4 октября 2022  22:51 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 70 сентябрь 2022 г.

Поэзия

 

Наталья Крофтс

 

Родилась в Херсоне (Украина) в 1976-м. Окончила МГУ имени Ломоносова (Россия) и Оксфордский университет (Англия) по специальности классическая филология со степенью магистра. Автор двух поэтических сборников. Стихи, статьи, рассказы и переводы Н. Крофтс публиковались в русскоязычной периодике и коллективных сборниках (в журналах «Нева», «Юность», «Новый журнал», «Работница», «Интерпоэзия», «Новый берег», в «Литературной газете» и др.). Стихи на английском опубликованы в четырёх британских поэтических антологиях. Лауреат международных литературных конкурсов «Согласование времён», «Золотое перо Руси», «Грушинский фестиваль», турнир «Пушкин в Британии» и ряда других. В 2012 году сборник стихов Н. Крофтс «Поэт эпохи динозавров» вошёл в список «65 лучших книг года» в России, а в 2013 году – в длинный список премии «Литературной газеты» имени Антона Дельвига. Сотрудник старейшей русскоязычной газеты Австралии «Единение», основатель и куратор портала «Русская литература Австралии», член редколлегий русскоязычных литературных изданий Австралии, России, Германии, Финляндии и США. Живёт в городе Сидней, Австралия.

Неоднократно публиковалась в нашем Альманахе и Журнале.

 

Материал подготовлен редактором, Алексеем Рацевичем

 

Марина Цветаева

 

Марина Цветаева и ее отношение к моде и одежде в цитатах поэтессы и ее  современников | Vogue | Vogue Russia

 

8 октября 2022 года – 130 лет со дня рождения МАРИНЫ ИВАНОВНЫ ЦВЕТАЕВОЙ (1892 – 1941)

Про Поэта Марину Цветаеву написано так много, что в тысячный раз писать новую биографию было бы глупо. Зато при жизни слово в печати Марине Ивановне давали не так уж часто. Поэтому пусть на этой странице она расскажет о себе сама...

Родилась 26 сентября 1892 г., в Москве. Отец – Иван Владимирович Цветаев – профессор Московского университета, основатель и собиратель Музея изящных искусств (ныне Музея изобразительных искусств), выдающийся филолог. Мать – Мария Александровна Мейн – страстная музыкантша, страстно любит стихи и сама их пишет. Страсть к стихам – от матери, страсть к работе и к природе – от обоих родителей.

Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский… Любимое занятие с четырёх лет – чтение, с пяти лет – писание. Всё, что любила, – любила до семи лет, и больше не полюбила ничего. Сорока семи лет от роду скажу, что всё, что мне суждено было узнать, – узнала до семи лет, а все последующие сорок – осознавала.

…В 1910 г., ещё в гимназии, издаю свою первую книгу стихов – «Вечерний альбом» – стихи 15, 16, 17 лет – и знакомлюсь с поэтом М. Волошиным, написавшим обо мне первую (если не ошибаюсь) большую статью. Летом 1911 г. еду к нему в Коктебель и знакомлюсь там со своим будущим мужем – Сергеем Эфроном, которому 17 лет и с которым уже не расстаюсь. Замуж за него выхожу в 1912 г.

В1912 г. выходит моя вторая книга стихов «Волшебный фонарь» и рождается моя первая дочь – Ариадна...

С 1912 по 1922 г. пишу непрерывно, но книг не печатаю. Из периодической прессы печатаюсь несколько раз в журнале «Северные записки».

 

 

С начала революции по 1922 г. живу в Москве. В 1920 г. умирает в приюте моя вторая дочь, Ирина, трёх лет от роду. В 1922 г. уезжаю за границу, где остаюсь 17 лет, из которых 3 с половиной года в Чехии и 14 лет во Франции. В 1939 г. возвращаюсь в Советский Союз – вслед за семьей и чтобы дать сыну Георгию (родился в 1925 г.) родину.

 

Это было написано в январе 1940 года.

 

«Никто не видит – не знает, – что я год уже (приблизительно) ищу глазами – крюк... Я не хочу – умереть, я хочу – не быть».

Строки из дневника, сентябрь 1940 года.

 

До августа 1941-го остаётся меньше года…

Духов день

Вмоей памяти – унесённая жизнью фотография четырёхлетней Муси, двухлетней Аси. Большелобое, круглое лицо старшей, на котором вспыхивают мне зеленью в сером тоне фотографии глаза Марины, взрослый взгляд на детском лице, уже немного надменный сквозь растерянность врождённой близорукости. И лицо рядом – младенчественное, детские губы, своей мягкостью оттеняющие твёрдый, волевой абрис тех, волосы – чуть вьющийся пушок. Родственное сходство черт…

Таксист-москвич, хороший парень, спасибо ему, быстро помог разыскать цветочный рынок. И вот девять тёмно-красных роз, каждая с кулак величиной, у меня в руках.

Дом на улице Б. Спасской, где живёт А.И. Цветаева. Спрашиваю входящую в подъезд пожилую женщину, чтобы ещё раз проверить, правильный ли у меня адрес.

– Здесь проживает Анастасия Ивановна Цветаева?

– Не знаю, хотя живу здесь давно.

Поднимаюсь по лестнице и думаю о том, что в таких вот домах вряд ли можно знать соседей. Каждый отдельно. На площадке во всех дверях – «глазки». У Анастасии Ивановны? Нет. Квартира номер 56 – без внутреннего наблюдения…

 

Анастасия Цветаева

 

Звоню, и через минуту меня приглашает войти маленькая, щупленькая, седоволосая женщина с очень приветливым лицом и добрыми глазами.

– Это Вам.

– Вы очень любезны, молодой человек. Сейчас я схожу на кухню за водичкой, а Вы пока подрежьте их (подаёт мне ножницы).

Я отчекрыжил половину длины черенков, видимо, от волнения.

– Зачем же Вы так, они ведь тоже жить хотят…

Я в растерянности. Анастасия Ивановна ставит розы в банку, затем приносит ещё одну и ставит туда обрезанные черенки.

–Ну что Вы так перепугались, – я выглядел, видимо, не лучшим образом,– Вы же не девица, чтобы знать все тонкости обращения с цветами. А розы знатные.

Прихожу в себя и начинаю торопливо говорить. Анастасия Ивановна просит меня:

– Не говорите как господин Луначарский. Он говорил внятно, но с такой быстротой, что за ним ни одна стенографистка не успевала записывать. 160 слов в минуту. Быструю речь я не понимаю. – И вдруг, круто изменив тему. – Вы моё что-нибудь читали или Маринино?

– Читал.

– Хорошо.

– Мне хочется подарить Вам эти фотографии. – Я подаю фотографии Д.С. Лихачёва, Б.Н. Ельцина и А.А. Собчака. – Мне довелось с ними встретиться.

Анастасия Ивановна внимательно их рассматривает, размышляя, затем, остановившись на фотографии Ельцина, говорит:

– Блаженная княжна Евдокия Георгиевна Вяземская (она прожила 120 лет, в 100 лет выкопала колодец), когда её спрашивали, как надо общаться с меньшими людьми, с крестьянами и т.д., отвечала так: мягче, да лучше. Он (Ельцин), видимо, этого не понимает. И глаза, даже когда смеётся, у него открытые. – Некоторое время помолчав, продолжает, показывая на портрет Горбачёва на стене.

– Неужели судьба России в руках этих двух людей? Этот (Горбачёв) думает лукавить. Другой думает подавлять, видимо. А третий (Д.С. Лихачёв) размышляет и горюет.

Я сравниваю только что услышанные характеристики известных людей с собственным мнением о них.

– Ельцин… Я так много про него слышала… Я думала… Не знаю, моё мнение, может, неправильное. С Горбачёвым они не очень?

– По-видимому.

– Горбачёв, мне кажется, культурнее…

– Они не должны быть противниками.

– Поживём – увидим. Я пожила много и видела много. Вот вспоминаю, как в Царское Село к Государю прибыли представители будущего Временного Правительства и просили Его об отречении от престола. Это было 2 марта 1917 года. Он сказал им очень короткую фразу: «Вы думаете, будет лучше?..» Взял перо и подписал за себя, за сына и за брата.

Через месяц Марина Цветаева пишет стихи «Царю – на Пасху».

 

 

...Уже вернувшись домой, перечитывая стихотворения Марины Ивановны, нашёл произведение, созвучное воспоминаниям Анастасии Ивановны. Сёстры разговаривают – через 70 с лишним лет. И звучит, звучит вечный голос старшей. Это стихи – «Царю – на Пасху», написанные через месяц после событий, о которых говорила моя пожилая собеседница.

 

Вечный голос

Настежь, настежь

Царские врата.

Сгасла, схлынула чернота.

Чистым жаром

Горит алтарь.

– Христос Воскресе,

Вчерашний Царь!

Пал без славы

Орёл двуглавый.

– Царь! – Вы были неправы.

Помянет потомство

Ещё не раз –

Византийское вероломство

Ваших ясных глаз.

Ваши судьи –

Гроза и вал!

Царь! Не люди –

Вас Бог взыскал.

Но нынче Пасха

По всей стране.

Спокойно спите

В своём Селе,

Не видьте красных

Знамён во сне.

Царь! – Потомки

И предки – сон.

Есть – котомка,

Коль отнят трон.

 

А ещё через два дня написано стихотворение-молитва.

 

Вечный голос

За Отрока – за Голубя – за Сына,

За царевича младого Алексия

Помолись, церковная Россия…

Ласковая ты, Россия, матерь!

Ах, ужели у тебя не хватит

На него – любовной благодати?

 

…Анастасия Ивановна вздыхает, имея в виду царскую семью.

– Тем не менее, их всех истребили. – И после паузы. – А вот они весело смеются… Ну, посмотрим… Не болеет? (Это о Ельцине).

– Вроде нет. Подвижный, лёгкий. Как Вы себя чувствуете?

– Приехала из Переделкино из Дома творчества настолько больная, что в Троицу не смогла пойти в церковь. Надеюсь пойти завтра. Завтра Духов День.

– Максимилиан Волошин, кажется, родился в Духов День?..

– Да, и это очень подходило к его биографии.

 

 

Анастасия Ивановна умолкает, а я думаю о том, что биография Волошина – это для нас история, а для Анастасии Ивановны – своя жизнь.

Вот как она описала первую встречу с коктебельским философом:

«Он стоял и так глубоко улыбался, как не умеют улыбаться люди. Молчал, голову набок, смотрел и радовался. Всё понимал, входя в душу непонятно, неповторимо, и я поняла, почему, ещё подъезжая к его дому, я сбросила с плеч тяжесть: в этом доме жил Добрый дух».

Теперешний дом Анастасии Ивановны, эта единственная, совсем маленькая комната, вмещает многое. В фотографиях, картинах, записках, в памяти живёт дом её детства. Дом профессора Ивана Владимировича Цветаева – основателя Музея изобразительных искусств.

Это писала Марина Цветаева:

«Года за два до открытия музея отцу предложили переехать на казённую директорскую квартиру, только что отстроенную. “Подумайте, Иван Владимирович, – соблазняла наша старая экономка Олимпиевна, – просторная, покойная, все комнаты в ряд, кухня тут же – и через двор носить не нужно, электричество – и ламп наливать не нужно, и ванна – и в баню ходить не нужно, всё под рукой… А этот – сдать…” “Сдать, сдать! – с неожиданным раздражением отозвался отец. – Я всю жизнь провёл на высокой ноте! – И уже самому себе отъединенно. – В этом доме родились все мои дети… Сам тополя сажал… – и совсем уже тихо, почти неслышно, а для экономки и вовсе непонятно. – Я на это дело положил четырнадцать лет жизни… Зачем мне электричество?!.. ”»

Хочется цитировать ещё:

«Думала ли красавица меценатка, европейски известная умница, воспетая поэтами и прославленная художниками, княгиня Зинаида Волконская, что её мечту о русском музее скульптуры суждено будет унаследовать сыну бедного сельского священника, который до двенадцати лет и сапогов-то не видал…»

 

 

– Мои прадед и дед были священниками. Жена деда, моя бабушка, умерла в 30 лет, оставив ему четырёх сыновей. Старший тоже стал священником, второй сын – мой отец, третий работал на народном просвещении, а четвёртый, младший, как и отец, – профессор русской истории.

– Род Цветаевых очень много сделал для сохранения и развития культуры в России.

– Моё дело – писать об этом, с Божьей помощью я ещё могу писать. Не оскудеет рука дающего. Не оскудеет. Но музей этот носит имя Пушкина. Пушкин достаточно велик, и этот музей ему ничего не прибавит. Вопрос о переименовании уже ставился, об этом немало писали. Вы знаете, я надеюсь, что, может быть, ещё до моей смерти музей назовут папиным именем.

Совсем маленькая комната. Всю жизнь своей хозяйки вмещает она. Здесь сам воздух пахнет историей. Но не только прошлым дышат стены. Новая цветущая ветка бьёт в окно жизни.

– Это рисовала моя праправнучка Оля Мещерская. Сейчас она живёт с матерью в Америке. В четыре года она потребовала мольберт и – маленькая такая – писала большие картины! – Анастасия Ивановна говорит с любовью и гордостью. – С пяти лет у неё были персональные выставки. Вот здесь две её работы, которые она сделала семи лет. Сейчас ей тринадцать.

Разговор возвращается к Марине.

– Анастасия Ивановна, за границей собираются издавать, а, может, уже издали шеститомное собрание Марины Цветаевой. А у нас?

– Недавно через прессу я сделала обращение к издательствам, в котором говорила о необходимости издавать полное собрание сочинений Марины.

– Это она завещала свои архивы ЦГАЛИ с условием публикации их в двухтысячном году?

– Не она. Дочь. И мне довольно удивительно знать, что в нашей стране законы позволяют дочери запретить издавать наследие матери. 

 

 

В 1992 году, 9 октября, Марине исполнится 100 лет…

– Ваша последняя встреча с Мариной была в Париже?

– Да. Об этом я написала в своих «Воспоминаниях».

«Париж приближается. Его свинец, серебро, перламутры – тучи, лучи, дымки над маревом крыш – подступает всё ближе, тая вширь, разливаясь и разбегаясь – навстречу летящему поезду.

…Avenue Jeanne d`Arc, 2.

Подъезд. Лестница. Через три ступени. Но рука не успела дотянуться к звонку – дверь уже открывается навстречу, два лица обозначаются в сумраке входа. Узнаю Маринины черты – в верхнем; но сразу, точно кто подкосил ноги – я уже в три погибели, на корточках перед Муром. Как невероятно хорош! Русые кудри, крупная голова – маленький великан! Как похож на мать!..»

– Тогда мы все переболели скарлатиной, и Марина тяжелее всех. И больше мы не виделись. Последние мои им слова: «Приезжайте в Россию!» А потом мы переписывались. Но можно ли было без оглядки писать во время Сталина?! Так что переписка была ограничена.

…Они приехали в Россию, в Москву. Началась война, и при первой же возможности она эвакуировалась в Елабугу. Её сын Мур, Георгий, ходил на крыши домов тушить зажигательные бомбы. Марина любила его больше жизни и всё время боялась – придёт ли он сам или его принесут. «Если бы я узнала, что он убит – я бы, ни минуты не медля, бросилась бы из окна».

Она против воли вывезла его из Москвы. Но он бунтовал. Он не хотел жить в Елабуге… Он грубил. Марина переносила его грубости замерзшим материнским сердцем. Она была человек гордый, но очень многие говорят, что «она его рабски любила»: «Пока я нужна, я буду жить».

Последним решающим толчком была угроза Мура, крикнувшего ей в отчаянии:

«Ну, кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперёд ногами!»

В этот час и остановилась жизнь.

…Меньше всего я возлагаю вину за смерть Марина на Мура… Я слишком отчетливо понимала жгучий узел, связавший их двух! И можно ли обвинить человека в шестнадцать лет за слепую страсть поступков и слов?!

Марина признавала Бога безусловно, у неё есть даже целый цикл стихов «Бог». Она любила Христа, любила Божью матерь, но она не была близка к церкви. Церковь запрещает самоубийство, ведь жизнь человека в руках Божьих. Если бы она ходила в церковь, каялась, исповедовалась, причащалась, то, возможно, сумела бы пережить этот кризис.

 

 

– Анастасия Ивановна, даже в третьем издании «Воспоминаний» Вы пишете, что «лето 1943 года, в разгар войны, я была на Дальнем Востоке». И всё. А ведь там Вы были в ссылке.

– В журнале «Москва» печатается мой роман. В нём описываются события тех лет, люди, познакомившиеся в этапном поезде, а этап был 17 дней, и познакомиться довольно близко было время. Они живут и работают. Всё, о чем я пишу, не выдумано, а было на самом деле. Писала я в лагере, рукопись чудом уцелела. Два года назад я с моим литературным секретарём многое добавила, доработала. Потому что о многом писать было нельзя. Теперь роман идёт и называется «Амур. Любовь».

Думаю, Анастасия Ивановна простит мне довольно частые отступления, обильные цитаты – да и как обойтись без них?! Часы, проведённые в её квартире, одухотворены десятилетиями жизни – многотрудной, наполненной болью и светом. Светом космических озарений, пророчеств, страсти, любви, нежности, ненависти, пульсирующих в стихах Марины Ивановны.

Я бы, конечно, мог привести множество бытовых подробностей, милых, смешных деталей, прерывавших наш разговор.

К примеру, Анастасия Ивановна покидала меня, чтобы в точно обозначенный, одной ей известный срок… съесть диетическую кашу. Или поведать о том, как она учила меня готовить различные блюда из картофеля: «Первым делом, мил человек, нужно непременно избавиться от зловредных, всепроникающих химикатов…»

Но, поразмыслив, решил не живописать эти и другие отступления от главного. А главное, без сомнения, – стихи Марины Ивановны и воспоминания о ней Анастасии Ивановны.

Ну а что касается пророчеств, то вот одно из них, относящееся к 1913 году. Марина Цветаева написала стихотворение, которое я сейчас процитирую, в Коктебеле. И вновь – перекличка времён, имён, судеб. Ведь в Коктебеле долгие годы жил и работал Максимилиан Волошин.

 

Вечный голос

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

 

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти

– Нечитанным стихам! –

 

Разбросанным в пыли по магазинам

(Где их никто не брал и не берёт!),

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черёд.

 

 

 

– «Несмотря на жизнь», Вам удалось сохранить ту «высокую ноту», характерную для рода Цветаевых.

– Не надо терять духа. Это от слова душа. Бездуховная жизнь всегда чревата преступлением. Я думаю, что современные верующие молодые люди – хорошие нормальные люди. А вот те, у кого нет веры, кого воспитала наша страна, лишив их этой веры, лишив их Бога и не дав ничего взамен – трудные и, может быть, опасные. Но надежды терять не надо. Священники, знающие молодёжь по исповедям, говорят, что есть, есть новая светлая Россия.

Я получаю много писем, стараюсь ответить всем, но не всегда это удаётся. Вот целая пачка свежих писем, а заняться ими смогу не скоро. Через три дня уезжаю в Эстонию. Сегодня машинистка сдала мою работу. Называется «Моя Эстония», как раньше «Моя Сибирь». В Эстонии я провела в общей сложности 23 лета. Теперь еду туда с намерением издать рукопись в новом журнале «Радуга». В Эстонии у меня есть друзья.

– Анастасия Ивановна, Вы знаете языки, а занимались ли Вы переводами?

– Французский и немецкий я знала с детства. Так нас воспитывали родители. Потом выучила английский. Заниматься испанским стала в лагере. Благо, что были нужные книги. В сорок пять начала писать стихи на английском. Вероятно, выйдет сборник моих русских стихов, но их я писала уже после английских. Ещё в 1937 году у меня возникла идея: к юбилею М.Ю. Лермонтова в 1941 году перевести на английский стихи его смертного года. Перевести рифмованно, тем же размером. Первые переводы понравились многим специалистам. Но затея рухнула. Меня арестовали, осудили на 10 лет и вывезли из Москвы.

– Сохранились ли эти переводы?

– Всё, что я писала до 43 лет, всё пропало. Пытаюсь отыскать, но увы… Духом не падаю. Может быть, действительно, рукописи не горят…

– Спасибо, Анастасия Ивановна, дай Бог Вам здоровья.

Мне хочется, чтобы так оно и было. Чтобы не было в доме у Анастасии Ивановны Цветаевой после моего ухода, как в стихотворении её великой сестры.

 

Вечный голос

Вот и уходят. Запели вдали

Жалобным скрипом ворота.

Грустная, грустная нота…

Вот и ушли.

 

Мама серёжки сняла, – почему?

И отстегнула браслеты,

Спрятала в шкафчик конфеты,

Точно в тюрьму.

 

Красную мебель, отраду детей,

Мама в чехлы одевает…

Это всегда так бывает

После гостей!

Послесловие. Прохожий, остановись!

(несколько слов о героях этого материала)

 

Анастасия Ивановна Цветаева (Ася), 1894–1993.

 

Обе сестры родились в сентябре по старому стилю: Марина – 26, а Ася – 15.

«Наши с Мариной голоса были настолько похожи, что старшая сестра из соседней комнаты не отличала, кто говорит, и голоса, и интонации были одинаковые», – вспоминала Анастасия Ивановна. Поэтому можно сказать, что Борису Смолю посчастливилось услышать голос сразу двух сестёр.

 

 

Марина и Ася были очень близки: все ранние годы они провели вместе, даже влюбились в одного молодого человека, и вместе же, в унисон, читали стихи Марины, произведя своим чтением фурор осенью 1911-го…

После революции для обеих сестёр наступило ужасное время. В 1917-м умерли от болезней муж Анастасии, М.А. Минц, и её сын Алёша; в 1920-м от голода умерла трёхлетняя Маринина дочь, Ирина.

 

 

В 1922 году Марина Ивановна с дочерью Алей уехали за границу. В 1927-м Анастасии Ивановне удаётся съездить в Европу, и во Франции она в последний раз в жизни видится с сестрой. В сентябре 1937-го Анастасию Цветаеву арестовывают и отправляют на Дальний Восток. О смерти Марины она узнаёт только в 1943-м.

Свобода вернулась к Анастасии Ивановне только после смерти Сталина, а с 1959-го она получила возможность вернуться в Москву, писать, публиковаться.

Анастасия Цветаева скончалась 5 сентября 1993, год не дожив до своего столетия. Как вспоминает её внучка, Ольга Трухачёва, Анастасия Ивановна «уходила в полном разуме. В тот день по радио шла передача о семье Цветаевых. Когда передача закончилась, бабушка умерла. Последние её слова: «Оля, зачем…» Дальше я не расслышала».

Георгий Сергеевич Эфрон (Мур), 1925–1944. Родился в Праге, первые 14 лет жизни провёл во Франции. В 1939-м переезжает в Россию, где на его глазах арестовывают сестру и отца. Через два года, когда Муру было 16 лет, он остаётся сиротой. После смерти матери Георгий уезжает из Елабуги и останавливается у Асеевых, но уже через 6 дней оказывается в доме-интернате. Через месяц Мура эвакуируют в Ташкент, где он живёт один.

В 1944-м Георгия Эфрона призывают на фронт, и он попадает в штрафбатальон, как сын репрессированного отца. После боя под деревней Друйка (Белорусь) в книге учёта полка было записано: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению 7.7.44 г.». Это – последнее свидетельство о его жизни. Муру было 19 лет.

Ариадна Сергеевна Эфрон (Аля), 1912–1975. Родилась в Москве, с самого раннего возраста была страстной почитательницей творчества матери, сама писала стихи и вела дневник. С 10 до 13 лет жила в Чехии, с 13 до 25 – во Франции. В Париже получила отличное художественное образование, работала в журналах писателем, переводчиком и иллюстратором. В 1937-м возвращается в СССР. Через два года – первый арест. Двадцатисемилетняя Ариадна Эфрон осуждена за шпионаж на восемь лет лагерей. В 1947-м Ариадну освобождают, но через два года она опять арестована и приговорена к пожизненной ссылке. В 1955-м реабилитирована и возвращается в Москву. Последние двадцать лет своей жизни трудилась над подготовкой к изданию работ матери, занималась переводами, писала стихи.

Марина Ивановна Цветаева (Муся), 1892–1941.

Здесь можно добавить многое… или просто закончить её словами:

«Герострат, чтобы прославить своё имя, сжигает храм. Поэт, чтобы прославить храм, сжигает себя».

 

СТИХИ

 

* * *

 

Двух – жарче меха! рук – жарче пуха!

Круг – вкруг головы.

Но и под мехом – неги, под пухом

Гаги – дрогнете вы!

 

Даже богиней тысячерукой

– В гнезд, в звезд черноте –

Как ни кружи вас, как ни баюкай

– Ах!– бодрствуете...

 

Вас и на ложе неверья гложет

Червь (бедные мы!).

Не народился еще, кто вложит

Перст – в рану Фомы.

7 января 1940

 

Декабрь и январь

 

В декабре на заре было счастье,

Длилось – миг.

Настоящее, первое счастье

Не из книг!

 

В январе на заре было горе,

Длилось – час.

Настоящее, горькое горе

В первый раз!

 

Декабрьская сказка

 

Мы слишком молоды, чтобы простить

Тому, кто в нас развеял чары.

Но, чтоб о нём, ушедшем, не грустить,

Мы слишком стары!

 

Был замок розовый, как зимняя заря,

Как мир – большой, как ветер – древний.

Мы были дочери почти царя,

Почти царевны.

 

Отец – волшебник был, седой и злой;

Мы, рассердясь, его сковали;

По вечерам, склоняясь над золой,

Мы колдовали;

 

Оленя быстрого из рога пили кровь,

Сердца разглядывали в лупы...

А тот, кто верить мог, что есть любовь,

Казался глупый.

 

Однажды вечером пришел из тьмы

Печальный принц в одежде серой.

Он говорил без веры, ах, а мы

Внимали с верой.

 

Рассвет декабрьский глядел в окно,

Алели робким светом дали...

Ему спалось и было всё равно,

Что мы страдали!

 

Мы слишком молоды, чтобы забыть

Того, кто в нас развеял чары.

Но, чтоб опять так нежно полюбить

Мы слишком стары!

1906–1920

 

 

Детский день

 

Утро... По утрам мы

Пасмурны всегда.

Лучшие года

Отравляют гаммы.

 

Ждет опасный путь,

Бой и бриллианты, –

Скучные диктанты

Не дают вздохнуть!

 

Сумерки... К вечерне

Слышен дальний звон.

Но не доплетен

Наш венец из терний.

 

Слышится: «раз, два!»

И летят из детской

Песенки немецкой

Глупые слова.

1909–1910

 

 

Диалог Гамлета с совестью

 

– На дне она, где ил

И водоросли... Спать в них

Ушла, – но сна и там нет!

– Но я её любил,

Как сорок тысяч братьев

Любить не могут!

    – Гамлет!

 

На дне она, где ил:

Ил!.. И последний венчик

Всплыл на приречных брёвнах...

– Но я её любил

Как сорок тысяч...

    – Меньше,

Всё ж, чем один любовник.

 

На дне она, где ил.

– Но я её –

    (недоуменно)

    любил??

5 июня 1923

 

 

Дикая воля

 

Я люблю такие игры,

Где надменны все и злы.

Чтоб врагами были тигры

И орлы!

 

Чтобы пел надменный голос:

«Гибель здесь, а там тюрьма!»

Чтобы ночь со мной боролась,

Ночь сама!

 

Я несусь, – за мною пасти,

Я смеюсь – в руках аркан...

Чтобы рвал меня на части

Ураган!

 

Чтобы все враги – герои!

Чтоб войной кончался пир!

Чтобы в мире было двое:

Я и мир!

1909–1910

 

* * *

 

Дней сползающие слизни,

...Строк поденная швея...

Что до собственной мне жизни?

Не моя, раз не твоя.

 

И до бед мне мало дела

Собственных... – Еда? Спанье?

Что до смертного мне тела?

Не мое, раз не твое.

Январь 1925

 

* * *

 

Доблесть и девственность!— Сей союз

Древен и дивен, как Смерть и Слава.

Красною кровью своей клянусь

И головою своей кудрявой —

 

Ноши не будет у этих плеч,

Кроме божественной ноши — Мира!

Нежную руку кладу на меч:

На лебединую шею Лиры.

27 июля 1918

* * *

 

На заре морозной

Под шестой берёзой

За углом у церкви

Ждите, Дон-Жуан!

 

Но, увы, клянусь вам

Женихом и жизнью,

Что в моей отчизне

Негде целовать!

 

Нет у нас фонтанов.

И замёрз колодец,

А у богородиц –

Строгие глаза.

 

И чтобы не слышать

Пустяков – красоткам,

Есть у нас презвонкий

Колокольный звон.

 

Так вот и жила бы,

Да боюсь – состарюсь,

Да и вам, красавец,

Край мой не к лицу.

 

Ах, в дохе медвежьей

И узнать вас трудно,

Если бы не губы

Ваши, Дон-Жуан!

 

19 февраля 1917

 

 

* * *

 

(из цикла «Стихи к Блоку»)

 

Думали – человек!

И умереть заставили.

Умер теперь. Навек.

– Плачьте о мёртвом ангеле!

 

Он на закате дня

Пел красоту вечернюю.

Три восковых огня

Треплются, суеверные.

 

Шли от него лучи –

Жаркие струны по снегу.

Три восковых свечи –

Солнцу-то! Светоносному!

 

О, поглядите – как

Веки ввалились тёмные!

О, поглядите – как

Крылья его поломаны!

 

Чёрный читает чтец,

Крестятся руки праздные...

– Мёртвый лежит певец

И Воскресенье празднует.

9 мая 1916

 

 

* * *

 

Думалось: будут легки

Дни — и бестрепетна смежность

Рук.— Взмахом руки,

Друг, остановимте нежность.

 

Не — поздно еще!*

В рас — светные щели

(Не поздно!) — еще

Нам птицы не пели.

 

Будь на — стороже!

Последняя ставка!

Нет, поздно уже

Друг, если до завтра!

 

Земля да легка!

Друг, в самую сердь!

Не в наши лета

Откладывать смерть!

 

Мертвые — хоть — спят!

Только моим сна нет —

Снам! Взмахом лопат

Друг — остановимте память!

9 июля 1922

 

 

Душа и имя

 

Пока огнями смеется бал,
Душа не уснет в покое.
Но имя Бог мне иное дал:
Морское оно, морское!

 

В круженье вальса, под нежный вздох
Забыть не могу тоски я.
Мечты иные мне подал Бог:
Морские они, морские!

 

Поет огнями манящий зал,
Поет и зовет, сверкая.
Но душу Бог мне иную дал:
Морская она, морская!

 

 

Евреям

 

Кто не топтал тебя – и кто не плавил,

О купина неопалимых роз!

Единое, что на земле оставил

Незыблемого по себе Христос:

 

Израиль! Приближается второе

Владычество твоё. За все гроши

Вы кровью заплатили нам: Герои!

Предатели! – Пророки! – Торгаши!

 

В любом из вас, – хоть в том, что при огарке

Считает золотые в узелке –

Христос слышнее говорит, чем в Марке,

Матфее, Иоанне и Луке.

 

По всей земле – от края и до края –

Распятие и снятие с креста

С последним из сынов твоих, Израиль,

Воистину мы погребём Христа!

 

* * *

 

Если душа родилась крылатой —

Что ей хоромы — и что ей хаты!

Что Чингис–Хан ей и о — Орда!

Два на миру у меня врага,

Два близнеца, неразрывно–слитых:

Голод голодных — и сытость сытых!

5 августа 1918

 

* * *

 

Есть счастливцы и счастливицы,

Петь не могущие. Им —

Слезы лить! Как сладко вылиться

Горю — ливнем проливным!

 

Чтоб под камнем что-то дрогнуло.

Мне ж — призвание как плеть —

Меж стенания надгробного

Долг повелевает — петь.

 

Пел же над другом своим Давид.

Хоть пополам расколот!

Если б Орфей не сошел в Аид

Сам, а послал бы голос

 

Свой, только голос послал во тьму,

Сам у порога лишним

Встав, — Эвридика бы по нему

Как по канату вышла…

 

Как по канату и как на свет,

Слепо и без возврата.

Ибо раз голос тебе, поэт,

Дан, остальное — взято.

 

Еще молитва

 

И опять пред Тобой я склоняю колени,

В отдаленье завидев Твой звездный венец.

Дай понять мне, Христос, что не все только тени

Дай не тень мне обнять, наконец!

 

Я измучена этими длинными днями

Без заботы, без цели, всегда в полумгле...

Можно тени любить, но живут ли тенями

Восемнадцати лет на земле?

 

И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!

Расцвести всей душой бы ликующей, всей!

Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?

Кроме мертвых, ведь нету друзей?

 

Ведь от века зажженные верой иною

Укрывались от мира в безлюдье пустынь?

Нет, не надо улыбок, добытых ценою

Осквернения высших святынь.

 

Мне не надо блаженства ценой унижений.

Мне не надо любви! Я грущу – не о ней.

Дай мне душу, Спаситель, отдать – только тени

В тихом царстве любимых теней.

Осень 1910, Москва

 

 

* * *

 

За девками доглядывать, не скис

ли в жбане квас, оладьи не остыли ль,

Да перстни пересчитывать, анис

Ссыпая в узкогорлые бутыли,

Кудельную расправить бабке нить,

Да ладаном курить по дому росным,

Да под руку торжественно проплыть

Соборной площадью, гремя шелками, с крёстным.

Кормилица с крикливым петухом

В переднике – как ночь ее повойник!–

Докладывает древним шепотком,

Что молодой – в часовенке – покойник.

И ладанное облако углы

Унылой обволакивает ризой.

И яблони – что ангелы – белы,

И голуби на них – что ладан – сизы.

И странница, прихлебывая квас

Из ковшика, на краешке лежанки

О Разине досказывает сказ

И о его прекрасной персиянке.

 

За книгами

 

«Мама, милая, не мучь же!

Мы поедем или нет?»

Я большая, – мне семь лет,

Я упряма, – это лучше.

 

Удивительно упряма:

Скажут нет, а будет да.

Не поддамся никогда,

Это ясно знает мама.

 

«Поиграй, возьмись за дело,

Домик строй».– «А где картон?»

«Что за тон?» – «Совсем не тон!

Просто жить мне надоело!

 

Надоело... жить... на свете,

Все большие – палачи,

Давид Копперфильд»... – «Молчи!

Няня, шубу! Что за дети!»

 

Прямо в рот летят снежинки...

Огонечки фонарей...

«Ну, извозчик, поскорей!

Будут, мамочка, картинки?»

 

Сколько книг! Какая давка!

Сколько книг! Я все прочту!

В сердце радость, а во рту

Вкус соленого прилавка.

1909–1910

 

 

* * *

 

Заповедей не блюла, не ходила к причастью.

Видно, пока надо мной не пропоют литию,

Буду грешить – как грешу – как грешила: со страстью!

Господом данными мне чувствами – всеми пятью!

 

Други! Сообщники! Вы, чьи наущенья – жгучи!

Вы, сопреступники! – Вы, нежные учителя!

Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи, –

Богу на Страшном суде вместе ответим, Земля!

 

 

* * *

 

Знаю, умру на заре! На которой из двух,

Вместе с которой из двух – не решить по заказу!

Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!

Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

 

Пляшущим шагом прошла по земле!– Неба дочь!

С полным передником роз!– Ни ростка не наруша!

Знаю, умру на  заре!– Ястребиную ночь

Бог не пошлет по мою лебединую душу!

 

Нежной рукой отведя нецелованный крест,

В щедрое небо рванусь за последним приветом.

Прорезь зари – и ответной улыбки прорез...

– Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

 

 

 

* * *

 

(из цикла «Дон Жуан»)

 

И была у Дон-Жуана – шпага,

И была у Дон-Жуана – Донна Анна.

Вот и всё, что люди мне сказали

О прекрасном, о несчастном Дон-Жуане.

 

Но сегодня я была умна:

Ровно в полночь вышла на дорогу,

Кто-то шёл со мною в ногу,

Называя имена.

 

И белел в тумане посох странный...

– Не было у Дон-Жуана – Донны Анны!

14 мая 1917

 

 

* * *

 

И не спасут ни стансы, ни созвездья.

А это называется — возмездье

За то, что каждый раз,

 

Стан разгибая над строкой упорной,

Искала я над лбом своим просторным

Звезд только, а не глаз.

 

Что самодержцем вас признав на веру,—

Ах, ни единый миг, прекрасный Эрос,

Без вас мне не был пуст!

 

Что по ночам, в торжественных туманах,

Искала я у нежных уст румяных —

Рифм только, а не уст.

 

Возмездие за то, что злейшим судьям

Была — как снег, что здесь, под левой грудью

Вечный апофеоз!

 

Что с глазу на глаз с молодым Востоком

Искала я на лбу своем высоком

Зорь только, а не роз!

20 мая 1920

 

 

* * *

 

И скажешь ты:

Не та ль,

Не ты,

Что сквозь персты:

Листы, цветы —

В пески...

      Из устных

Вер — индус,

Что нашу грусть —

В листы,

И груз — в цветы

Всего за только всхруст

Руки

В руке:

Игру.

Индус, а может Златоуст

Вер — без навек,

И без корней

Верб,

И навек — без дней...

 

(Бедней

Тебя!)

И вот

Об ней,

Об ней одной.

3 июля 1922

 

 

* * *

 

Идите же! – Мой голос нем

И тщетны все слова.

Я знаю, что ни перед кем

Не буду я права.

 

Я знаю: в этой битве пасть

Не мне, прелестный трус!

Но, милый юноша, за власть

Я в мире не борюсь.

 

И не оспаривает Вас

Высокородный стих.

Вы можете – из–за других –

Моих не видеть глаз,

 

Не слепнуть на моем огне,

Моих не чуять сил...

Какого демона во мне

Ты в вечность упустил!

 

Но помните, что будет суд,

Разящий, как стрела,

Когда над головой блеснут

Два пламенных крыла.

11 июля 1913

 

 

*

 

Идёшь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала – тоже!

Прохожий, остановись!

 

Прочти – слепоты куриной

И маков набрав букет,

Что звали меня Мариной

И сколько мне было лет.

 

Не думай, что здесь – могила,

Что я появлюсь, грозя...

Я слишком сама любила

Смеяться, когда нельзя!

 

И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились...

Я тоже была прохожий!

Прохожий, остановись!

 

Сорви себе стебель дикий

И ягоду ему вслед, –

Кладбищенской земляники

Крупнее и слаще нет.

 

Но только не стой угрюмо,

Главу опустив на грудь,

Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь.

 

Как луч тебя освещает!

Ты весь в золотой пыли...

– И пусть тебя не смущает

Мой голос из-под земли.

3 мая 1913

 

 

* * *

 

Из Польши своей спесивой

Принес ты мне речи льстивые,

Да шапочку соболиную,

Да руку с перстами длинными,

Да нежности, да поклоны,

Да княжеский герб с короною.

 

— А я тебе принесла

Серебряных два крыла.

20 августа 1917

 

 

Из сказки – в сказку

 

Все твое: тоска по чуду,

Вся тоска апрельских дней,

Все, что так тянулось к небу, –

Но разумности не требуй.

Я до смерти буду

Девочкой, хотя твоей.

 

Милый, в этот вечер зимний

Будь, как маленький, со мной.

Удивляться не мешай мне,

Будь, как мальчик, в страшной тайне

И остаться помоги мне

Девочкой, хотя женой.

1909–1910

 

Из цикла Ici – Haut

 

2.

 

Ветхозаветная тишина,

Сирой полыни крестик.

Похоронили поэта на

Самом высоком месте.

 

Так, даже в смерти своей – подъём

Он даровал несущим.

Стало быть, именно на своём

Месте, ему присущем.

 

Выше которого только вздох,

Мой из моей неволи.

Выше которого – только Бог!

Бог – и ни вещи боле.

 

Всечеловека среди высот

Вечных при каждом строе.

Как подобает поэта – под

Небом и над землёю.

 

После России, где меньше он

Был, чем последний смазчик –

Первым в ряду – всех из ряда вон

Равенства – выходящих:

 

В гор ряду, в зорь ряду, в гнёзд ряду,

Орльих, по всем утесам.

На пятьдесят, хоть, восьмом году –

Стал рядовым, был способ!

 

Уединённый вошедший в круг –

Горе? нет, радость в доме!

На сорок вёрст высоты вокруг –

Солнечного да кроме

 

Лунного – ни одного лица,

Ибо соседей – нету.

Место откуплено до конца

Памяти – и планеты.

1932

 

 

* * *

 

Имя твое — птица в руке,
Имя твое — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

 

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

 

Имя твое — ах, нельзя! —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.

 

 

* * *

 

Кабы нас с тобой да судьба свела —
Ох, веселые пошли бы по земле дела!
Не один бы нам поклонился град,
Ох мой родный, мой природный, мой безродный
брат!

 

Как последний сгас на мосту фонарь —
Я кабацкая царица, ты кабацкий царь.
Присягай, народ, моему царю!
Присягай его царице, — всех собой дарю!

 

Кабы нас с тобой да судьба свела,
Поработали бы царские на нас колокола!
Поднялся бы звон по Москве — реке
О прекрасной самозванке и ее дружке.

 

Нагулявшись, наплясавшись на шальном пиру,
Покачались бы мы, братец, на ночном ветру…
И пылила бы дороженька — бела, бела, —
Кабы нас с тобой — да судьба свела!

 

 

* * *

 

Каждый стих – дитя любви,

Нищий незаконнорожденный.

Первенец – у колеи

На поклон ветрам – положенный.

 

Сердцу – ад и алтарь,

Сердцу – рай и позор.

Кто – отец? Может – царь,

Может – царь, может – вор.

14 августа 1918

* * *

 

Как правая и левая рука –

Твоя душа моей душе близка.

 

Мы смежены, блаженно и тепло,

Как правое и левое крыло.

 

Но вихрь встаёт – и бездна пролегла

От правого – до левого крыла!

10 июля 1918

 

* * *

 

Какой-нибудь предок мой был — скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром!

 

Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей — абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый.

 

Дивясь на пахаря за сохой,
Вертел между губ — шиповник.
Плохой товарищ он был,-лихой
И ласковый был любовник!

 

Любитель трубки, луны и бус,
И всех молодых соседок…
Еще мне думается, что — трус
Был мой желтоглазый предок.

 

Что, душу чeрту продав за грош,
Он в полночь не шел кладбищем!
Еще мне думается, что нож
Носил он за голенищем.

 

Что не однажды из-за угла
Он прыгал — как кошка — гибкий…
И почему-то я поняла,
Что он — не играл на скрипке!

 

И было всe ему нипочем, —
Как снег прошлогодний — летом!
Таким мой предок был скрипачом.
Я стала — таким поэтом.

 

 

* * *

 

Каменногрудый,

Каменнолобый,

Каменнобровый

Столб:

Рок.

 

Промысел, званье!

Вставай в ряды!

Каменной дланью

Равняет лбы.

 

Хищен и слеп,

Хищен и глуп.

Милости нет:

Каменногруд.

 

Ведомость, номер!

Без всяких прочих!

Равенство – мы:

Никаких высочеств!

 

Выравнен? Нет?

Кланяйся праху!

Пушкин – на снег,

И Шенье – на плаху.

 
 
Rado Laukar OÜ Solutions