27 ноября 2022  22:04 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 65 июнь 2021 г.

Тихий Дон

 

Ольга Андреева

 

Ольга Андреева — автор восьми поэтических сборников. Публиковалась в журналах «Нева», «День и ночь», «Плавучий мост», «Эмигрантская лира», «Дети Ра», «Новая Юность», «Крещатик», «Зинзивер», «Аргамак», «Южное сияние», «Ковчег», и др. Лауреат конкурса «45 калибр» (2013, 2015). Дипломант Тютчевского конкурса (2013). Финалист Прокошинской премии (2014), дипломант конкурса «Русский Гофман» 2019 и 2020 года. 2-е место в интернет-конкурсе «Эмигрантская лира» 2019 г., диплом конкурса «Антоновка 40+» в 2020 году. Член жюри конкурсов «Провинция у моря» (2016) и «45 калибр» (2017, 2018 и 2019). Соредактор раздела "Тихий Дон" литературно-исторического интернет журнала "Что есть Истина?" (Лондон). Живет и работает в Ростове-на-Дону.

 

СТИХИ

 

Я приеду в июне

 

***

 

Там, волнуя траву, мягко стелются овцы,

сами – волны, опаловы, пеги, черны,

и невинны… Их суть - из бесчисленных опций -

там, где стелются овцы – нам не до войны.

Где в зените акации отяжелели

знойным маревом, и опоили июнь,

воздух гуще, и овцы плывут еле-еле

по летейским волнам, и неслышно поют,

в серебре встань–травы, в сонмах ласковых духов,

с детским сонным доверьем левкои звенят,

отголоски беды не касаются слуха

и не тронут тринадцатидневных ягнят.

 

Над равнинной рекой – к водопою – склониться

и протечь вдоль неё чуть повыше – туда,

где не так безнадёжно чернеет вода

и ещё пробивается свет сквозь ресницы…

 

***

 

Лес рубят – щепкой улетаю,

полёт – прекраснейшее время,

короткое – но сколько смыслов -

когда подхватит щепку ветер,

когда очнётся в ней Скиталец,

эгрегор срубленных деревьев,

туман подсвечен коромыслом –

расслабься и лови просветы

 

сквозь вавилоны революций.

Что вы хотите от блондинки?

Везёт нас под Червону руту

шофёр с георгиевской лентой,

поскольку неисповедимы

пути миграции оленей,

и ассирийцы в медных шлемах

склонятся низко над суглинком

 

чуть выше верхнечетвертичных

делювиальных отложений,

и, не учтя мой опыт личный,

меня назначат первой жертвой.

 

***

 

Контрабасистка с рыжим контрабасом

и с огненным сияньем в волосах

мелькает – баттерфляем, кролем, брассом,

лучами, заплутавшими в лесах

непуганых, открывших ненапрасно,

что выше прочих благ – уметь и сметь,

портал из зала – в мир широкий, праздный -

щипковый твой смычковый инструмент.

 

Пока я в круге, Вий меня не видит –

но всё же слышит и внушает страх,

что я не сохранюсь в бумажном виде,

а только электронка и астрал,

не стоит путать автора с героем.

у автора геройского – на час,

вот только ветер инструмент настроит -

твою тоску замаскирует джаз,

отполирует, растворит, отпустит,

опустошит, потом распотрошит,

всё это вряд ли объяснит акустик,

но знают можжевельник и самшит,

 

седьмой планетой Маленького принца

окажется твой страх, твой бред и быт.

Ведь я не дятел. Я другая птица.

Мне нравится летать, а не долбить.

 

***

 

Александру Соболеву

Искандер, эти реки

узки и горьки для того,

кто привык родниковой водой

утолять свою жажду.

Как ручьи ни чисты,

кто вступил в эту реку однажды –

не отмоется,

нет иорданской волны.

Бисер твой

рассыпается, не успеваешь сыграть, ни догнать,

ну их к чёрту, такие игрушки.

Немало народу

не заметили сами,

когда же лишились огня

в благородном стремлении

выйти на вольную воду.

Только там, за буйками,

всего лишь трясёт и тошнит,

ничего больше нет.

Те, кто плавает в мелкой посуде,

застолбили фарватер,

развесили всюду огни,

незаконнорождённых (как Фет)

даже слушать не будут.

Постоянно рублю

каждый сук, на котором сижу,

и пытаюсь взлететь,

отвергая позор притяженья.

Получается изредка –

неосторожным движеньем

приоткрыть над собой

чьей-то воли бездонную жуть.

Эту чашу медовую

пёрышком не исчерпать,

все, кто был,

лишь притронулись

к терпкому лунному краю.

Для Сизифа камней неподъёмных

повсюду хватает,

и нетленной солёной колонной

висит снегопад.

В каждой осени –

новый обет избежавших клише.

В каждом омуте –

тихие черти волшебной свободы.

Камень, брошенный в воду,

всегда попадает в мишень,

в самый центр кругов,

с трепыханьем по левому борту.

 

Крым

 

Полуостров раздора лежит, как дитя в колыбели,

в рваных марлях рассветов, в нежнейших молочных туманах,

беззащитен и ясен под небом, а вольные страны

всё не знают – чьё это дитя, наразрыв его делят…

 

Мать лишь та, что жалеет – да что-то никто не жалеет,

кроме бога, а бога здесь много, как в море креветок,

клёв диктует течение, а не наживка – тем злее

в море катер - но море волнует не катер, а ветер…

 

Море просит о мире – Анапу, Стамбул, Мариуполь,
и Одессу, и каждый лиман Краснодарского края, -
краем розовым, голос его не уходит на убыль,
нерастраченной вечностью эти валторны играют,

 

и не льстит, и не мстит, и прощенья у смертных не просит,

просто – миром сияет, любовью, нетронутым светом,

все мы вышли из моря, раздора оно не выносит,

влажной взвесью балует, жалеет, дарит напоследок…

 

***

 

Истеричный порыв сочинять в электричке,

свой глоточек свободы испить до конца,

внутривенно, по капле, ни йоты сырца

не пролить-проворонить, чатланские спички

не истратить бездарно. Побеги

по ошибке – а значит, для муки,

тянут почки, укрытые снегом,

как ребёнок – озябшие руки.

 

На замке подсознание, ключик утерян,

не дано удержать себя в рамках судьбы -

лишь бы с ритма не сбиться. А поезд отмерит

твой полёт и гордыню, смиренье и быт.

Я вдохну дым чужой сигареты.

Частью флоры – без ягод и листьев -

встрепенётся ушедшее лето -

опылится само, окрылится,

 

и взлетит – несмышлёным огнём скоротечным.

Но шлагбаум – как огненный меч – неспроста.

Но в узоры сплетаются бренность и вечность,

жизнь и смерть, жар и лёд, и во всём – красота.

Этот калейдоскоп ирреален -

под изорванным в пух покрывалом -

вечно старые камни развалин,

вечно юные камни обвалов.

 

Это раньше поэтов манила бездомность,

а сегодня отвратно бездомны бомжи,

этот жалкий обмылок, гниющий обломок

богоданной бессмертной погибшей души.

Страшный след, необузданный, тёмный,

катастрофы, потери, протеста,

и в психушке с Иваном Бездомным

для него не находится места.

 

Не соткать ровной ткани самой Афродите –

чудо-зёрна от плевел нельзя отделить.

Кудри рыжего дыма растают в зените,

на немытом стекле проступает delete.

Но в зигзаги невидимой нитью

мягко вписана кем-то кривая.

Поезд мчится. И музыка Шнитке

разрушает мне мозг, развивая.

 

 

***

 

Я люблю одинокий человеческий голос,

истерзанный любовью.

Федерико Гарсиа Лорка

На изгибе весны, на суставе грозы с потепленьем,

с набуханием почек, паническим ростом травы,

разветвленьем суждений о жизни и воцерковленьем

всех агностиков – к Пасхе, с прощеньем чужой нелюбви,

во младенчестве млечном и солнечном Вербной недели,

сквозь десант одуванчиков в каждый очнувшийся двор

прорастает отчаянно глупое счастье апреля,

просто так, от души, нашей злой правоте не в укор.

 

Как на скалах цветы – не для нас распускают созвездья

в раннем марте, под снегом, на северных склонах, во мхах –

да кому мы нужны с нашей правдой, и болью, и жестью,

вечной просьбой бессмертия и паранойей греха –

в царской щедрости мокрого парка. Так что ж мы, уроды,

сами сбыться мешаем своим нерассказанным снам?

Под раскаты грозы пубертатного времени года

в мир, любовью истерзанный, всё ещё входит весна.

 

***

 

Твои диктанты всё короче –

Ты больше стал мне доверять?

А может, меньше? Между прочим,

я разучилась повторять

слова молитвы. Паранойя

терзает эпигонов всласть,

те, кто спасён в ковчеге Ноя,

хотят ещё куда попасть,

да забывают от азарта,

о том, что человек не зверь,

что золотому миллиарду

не уберечься от потерь,

что голодающие дети

нам не простят своей судьбы,

и много есть чего на свете,

что не вмещают наши лбы –

упрямые от страха смерти

и робкие от страха жить.

Не для меня планета вертит

Твои цветные витражи,

В мозгу искажены масштабы –

пыталась верить, не любя,

а без задания генштаба

так сложно познавать себя,

не отвратит Твой гневный окрик

от эйфории, от нытья,

и я сама себе апокриф,

сама себе епитимья,

сложнее пуританских правил

нескромное Твоё кино,

порой Твой юмор аморален –

но что поделаешь - смешно.

 

***

 

Не проклюй мне висок – он ещё пригодится

нам с тобой, моя нетерпеливая птица,

по калибру колибри, фламинго по сути,

мне фламенко твоей нестихающей сутры

так понятно и близко – да на сердце пусто,

тут гори-не гори – всё равно не отпустит,

несжигаемый стержень внутри оперенья

неохотно поддерживает горенье –

сталактитом пещерным, колонной античной,

черепашкой без панциря – ах, неприличной,

Крейзи Грант по волнам, по барханам медовым

на порог болевой – восходи, будь, как дома.

Этот свет золотых и пустынных оттенков

так неровно дрожит – видно, скоро погаснет,

я приму это easy, не бейся об стенку,

не коси этот камень в висках мне – напрасно,

разве я человек? Я всего лишь апостол,

и моё отражение – только витрина

всех моих заблуждений. Ты думаешь, просто

пред учителем встать с головою повинной,

не найдя никакого решенья задачи?

Спи, глазок, спи, другой – а про третий забуду,

он не даст мне соврать – так жила, не иначе –

и потащат вину караваны верблюдов.

И пускай в мою честь назовут новый комплекс,

только ты – улетай с нехорошей квартиры.

Где твои амулеты? Надёжен ли компас?

Я тебя отпущу в Благовещенье – с миром.

 

***

 

Я приеду в июне –

и пусть это будет паролем,

словно крюк на заброшенной вверх, на зацепку, верёвке,

по которой сумеем добраться.

Конверт бандероли

доплывёт, как кораблик – всего-то осталось дней двадцать.

 

«Я приеду» - как будто бы это хоть что-то решает,

как залог радикального и несомненного лета,

Пусть гора не пришла к Магомету – оранжевый шарик,

улетая, не тает – и это надёжней билета.

 

Я приеду. Я сяду на грустный безрогий троллейбус,

заблудившийся месяц назад в голубом переулке.

По изнанке души белой ниткой заштопанный ребус

разгадаем вдвоём ранним утром на улице гулкой.

 

В каждой луже – Венеция. Истина в каждой погоде.

Ты и правда со мной? Так держись глубины и не бойся!

Я поверю тебе, что и впрямь от меня происходят

Безутешная радость и непоправимая польза.

 

Ну к чему – в сумасбродном, нелепом, разодранном мире

одуванчики звёзд – ярко-жёлтых и белых, созревших?

Пусть ни разу ещё дважды два не равнялось четыре -

мне хватает и двух – параллельно петляющих рельсов.

 

Кипарисы парят, подавляя своим благородством,

пересмешник-ручей, растворивший печали долины.

Перейдём – дорастём до границ настоящего роста,

без наивной копеечной злой суеты воробьиной.

 

Желторотая улица утро встречает прохладой,

на балконах дрожащая радуга детских колготок.

Осторожней на третьей ступени минорного лада,

не шути с невесомостью. Можно взлететь где угодно –

 

в школьном зале, пропахшем стоячей водой батарейной,

у рояля без струн и без верхних пластинок на белых

разгадаем дыхание левого берега Рейна

и фонтан под дождём (тавтология!) – в пальчиках беглых.

 

Ничего, что антенны развёрнуты мимо эфира –

Да о чём говорить, если мы бесконечно знакомы?

Верить снам и приметам, параметрам внешнего мира –

всё равно что ключи подбирать, когда ты уже дома.

 

Не тупик – просто узкий и длинный кривой переулок.

Он зарос лебедой, крапивой и корявым забором.

Всё срастётся. Опасное место для пеших прогулок –

но ручей-то течёт. Вдоль по руслу – и вырвемся скоро,

 

и возьмём хоть на время без спроса автограф у лета –

чтобы травы, цикады и диск апельсиновый лунный,

чтобы в маленькой церкви на Троицу - «многая лета»

сквозь магнитные боли земли. Я приеду в июне.

Rado Laukar OÜ Solutions