пеньем, каплей по стеклу

и бабочками письменного слова.

Как пишет Пушкин, «весь я не умру...» –

о дева Делфта, так светлоголова!

ПЕСНЯ ПРО МЕДВЕДЕЙ

Трутся спиной медведи о земную ось...

Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла,

Вертится быстрей земля.

(«Кавказская пленница», песня про медведей)

Трутся спиною медведи, полярные льды

тают и топят прибрежные веси и грады –

долго ли Дедам Морозам дожить до беды,

если к Исходу народов примериться надо?

Трутся спиною медведи. За сдвигом оси

как уследить, если «Градов» сверкают зарницы,

в ужасе слепнут зеницы под крики мессий,

тут же – мечтают девицы под слово «влюбиться»?

Кто-то кому-то не главные скажет слова,

кто-то поручит наш разум проверить на вшивость,

фосфор ракет как салют изольёт синева,

будут дымиться столицы, как рваные шины.

Море проспит, и столетье пропустит сквозь сон,

и не заметит, как воздуха землям не хватит,

и улетучится в чёрные дыры озон –

ну а пока что героев измажут в помаде,

после – подстрелят, а после – возложат цветы

и обратят милых шуриков в осликов ражих,

будут скакать наши нины и постить посты,

мэры кавказские в лидеры выскочат наши.

Нет, не медведи виновны, что брат нам как Брут,

что из союзов выходим крестясь, но с проклятьем.

Знают медведи проторенный осью маршрут,

им не лежать под завалами – жертвами братьев.

Тритесь, медведи, вы правы, что левы не вы,

вам и не нужно быть львами раздела и сбыта.

Родина торга и родиной тóрги, увы, –

вот на что куплены шурики наций элитных.

Ла-ла-ла-ла, из вулканов клубится туман,

ла-ла-ла-ла – и земля нас подбросит спросонок.

«Ла-ла-ла-ла» – славным осликам наций и стран,

тем, что в герои выходят почти из пелёнок...

НА ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ

На Васильевском острове стёкла в хрустальной траве.

Сторона Петроградская – вся в вензелях и узорах.

А по Лахте и Охте гуляет ещё воробей,

но уже не находит подруг под ажурным забором.

Ледовитою дымкой хрустящий окутался парк,

и лазурным дыханьем страдают все львы на приколе.

Ничего не приходит и не исчезает за «так»,

вот и Адмиралтейство пришпилено ушком игольным.

За Балтийским, суровым, неласковым морем лежит

океанская туша, вся в айсбергах, льдах и торосах,

и с наскока пример о Гольфстриме никак не решить.

Где мороз, где потоп – вот уж точно вопрос из вопросов!

Заходи, потепленье! Ты правильно выбрало дверь,

перепутав при этом всего лишь причину и место.

Как же нам повезло... И теперь, верь – не верь,

заявилось и следствие с мёрзлой сосулькой наследства.

Был когда-то Лосиный... И Заячий, кажется, был...

А теперь и Василий последний трясётся под шубой.

Потепленье – легенда, ну а оледенение – быль.

«...покаалипсис...апо...» – шепнут посиневшие губы.

А-ПО-КА...

И туда, где теплей, скоро статуи двинут – на юг.

Они грузно пройдут, на снегу оставляя следы.

Мимо нас навсегда, покидая фасады, сады.

Борис Рыжий

Вот и сдвинулся колышек, краешек, малая ось,

карта неба сместилась. И как это ей удалось?

Ан ведь вышло! Приняв же для смелости пущей на грудь,

львы и сфинки и кони и ангелы двинулись в путь.

«Вы куда?» – вопрошает девица с изрядным веслом.

Никуда, моя страшная. Просто времён перелом.

Просто вышла эпоха на станции Конченых Лет.

На последний паромчик не выдадут лишний билет.

У, какие смешались здесь кони и звери – хоть плачь!

Шмыгнет носом озябшим статýя – мальчонка-трубач.

Мимо, мимо проходят, и бег не прервать их ничем.

Львы, и сфинки, и кони, и ангелы... Полный, блин, Брем1!

Топчут с хрустом аллеи, фасады давно за спиной.

Стой, злодеи! Уносят любовь – до звезды до одной,

старый дворик, сирени, решётки, сады, белый свет...

Вот и Пушкин ушел, и Серёжки, и Оси здесь нет.

Да куда же, куда? В никуда, выживать кое-как.

В Ледниковом Периоде выжить – тебе не пустяк.

И свистит над мостами растравленный ветер-борей,

в облака пеленая любимых своих сыновей.

А пока Апокалипсис – сяду, чайку заварю.

Где-то дятла морзянка, и сосны трещат на бору.

И не хочется верить, что свищет буран перемен,

ничего, ничего, ничего не оставив взамен.

______________________________________

1 Альфред Брем «Жизнь животных».

ХЛАДНОКРОВНЫЕ

У прекрасных газелей глаза, как горячий миндаль,

кожа словно пан-бархат и смел разворот головы,

но прекрасных газелей и царственных ланей не жаль:

для сезона охоты убийство священно, увы.

Сколько умных лазеек, чтобы рыбу застукать с икрой,

со щенятами – логово, с выводком – вспугнутых птиц!

Лейся, кровушка, лейся, стрелять нам охота порой,

в передышке меж войнами и переделом границ.

Докторам-кандидатам, всем «-ведам» чистилищ-охот,

уж поверь мне, видней, у кого больше права дышать.

Истребляй больше зайцев – волков ты направишь на скот,

и весома причина, чтобы хищников жизни лишать.

Истребляй без конца непокорную братию лис,

эти умные мордочки сёлам окрестным претят.

(Ведь приятней охотничий, дикий насытить каприз,

чем оставить пронырам чирков, куропаток, утят.)

Это стильно и круто – газели прицелиться в глаз,

глотку резать волчице, медведице ставить капкан...

Кто пригоден к убийству, раздавит не глядя и вас

и проедется танком по детям и по старикам.

Мы рожаем насильников – своры своих палачей,

вдохновенных ценителей жертвенной крови и плоти.

Мы рожаем чиновников – значит, порядок вещей,

потому как объявят законным – пристрастье к охоте.

Приучайся скорей к хладнокровному спуску крючка –

завтра будут погромы, резня и запрет на язык,

будет жизнь не дороже паршивой редиски пучка.

Отключай свою совесть, пока убивать не привык.

Наша очередь – позже. Соседи мы им иль друзья –

безралично, когда с поводка отпускают – «привыкших».

Если нет над убийством божественной метки «Нельзя!»,

мы сгодимся им в пищу.

* * *

Моя страна ведёт войну

и лихо мчится в танках,

а я несу её вину,

ведь я – её гражданка.

Моя страна – слуга войны

в личине мирной жертвы,

и мы отмщения полны,

а не добра и света.

Моя страна ведёт огонь

по старикам и детям,

но что от дома далеко,

то сложно нам заметить.

Моя страна ведёт войну.

О, слежка и расправы!..

Мы все несём её вину,

а думаем, что славу.

Моя страна – МОЯ страна,

её вина – моя вина,

несу её расплату.

Мы вместе виноваты.

В ЛАДОНИ БОЖИЕЙ

О Господи, спаси и сохрани...

Когда вершатся ужасы безумий,

ты береги сердечные огни,

внимая звёзд мерцающей парсуне.

Не в бездну мы летим на всех парах –

всего лишь длится эра помраченья.

Проходит всё. Пройдёт и этот страх.

И вечно – только звёздное вращенье.

Какое малодушие! – в толпе

внимать её звериному оскалу,

пока Господь ещё живёт в тебе

и светится хотя бы вполнакала.

Храни лампаду духа, грей, гори,

голубь своё сверкающее крошево.

И что слепцы и их поводыри! –

Несокрушима Русь в ладони Божией.

ОТВЕРЖЕННАЯ

Мне бы воздуха, но...

Перекрыт кислород.

Плотно заперты двери, и окна закрыты.

И небесный обрушился нá плечи свод,

отторгая ненужные выше молитвы.

В плотном коконе-клетке дышать – что сдыхать,

задыхаясь ненужностью. Лишним балластом.

Лишь ободранный кустик простого стиха

втихомолку, без пользы врачует Прекрасным.

Этот век, этот город отвергли без слов,

но зачем-то ещё ты слоняешься вживе,

хоть забрали уже и друзей, и любовь,

и призвание –

боги ножа и наживы.

И в очах полыхают лишь секс и война,

всё святое похерено до основанья,

и безумьем страна, как стена, снесена,

и в родных тебе водах резвятся пираньи.

То не люди – манкурты, трансформеры, тля

без стыда и без совести, в новеньких масках,

идеалы отвергли – спокойствия для, –

на открытые лица взирая с опаской.

И к чему продолжаю по времени бег

вот такой – от которой отпрянули резво

все уставшие званье нести – «Человек»?

В этом вакууме и гореть – бесполезно.

ПЛАЧ ПО ОТЧЕЙ ЗЕМЛЕ

В моём родном краю растёт укроп.

Он не сорняк, не вирус, не микроб,

когда-то даже вышел из людей!

Но – нахватался бешеных идей.

Растёт укроп, цветёт, ему здесь – рай,

на блюдечке к ногам – весь отчий край.

Бери, владей, всех под себя стриги,

иные – супостаты и враги,

нормальный укр не может быть никак

иным, коль он не форменный дурак.

И ходишь средь укропа, как чумной:

ты здесь чужой, ты вражий, ты – иной!

А это – приговор, клеймо и суд,

тебя все заклюют и оплюют,

и выдворят из собственной страны –

такие земляки им не нужны.

Кто был тебе сосед, приятель, брат,

и думают не так, и говорят,

иначе видят мир и ценят в нём,

что пахнет смертью, серой и огнём, –

здесь жизнь даётся за чужую смерть,

и увильнуть от участи – не сметь!

Здесь блага – за предательство и ложь,

черствей душой – спокойней проживёшь,

работай на войну – и будешь жив,

а нет – в гробу и в тапочках лежи.

Без веры, без рассудка и души,

хоть ангелов бери и с них пиши.

Цветущая Укропия моя!

Когда-то вместе были мы – семья,

мой «отчий край» звалась когда-то ты,

и были степи дивной красоты,

и были дни весомой полноты,

и были души горной высоты,

прозрачная и чистая до дна,

весёлая и добрая страна.

Уже – не то. Как выстрелы – глаза.

И чьё-то горе – для тебя бальзам.

И чья-то радость – для тебя позор.

До сантиметра сужен кругозор.

Отключены мозги. Пожар страстей.

И ложь – убийц клепает из людей.

В моей родной земле растёт укроп...

И не страна, а призрак – общий гроб.

ЗНАКИ

Повсюду знаки: «Не переходи»,

«Не рви», «Не трогай», не ставай заметным,

аж сердце в ком сжимается в груди,

и осликом упёрся разум бедный.

Повсюду знаки: приглянись чуток –

расчёт увидишь за улыбкой льстивой,

да и платок не бросишь на роток,

хоть чёрный он и лишь на вид учтивый.

Знак на заборе: «Осторожно – пёс»,

на президенте: «Я лишь с виду сладкий»,

и сколько б обещаний ни принёс,

не будет жизнь молочной шоколадкой.

Знак на дельце: «Я задушу за грош»,

знак на чинуше: «Хапаю, что вижу»,

не по хорошу мил, и не хорош,

зато для власти – нет родней и ближе.

Знак на культуре: «Честный секонд-хенд»

(эрзац, как «Вторсырьё», но вид приличный);

на женщине: «Причина многих бед»

и на чекушке: «Так велит обычай».

Знак мягкий: «Соглашайся и терпи».

Знак твёрдый: «И не думай возражать мне!»,

кого на шею посадил – люби

и будь послушным колоском для жатвы.

Везде тавро, клеймо, печать и кнут,

и всем ты должен, и пред всеми винен,

заранее согласен на хомут

и на три метра в мокрой рыжей глине.

Себе повесить, что ли: «Сдачи – дам»,

поскольку Тигр. А вы считали – кляча?

Без знаков в душах вижу. Без труда.

Пру на рожон. И не могу иначе.

СТАНЬ ЗВЕЗДОЙ

Стань звездой – не этой, шумной, средь цветов-аплодисментов

пёстрой бабочкою лёгкой (слишком лёгкой для Того,

Кто вершит memento mori). Стань звездой любви и света,

на страницах Книги жизни – юной, новою главой.

Стань звездой – не той, несущей пляску ненасытной страсти,

оглушающие ритмы, жаждой дышащую плоть.

Может, в ней есть чья-то правда, может, в ней есть чьё-то счастье, –

нет лишь неба, на котором зажигает дух Господь.

Стань звездой улыбки милой, добрых слов и пониманья,

стань звездой для ближних, дальних, для врагов и для друзей,

дай надежду им и веру, жизни новое дыханье, –

то, что есть не в каждой яркой и прельщающей красе.

Стань звездой, лучи которой поднимают нас и лечат,

от которой легче ноша, твёрже шаг и ближе даль.

Стань звездою милосердья в битве жизни, человече.

Милосердья не хватает, где безумье и печаль.

Нам ведь звёзды не о гневе и отмщеньи свет ссыпают,

не о радостях случайных, преходящих и земных.

На планете буйной, алчной – милосердья не хватает

для счастливых и несчастных, для здоровых и больных.

Дай нам Эры Милосердья хоть глоточек накануне

визга пуль и лязга споров, боя лбов и кулаков, –

вот что ценно в этом мире бесноватых полнолуний,

вот что важно в драке хитрых и корыстных дураков.

Пусть ещё мелькают локти, чтобы ближним всыпать перцу, –

нам яви прощенья мудрость, приласкай и отогрей,

для ущербной злобной твари стань прозренья дивной дверцей,

ты, звезда не стадионов, ты, звезда родных полей...

Вот такой звезде – поверю, от такой звезды – воскресну,

выдержу все пытки жизни и добьюсь своей мечты.

Слушай, как же это нужно – нежный свет средь чёрной бездны,

как же нужно всем участье, стойкий факел доброты.

* * *

Нам в жизни не хватало остроты.

Как страшных сказок мы любили лица!

И если днём их не боялся ты,

они тебе не рисковали сниться.

Чтоб в жизни мы не убоялись зла,

его нам разбавляли эти сказки –

Бабы Яги летящая метла,

костей и черепов смешные пляски.

Как будто не хватало зла – вокруг,

как будто счастья слишком много было.

И чёрная рука росла, и стук

от ступы плыл, и печь в избе светила...

Всё было понарошку. Сказка. Сон.

Всё не взаправду, как приправа к будням.

А это просто был конец времён,

и мы не знали, что добра – не будет,

не будет сказки, будет только страх –

дневной, обычный, липкий и жестокий.

И то не детства глупая игра –

игры в войну сгущались где-то сроки.

И золотые волосы у нас

чесать уже нужде – не ведьме грозной.

И в жизни наступает страшный час

сомнениям, вражде и муке слёзной.

Обидам. Недоверью. Клевете.

Слепому побиванью братом – братьев.

Так перевоплотились сказки те,

чтоб, собирая, не могли собрать их,

чтоб не кончались, воя и шипя,

как чёрная рука-змея у шеи

доверчивых, распахнутых ребят.

Чтоб бредили войной они, шалея.

Чтоб жертвой упивалися они,

чтоб убивать и мучить стало сладко...

И вам в той страшной сказке кончить дни,

об остроте мечтавшие ребятки!

И вас тот факел мщенья подожжёт,

что вы несли по Киеву ночному.

И к вам колдунья страшная придёт,

чтоб выпить кровь, купаясь в ваших стонах.

И все, кого вы зарывали в ров,

нехитрым скарбом их обогащаясь,

в кошмарах вам напомнят про добро,

про милосердье, и любовь, и жалость.

Как не хватало остроты приправ...

Но истину всегда рекли сказанья,

что вечно злу спасаться от добра –

и вечно не уйти от наказанья.

СЛАВЯНЕ

...между чем-то, что прежде,

и тем, что потом,

между будет и было.

Ирина Корсунская

Имярек между будет и было,

на Прошедшей Страны авеню,

я просчётов её не забыла,

но беспамятства не сочиню:

мол, сатрапия нищих народов,

ни святых, ни судьбы, ни корней,

мол, я тоже казацкого рода...

Может, так. Только Правда – длинней.

Я Прокрустов истории нежно

ненавижу. Так любят Иуд.

Да, и с этими в чём-то мы смежны,

и учебники доблестно лгут.

Отчего ж в Воскресенье Прощёное

я обиды спускаю врагу –

и безвинные, и бездонные, –

а Бандеру простить не могу?

Он из тех: протыкающих ножичком

Триединое Слово, как скот,

от которого я – лишь крошечка

и которое – мой народ.

ГЕРОЯМ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Всему своё время –

петь оды и втаптывать в грязь,

валяться в ногах

и взирать на людей как на сволочь,

в симпатии клясться

и сплетню измыслить, смеясь,

быть славною зайкой

и гадить на близких глаголом.

Всему своё время –

для пафоса и для интриг,

для песни Отечеству

и для истребления братьев,

для взяток и для

демонстраций фальшивых вериг

и миролюбивых

и нежных посылов проклятья.

Всему своё время –

начальствующей мелюзге,

и тихим пронырам,

и мудрой щедринской рыбёшке,

всему, что всплывает

на нашей великой реке,

всему, что участвует

борзо в завидной делёжке.

Всему своё время –

и бойся его мимо рук

своих упустить

или спутать с чужим по окрасу,

принять за фиглярство

честнóе принятие мук

иль честным доносом

загладить провинность не сразу.

«Всему своё время»,

как потчует Екклезиаст,

и нечего плакать,

кляня свою старость и немощь, –

ты мученик будешь,

и брат тебя ближний предаст,

но разве не ближним

мы подвигом вручены немо?

Цени своё время,

чужого урвать не спеши,

по времени ножки протягивай,

времени кайся.

Паскудное время –

лишь повод для света души,

и страшное время –

для НЕ растворимости в «массе».

БАЛЛАДА О ДОВЕРИИ

Ёжик в тумане ужасно напуган:

белая дымка, не видно ни зги.

Может быть, просто он ходит по кругу?

Кто здесь – друзья? или всё же враги?

Шорохи. Страшно. Какие-то звуки.

Фыркает морда, а чья, не поймёшь.

Кто-то, возможно, вздыхает со скуки,

ржёт свою правду, а может быть, ложь.

Как разобраться, побьют иль приветят?

Проще дать в рожу заранее, чтоб

поняли, кто здесь весомей на свете,

поняли, чей здесь значительней «топ».

Бедненький ёжик! Он видит повсюду

только худое, тревожно ему.

Так подозрительно всякое Чудо,

если не делать его самому!

Вот кабы он сотворил эту странность,

это безумие красок иль слов,

вот если б он открывал эти страны,

если б его оказался улов!..

Все, кто приблизился, – смолк или скошен.

Все отшатнулись, повяли, ушли.

Ёжик уже потирает ладоши:

стал он значительным пупом земли!..

Он прозевал это Чудо и Тайну –

Белую Лошадь и белый мираж.

Он прозевал эту Божию манну,

приняв её за обман и шантаж.

Вот и остался в той гуще белёсой:

нет ему Знака, и Голоса нет,

нет и поэзии. – Голая проза.

Путь очевидный. Утоптанный след.

...Что это я так печально о грустном?

Ты же – не Ёжик? К чему этот бой?

Знаешь, доверие – тоже искусство,

даже талант: уводить за собой.

ЗАЙЦЫ КОСЯТ ТРАВУ

(по песенке из к/ф «Бриллиантовая рука»)

Зайцы травы косили

под полной луной на поляне.

Громко филины ухали.

С дуба слетали листы.

И на тёмной картине –

с пейзажем неброским –

позванивали

незатейливой песенки ноты,

просты и чисты.

Зайцы травы косили.

И уши светились жемчужно.

И жемчужными были

листы, и трава, и мотив.

И от уханья – лишь

больше очи косили и суживались,

грозной тени не сдав

и минуты вниманья почти.

Только уши качнулись,

в ночной тишине охватили

шевеленье полёвки

и свист распахнувшихся крыл.

На черневшем пейзаже

подлунной неяркой картины

страха вовсе и не было. –

Звёздный палладиум1 плыл.

Бесшабашность была.

И посвист косы молодецкий.

Разудалые взмахи.

И зайцы под полной луной.

Вот и повод, чтоб вспомнить

далёкое светлое детство,

незатейливой песенки

пахнущий сеном прибой

и простого героя –

отнюдь не спортивного вида,

и нисколько не мачо, –

а просто без страха, и всё.

И страну, где была

колыбель мне уютная свита,

где такие герои –

возможно –

родятся ещё...

………………………………………

«А нам всё равно,

а нам всё равно...» –

напеваю, когда

мне подчас не совсем по себе.

Это было кино...

это было не просто кино –

но пример, как скалою

стоять в озверевшей толпе.

_____________________________

1 палладиум (устаревш. книжн.) –

защита, оплот.

* * *

Послушай, мы плывём в ограде ночи...

Живые ныне, спящие глубоко

Умершие и те, кто зреет в чреве...

Радислав Гуслин

Едины, мы плывём в ограде ночи,

все сущие, кто спит и кто мечтает,

и в чреве женском крохотный сыночек,

и отлетевших душ родная стая.

В ограде ночи, в голубой простынке,

спелёнуты и вложены в конвертик,

кто на Сумской и те, кто на Ордынке,

едины мы, хоть верьте, хоть не верьте.

Живое с прошлым и – в уме – с грядущим,

в одной ограде, на одной планете,

Свет черпаем из Божьей звёздной гущи,

святой и грешный мир, отцы и дети.

И ничего не надо, кроме неба,

и ничего, опричь Любви единой:

где б ты ни жил и кем бы в мире не был,

ты к ней идёшь – легко, неотвратимо...

Всё сбудется, обнимемся когда-то.

И к месту ли о мести или страсти?

Кто право славит и кто верит свято,

кто ни во что не верит – все во власти

ночной простынки, горних сфер хрустальных,

дороги Млечной и звезды далёкой.

И в кроне тополей пирамидальных

сквозь тихий шелест ветра – голос Бога.

К ВОПРОСУ ПИЛАТА

Из вопроса, сделанного Пилатом Христу,

quid est veritas? (что есть истина) выхо-

дит: est vir qui adest (муж здесь стоящий).

Николай Остолопов, статья «Анаграмма»:

«Словарь древней и новой поэзии» (СПб., 1821)

Est vir qui adest – верить надо просто,

как солнцу и земле, дождям и птицам.

Ты смотришь в небо – обретаешь звёзды –

ну и кому ещё душе молиться?

Да, Он стоит, и мы в Нём незаметно,

но подрастаем к той звезде над крышей,

и возникают первые приметы

того, что и сосед – не враг, а ближний.

Нет веры и понятнее, и крепче,

чем этот муж, нас единящий с высью

не только облаков и пташки певчей,

но и чужой, но тоже сущей истины.

ОН ВЫШЕЛ В КОСМОС

Он вышел в космос и увидел... Нет,

не просто мир вертящихся планет

на фоне страшной и бездонной смерти,

но Нечто озарённое вокруг –

лучей и огоньков слепящий луг

в пространства распахнувшемся конверте.

Как странно: это тоже жизнь была,

огнём кипела, знаменем цвела

и светом колосилась в гуще чёрной.

Не склонна к измеренью и весам,

не внятная испуганным глазам,

клубилась широко и увлечённо.

Он видел – и не видел эту суть.

Не может быть, чтоб жизнью был сам Путь

из протяжённой пряжи безвоздушия!

Нет-нет, не мир кружащихся планет

и даже не прекрасный звёздный свет,

а чёрный океан пролитой туши.

Но было так. И странный этот мрак

струился, растекался, словно стяг

по небу, хоть и сам был вроде неба –

густого и протяжного шитья.

И сам он был – Причина бытия,

а мёртвой и пустынной бездной – не был.

Глаз не хотел воспринимать его –

чернильное пустое естество –

разумным сгустком Матери-материи.

Нельзя ощупать то, что было Всем.

Ведь этого и не было совсем!

Никто б в такое чудо не поверил.

Его проткнёшь, как вакуум, и не

почувствуешь, что он густой вполне, –

но мрак был густ, невидимо и свято.

Не ощутимо, но надёжно жил

и пропускал по нитям светлых жил

энергию звучащего стаккато.

Он пел! То Божья музыка была.

Вращалась лопасть чёрного крыла

от солнечного яростного ветра.

И свет звучал. И мрак его качал,

Надёжное Начало всех Начал,

и был живее и быстрее света.

Всё. Решено. Отречься и забыть.

Ведь этого никак не может быть.

Нелепо, глупо и антинаучно.

Вернуться в свой корабль. Поплыть к Земле

и... промолчать о полной Бога мгле –

Живой, Великой, Вечной и певучей.

* * *

По эбеновым тропикам чёрных дыр

да Чумацкого Шляха по молоку

предъявить пытался весь Божий мир

свой анфас обычному челноку.

Но ни шаттл, ни, кажется, аполлон,

ни обычный союз не смогли вместить

биографию инопланетных зон,

фотографию ангельского пути.

И напрасно сливок густых мерцал

белоснежный слой, приглашая сесть

на хрустящие россыпи солонца,

что меж струй молочных местами есть.

И напрасно тёмные кружева

выплетал туннель в параллельный дом,

потому что, как говорит молва,

лишь дурак поймёт, да и то с трудом.

Где-то реет гордый Альдебаран,

Орион поднимает победный меч...

Мы не верим в жителей дальних стран,

даже если наш шарик – их место встреч.

Перекрестят старушки зевнувший рот

на скольженье тарелок и прочих блюд:

«Вот же всё-таки вражий у них народ –

мериканцы, подлюки, везде снуют».

* * *

Есть жизнь на Марсе или жизни нет

на этой, самой скудной из планет,

подверженной кровавому окрасу,

сказать нетрудно, потому что нам

во все присуще верить времена

в то, что даётся очевидно сразу.

Поскольку мы пустили марсоход

и получили снимки без забот

с поверхности безжизненной и лютой,

то очевидно то, что жизни нет

на этой, самой скудной из планет, –

в иное б верить было безрассудно.

Но нам во все случалось времена

вздымать – назло – отваги знаменá

и в бой бросаться, доказать пытаясь

то, от чего вскипал экстаз в крови,

что очевидным – не остановить,

и... связывалось всё, что не связалось!

И восставала Несси, и мелькал

на заднике эпохи великан –

корявое Господнее созданье

предшественником нашим во плоти,

и в пласте с динозавром мы найти

смогли его следы в прадавней рани.

Так почему не предложить толпе

то, что вполне по разуму тебе –

лишь твой экстаз, твоё открытье Неба! –

чтоб причастить её твоим мечтам,

чтоб и последний крот Платоном стал,

поверив в то, что кажется нелепым.

И вот тогда на Марсе жизни... цвесть,

хотя б её там не было и несть –

по праву очевидности подспудной,

неявной, неотчётливой, глухой.

Так прячется во гробе на покой

кто будет воскресать светло, но трудно.

Мораль сей басни такова, кажись:

как глубоко ни залегала б жизнь,

как смерть бы ни казалась очевидной,

они – одно яйцо, где жизнь – желток,

и буде смерть поварится чуток –

глядишь, тем, кто не верил, станет стыдно.

На Марсе жизни нет? Угу. Пока.

Но неким шалопаям, чудакам

взбрело с чего-то, что она там будет, –

и будет! Вот увидите! Хотя...

...сперва воскреснуть надо не шутя,

ведь, как-никак, на то мы все и люди.

* * *

В материи – дух, да и духу не быть без материи,

и каждой пылинке энергия жизни дана,

звезде и планете.

Камней и осколков феерия

живёт, развивается и одухотворена.

Животный ли мир, иль растительный, иль минеральный –

да что там! – любая частичка, что видима нам, –

уже проявилась и вышла из мира астрального:

в ней будущих форм и созданий живут семена.

Ты трогаешь камень, – ан, это растение в будущем,

ты трогаешь дерево – щупальцев чьих-то пучок.

Меняется время и мира летящая гуща.

Из света фотонов когда-то возникнет сверчок.

Слабо ли возникнуть на дальних полях Человеком –

да, с буквы заглавной, поскольку былым – не чета! –

свободным от ложных условностей бывшего века,

которому в космосе явлена лишь чернота?

* * *

Я забываю мир – и мира нет.

Не попрошу ни зрелища, ни хлеба.

Последний вздох. Душа на скани неба

в ночном полёте вырезает след.

Я забываю сны, как мир забыт.

Как будто не летала в ткани ветра

и будто мне не ведома планета,

где житель-дух уж плотью не прикрыт.

Я забываю сло... Но только Слово

нас воскрешает из золы печей

и наделяет тех, кто был ничей,

великим чувством нужности и зова.

СУМЕРКИ БОГОВ

...сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой

натуры всё это списано? чей покой,

безымянность, безадресность, форму небытия

мы повторяем в летних сумерках – вяз и я?

Иосиф Бродский

«Бытия» дефис и «небытия» все мы –

люди, львы, удоды, ромашки, дубы, сомы –

повторяем форму по-своему, но с одного образца,

отличаясь при этом характером, типом лица

и судьбой, даровал которую Тот же, Кто нам

в образец назначен, на вечные веки дан.

Он – Причина творенья и Он же – догадки о Нём,

изменение мира ветром, льдом и огнём,

совмещенье пространства и времени, почва, эфир,

всей материи хаос и «этот безумный мир»,

то создание, то распадение на немоту,

разложение атомов, сложение в пустоту.

И вот эту безадресность сложения в пустоте

повторяют собою с мирами вместе все те,

кто живёт мгновенье в сравненьи с эонами лет,

мы как будто есть, но здесь и сейчас нас нет,

потому что мы тоже впадаем в хаос порой,

увлекаясь вечной и старой, как мир, Игрой.

А сказать попроще – мы все обретаем покой

лишь на время, поскольку мы вечны, как наш Всеблагой,

и впадая в одном из циклов натуры в «смерть»,

или в «сумрак богов», умирает Он лишь на треть,

а Его две части – Отец, да и Дух Святой

возрождают имя, адрес, формы и непокой.

И срастается снова Он, словно живая вода

из страны Ниоткуда хлынула в Здесь и Сюда,

и срослись все члены разрубленные Его,

возрождением мира случилось Его естество,

и мы тоже случимся опять, опять и опять,

начиная Книгу новых форм и судеб листать.

ОТ МИРА ИНОГО

Иная планета, иная монета, иная вендетта...

А впрочем, вендетты с монетою как бы и нету.

Зачем там вендетта, где мысли читают и загодя знают?

Зачем там монета, где ценность расплаты – иная, иная?..

Иные способности, даже иные источники счастья,

которое просто не делится дробно, на части:

оно нерушимо, едино и цельно, но всем достаётся,

как воздух планеты и свет животворный от местного Солнца.

Иные, иные, мы все здесь такие – от мира иного,

простого, понятного, светлого мира крылатого слова,

крылатого крова, крылатых семей и крылатых угодий –

как всё посчитать, завладеть, обложить («десятиною» вроде)?

Давайте, ловите, коль вы прилетите на нашу планету,

давайте, вводите налоги, чинуш и расплату монетой.

Попробуйте всех привязать, закрепить и пометить

особым тавром, если здесь – не боятся дыхания смерти!

Иное мышление: все понимают, что смерть – это способ

сменить и планету, и внешность, и счастье, и козырь,

и род, и занятия, веру, успехи, таланты,

и нýжды нет тело упрятать в бессмертные латы.

Когда ты не сам... когда сроки решает болезнь или старость

иль чьим-то стараньем телят отправляют к Макару,

куда уж верней попадаем в такую стихию,

где лица иные и души иные – родные.

ЗАКАТЫ И РАССВЕТЫ

Зажёгся закат апельсиновой тёплою сферой,

весь луг застилая лучами, как мягкой волной,

на башни соцветий он вызвал паломников первых

и скрипки пророков покрыл золотой пеленой.

Стоит на лугу нарастающий гул их призывов,

и трески трещоток, и звоны вечерних хоров.

Но праздный прохожий заметил бы: «Это красиво»,

а это – моленье Природы Владыке миров.

Здесь огнепоклонников древняя храмина Солнца,

и ясно сознанью, что дню будет следовать ночь,

и вновь поцелуем рассвет малых певчих коснётся,

и мрака глубины отступят безропотно прочь.

Вот истина главная общая – в Космосе сущим:

простой аналогии следует Божий закон,

и даже кузнечик, на башню соцветий идущий,

её понимает и ужасом не покорён.

О, не трепещи, золотая букашка Вселенной –

мой брат-человек:

пусть и Солнце – букашка всего

и тоже исчезнет,

все смерти по сути мгновенны,

хожденья по жизням нельзя прекратить естество.

Rado Laukar OÜ Solutions