20 мая 2022  09:35 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 61 июнь 2020 г.


Тихий Дон



Александр Рыбин

Рыбин Александр Степанович. Член Союза журналистов России с 2003-го и Союза российских писателей с 2016-го года. Родился в 1957-ом в г. Джамбуле (Казахстан). Окончил среднюю школу в г. Фрунзе (Киргизия) и режиссерское отделение культпросветучилища в г. Дубно (Украина) в 1980-м. В 1981-ом переехал в Ростов-на-Дону. В 1991-ом окончил экономический факультет Ростовского государственного университета. Служил актером в театре кукол, потом там же работал зам. директора театра. Занимал должность директора в театре «Ангажемент». Принимал участие в независимых театральных проектах, в качестве драматического актера. Снимался в фильмах. Актер, режиссер, педагог. В настоящее время преподает актерское мастерство и ставит спектакли во Дворце творчества детей и молодежи и в воскресной школе храма Святого Иоанна Воина г. Ростова-на-Дону. Прозаик, драматург, публицист. Первые публикации статей, рассказов и сказок состоялись в конце 1980-х, в ростовских газетах «Вечерний Ростов» и «Наше время», альманахе «Южная Звезда». Также печатался в сетевом журнале «Наша улица» (Москва), печатных журналах «Балтика» (Калининград), «Веси» (Екатеринбург). Автор ряда пьес для драматических театров и театров кукол. В 2015 году в Севастопольском Академическом русском драматическом театре состоялась премьера спектакля по пьесе Рыбина «Урна или Берегите мужчин». Первая книга – сборник «Грустные сказки» вышла в 2000-ом в Ростове-на-Дону. Автор десяти книг пьес, повестей, рассказов и сказок. Живет в Ростове-на-Дону.

Материал подготовлен редактором раздела "Тихий Дон" Федором Ошевневым

Арфа


С сопок дул ветер влажный, с запахом хвои, с горькими волнами дыма, с посвистом, со вздохами и причитаниями. Будто в сопках какой-то большой раненый зверь лежал-умирал. Так местные буряты говорили. Еще говорили: такой ветер обычно приносит снег. Да как-то не верилось вроде бы рано еще в сентябре-то, и Ульма еще водой до краев не наполнилась, и кусты черемухи и боярышника у воды только-только подернулись желтой пеной по верхушкам. Нет-нет! И бабьего лета-то еще толком не было. Вчера только солнышко пригрело вроде и после недельных дождей всё сразу высушило. И вот тебе наэтот влажный, холодный, сулящий непогоду ветер. Не хотелось еще думать о зиме, о холодах.

Ан нет, ветер дул, чертяка, с заросших кедровым стлаником и ольховником сопок, влажный, тревожный. Кто его знает,что ждать. Всяко бывало.

Полковник тяжело ступал по плацу. Сзади семенил усталый капитан, он придерживал фалды расстегнутого бушлата, парусившего по ветру. Чуть поодаль,в кильватере, вразвалочку вышагивали два сержанта и солдатик. Сержанты были бравые, осанистые, сразу видно, что дембеля. А вот солдатик, замыкавший эту кавалькаду, хоть и имел тоже справку об увольнении в запас, был кургузым, кривоногим и простым до изнеможения. В общем, в его внешнем виде никак не угадывался дембель. И смотрел-то он на вышагивающих впереди лощенных принаряженных сержантов с чемоданами, с какой-то отеческой заботой. Ну, нафуфырились, ребятки говорил он всем своим видом, как детки малые. И ладно. А нам ни к чему это. У солдатика висел за спиной вещмешок, и по всему было видно, что он никуда особо не торопился, хотя документы на увольнение из вооруженных сил у него лежали в правом нагрудном кармане как, впрочем, и у сержантов. Воспринимал он происходящее, как некую заключительную экскурсию, и осматривал всё с неподдельным интересом, будто и не служил здесь, будто ему и не хотелось побыстрее очутиться дома.

Эка хрень, – кривился один из сержантов, чего ходим-то, пока ночка солнце не съест. Плутай потом по тайге ночью.

Да не шипи ты змеюкой, ходи себе и ходи. Завтра отлежимся за всё! Терпи, паря! успокаивал его напарник.

Верунчик-то ждет! Ох, ждет! –Сержантик нервно позевывал, предвкушая будущую встречу.

Капитан оглядывался, пыхтел, показывал кулак: мол, сказано вам идти, вот и идите.

Капитан и сам-то не знал толком, чего они ходят битый час по территории части туда-сюда. То нанесли визит в пустую столовую, где шуршали от сквозняков плакаты на стенах с улыбающимися румяными солдатами, призывающими мыть руки перед едой, любить родину и командира.То в прачечную заглянут, то по коридорам санчасти пройдутся.

Казармы оставляли весьма гнетущее впечатление. Двухъярусные кровати были сдвинуты веером, вроде их накрыла морская волна. Тумбочки с открытыми дверцами сгрудились по углам, время от времени пугающе хлопая пистолетными выстрелами, от гулявших и здесь сквозняков.

Полковник ходил и ходил по уже умершему военному городку. Нонет-нет, да вдруг остановится, уткнется взглядом в какой-нибудь угол и чего-тотам высматривает. Кто ж его знает, что он там увидел... Потом, трубно высморкавшись в платок, пойдет дальше по территории.

Капитан-то, конечно, догадывался, почему так тянет с отъездом полковник. Он-то знал, что командир начинал службу тут когда-то лейтенантиком, и по воле случая попал в эту же часть, лет восемь тому назад, уже на закате своей карьеры. Что нелегко ему так-то уехать, не попрощавшись со своей молодостью, с жизнью, что прошла здесь. И уходил он отсюда, как флотоводец с тонущего корабля, покидая его последним.

А полковник всё тянул чего-то, пытаясь что-то найти, за что-то еще зацепиться, хотя и понимал:ничего с собой не увезешь. Ни стены, ни плац. Ни эти сопки. Ни Аргун. И всё это надо бросать. Как ни прискорбно. Себе дороже, тащить это. И он раз двадцать проверил и перепроверил, не упустил ли чего. И сверху уже тоже всё посмотрели, всё описали, поставили подписи. Доложили, что распоряжение, номер такой-то, от сего года выполнено. И так далее. И так далее. Всё, между прочим, по международным соглашениям. Скрепили печатями. Отправили фельдъегерской почтой. Их уже здесь и быть не должно! Не должно! А он всё ходил, всё ходил а вдруг что-то важное не заметил, не забрал, не отправил, а значит, не уберег!

Ветер с угрюмых сопок нет-нет, да стал швыряться редкими пока, первоцветными снежинками. Колючими, жалящими лицо.

Эка заноза, шныряет и шныряет! – шептал себе в усы усталый капитан. Ходи, не ходи, а всё одно, уезжать надо. Он с опаской смотрел в сторону сопок, почти не сомневаясь, что оттуда вот-вот грянет беда!

Полковник так и вышагивал с тем особенным, повелительным, не терпящим возражений лицом: ать-два, ать-два.

Только у прачечной остановился надолго, вспомнив почему-то весенние, на ветру развевающиеся, на бельевых веревках постирушки, кальсоны да рубашки, простыни, наволочки, с жирными фиолетовыми штампами принадлежности воинской части.

И как он, тогда еще молодой лейтенант, спешил сюда на свидание к своей ненаглядной, к дочке начштаба.

Тогда они еще прятались и не афишировали своих отношений. Почему у прачечнойда потому, что та была на задворках части и до протоки, где они гуляли вечерами, под шумящими камышами, было рукой подать.

Ладно, – махнул рукой полковник, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Двигаем к машине, а то и вправду, как бы на ужин не опоздать.

Хотя он знал, что на ужин они давно опоздали.

Он неожиданно повернулся к семенившему сзади капитану Фуфаеву:

Так сколько там, на твоих, уже натикало?

Четырнадцать пятнадцать, с лихом, товарищ полковник.

Вот-вот, а мы тут чего-то всё ходим. Ты вот что, полковник опять нахмурился. Давай через Дом культуры пройдем, а? Может там чего забыли. Как думаешь? Машину на задний двор подавай. Оттуда и рванем.

Товарищ полковник, не нравятся мне эти белые мухи, загнусавил капитан, а рябоватое лицо его приняло выражение невообразимой скорби и враждебности.

И мне не нравятся, – отрезал полковник, – поэтому давай быстренько.

Он тоже мельком глянул в сторону синеющих сопок, над которыми ползали белыми баранами облака. Все тут же разом тяжело вздохнули …

Можно курить, товарищ полковник? – послал расстроено просьбу вдогонку удалявшейся спине расфуфыренный сержант.

А, черт, кури, коли охота, твое здоровье мне не жалко! – бросил тот на ходу в ответ раздраженно.

Полковник неделю как дал зарок себе не прикасаться к сигаретам, а сейчас жалел об этом.

Эх, затянуться бы!

С балкона Дома культуры (черт его знает чего он туда зашел, видно ноги сами как-то по привычке привели) полковник оглядел пустынный плац, где он обычно принимал праздничные построения и парады под бравурный марш «Прощание славянки» и повернулся было уже совсем уходить, но что-то тянуло его опять к этим балконным перилам.

Капитан, дай бинокль.Голос у полковника толи от ветра, толи еще от чего, сел и стал еще более хриплым.

Товарищ полковник молящее лицо капитана взывало к жалости. Бинокль... Нет его у меня.

Капитан в растерянности чуть замешкался, развел беспомощно руками, не зная, как ему быть.

В машине, в бардачке, кажись. Живо! Туда! Одна нога здесь, другая… Полковник как-то ссутулился и внезапно смолк, обругав себя за то, что злится на капитана.

Меж тем небо щедро стало сеять манкой, а ветер собирал это крошево, эти сухие комочки снега на бетонных плитах плаца в серпантины и принялся устраивать настоящую кутерьму.

«Чего еще командиру надо недоумевали стоявшие сзади, прячущие лица от пронзительного студеного ветра, переминающиеся с ноги на ногу дембеля. Они с опаской смотрели в спину командира части, зная его крутой нрав.

А полковник, вырвав бинокль у запыхавшегося от бега капитана, впился в окуляры и смотрел, смотрел То на протоку, то на главное русло реки, то на тот, китайский берег.

Сволочи! Выругался он вдруг. Как это можно, кому это надо? В шестьдесят восьмом году крови пролито…немерено! Опять запнувшись на полуслове, он внезапно повернулся всем корпусом к капитану Фуфаеву.

Чего стоим, поехали отсюда...

Задержав мимоходом взгляд на дембелях, он с горечью попросил:

А вы вот что, пацаны… Не уезжайте из своих сёл... Не бросайте свою землю. Или промотаем, профукаем всё вконец здесь! Внукам ничего не останется!

Когда спускались вниз, пошли не по центральной парадной лестнице Дома культуры, а по той, что вела во внутренний дворик, где их уже ждал «ЗИЛ-131», с сонным, видать привыкшим ко всему водилой. Но по пути чуть заплутали в полутьме и ввалились в зрительный зал, уже пустой, без плюшевых кресел, гулкий, пахнувший сыростью.

У осиротевшей, без кулис сцены, опять задержались. Полковник заглянул в темное пространство сцены, что-то пытаясь разглядеть.

Что это там поблескивает? поинтересовался он у следовавших за ним капитана и дембелей. Будто они должны были непременно это знать.

Все тут же вперились любознательно в темноту, пытаясь определить, что же так заинтересовало полковника. Капитан хотел что-то сказать, но тут же осекся.

Солдатик Петруша вырвался вперед.

– Можно я гляну, товарищ полковник? – И, не дожидаясь разрешения, легко вскочив на авансцену, перешагивая через баррикады пюпитров и сломанных стульев, тут же растворился в темноте. Через некоторое время, на что-то наткнувшись, он загремел чем-то медным.

Наступила тишина.

Чего молчишь? – капитан шумно задышал, будто ему не хватало воздуха.

Товарищ полковник! – донеслось глухо из темноты, тут такая штуковина забыл, как называется. Кра-си-вая! – Он опять замолк.

Ну и чего? Не вспомнил, как её зовут? Штуковину. Так это она блестит-то? – Капитан нетерпеливо прикрикнул: Да где ты там на самом деле?

И тут из темноты полились дивные переливистые звуки. Будто кто-то перебирал струны на небесах.

Это, товарищ полковник, это, товарищ капитан, этокак ее…арфа… оставили ее...почему-то не забрали.

Арфа! Ну да ладно, пошли…полковник почему-то вздохнул. Арфа это хорошо. Но на ней половины струн нет и дека треснута. Я в курсе. Отжила она своёЖивенько поехали. Пускай теперь китайцы на арфах играют.

Все тихонько хихикнули и, продираясь через бурелом стульев, крышек от столов и прочей дребедени, потянулись к выходу.

У машины Петруха совсем не по уставу тронул полковника за рукав.

А можно я это…арфу домой возьму?

Это зачем еще? – у полковника брови поползли вверх.

Сестричка у меня, восьми лет. Ей хочется стать артисткой или музыкантшей, а у нас в деревне ни роялей, ни пианин нет. А я ей в подарок привезу. Пускай учиться.

Не выдумывай, солдат. Как тебя?

Рядовой Петр Росомаха.

Так это ты из Шипулино будешь?

Так точно, товарищ полковник. Я!

Не выдумывай. Мы на Шипулино не выезжаем. Там от дороги четыре километра через дикое поле, и овраги, пехом тебе идти. Как же ты её дотащишь по падям? Надорвешься. Нет, не выдумывай.

Сестренка обрадуется. А я жилистый, дотащу! солдат, не зная, что еще предъявить в качестве аргумента, встал по стойке смирно.

Вольно! Не пори ерунду! – оттолкнул его капитан. – Товарищ полковник! Отчаливаем?

Командир части раздраженно махнул рукой и втиснулся в кабину.

Давай!

Машина взревела и помчалась по плацу, но тут же резко затормозила.

Эй! Капитан! – Полковник постучал по кунгу, где уже расположились отслужившие своё дембеля и капитан. Пускай забирает. Только живо.Арфу-то. Слышишь меня? Только живо! Чего это мы будем музыкальные инструменты китайцам отдавать? Им и так весело тут будет!

__________

Петруха вдвоем с сержантиком втянули, не без труда, арфу в будку. Машина тронулась. Арфа лежала, среди армейского безобразия хрупкой беззащитной девушкой. На ухабах она жалобно постанывала изящной декой и иногда издавала нежные, еле уловимые звуки. Пассажиры будки по очереди, в том числе и капитан, глубокомысленно поводили всей пятерней по струнам, извлекая загадочные, неземные, чарующие протуберанцы.

Ну, Петруха, как же ты её потянешь-то на себе…

А я сбегаю домой, запрягу коняшку, погружу на телегу и привезу…

Петруха улыбался всем, радуясь удаче. Он уже представлял Варьку, визжащую от восторга.

А ежели сопрут, пока ты за коняшкой будешь бегать?

Не-а, не сопрут! У меня там место есть одно заветное,где схоронить можно. В копешке. Солдат погладил гибкий стан арфы.Там завсегда у большого оврага к зиме копешкинаскирдуют, а потом по зимнику перевозят. Вкопешку её и зарою. Когда подъедем, темнеть уж верно будет. А утром заберу.

А, к примеру, стырят все же,смеялись сержанты.

А люди у нас, я скажу, и не воровливые вовсе,чужого не берут….

Петруха говорил это серьезно и с достоинством, не обращая внимания на явное подтрунивание над ним.

Ну-ну! Молодец Петруха.

Все как-то раскрепостились.

Товарищ капитансержантики переглядывались меж собой, перемигивались. Мы-то уже того…может, за отставку нашу по пять капель?

А что, есть? Капитан оживился, хищно задвигал широкими мясистыми ноздрями.

А как же! Припасли.

Из недр дембельского баула появилась бутылочка беленькой.

Я ее, заветную, берег к этому моменту специально. Сержант сглотнул слюну.

И где вы ее добываете? На сто верст в округе магазинов нет, дивился капитан.

Ему, как старшему, налили первому.

Ну ладно, ребята, с Богом! – Он как-то сразу подобрел, стал своим. На гражданке-то жизнь будет помощнее, пожестче. Там думать надо. Это тут вам все приготовлено, как в детском саду, а там ой-ё-ёй!

Капитан вытащил дежурную шоколадку, которая всегда лежала в кармане кителя. Разделил по-братски. Наливали в единственный помятый пластиковый стакан, пытаясь на ухабах не утратить ни единой капли драгоценной жидкости. Пустили его по кругу. Петруха пить отказался.

Не приучен я. У нас и так почти все село пьет. Ежели и я начну, совсем плохо будет.

Сержанты и офицер переглянулись.

Слушай, ты немного пригуби за дембель. Чуть-чуть.

Не, замотал тот упрямо головой, – не просите. У нас запойные все. Даже начинать не буду.

Ну и ладно…не будешь, не надо.

Капитан закурил. Разлеглись на матрасах с комфортом, ехать-то по колотушке, которую и дорогою-то можно было назвать с большой натяжкой, предстояло еще часов семь, а то и поболее.

Полковник в кабине чуть-чуть привалился к двери и в полудреме прокручивал маршрут.

«Петруха-то выйдет первым, километров семьдесят нам трястись, до пункта назначения, прикидывал полковник. Это значит, ближе, должно быть, к пяти часам, мы его десантируем. Тот с бархатными ресницами, с аксельбантами, сержант, по фамилии, кажись, Евсеев, еще через сто верст вылетит на свободу, в Гремячем. А третий, тот еще через двадцать окажется в объятиях сродственников. Это ежели все пойдет по плану, лишь бы погода не испортилась окончательно. Бывало так, что и тридцать верст ехали пятеро суток, заметало напрочь! А тут тайга, сопки, пяди и почти двести километров, до новой дислокации части, у Покровки. Не надо наперед загадывать».

Что-что, а вот за Петруху ныло у офицера сердце. Те-то ладно. Прямо по деревням проходил маршрут. Сдадим прямо в руки мамам. А у Петрухи, по всему видать, серьезная история получается. Деревня Шипулино чуть в стороне оказывалась, по другой дороге стояла, будто сторонилась всех. Так оврагами застроченная, что видать то ее видно, как кособочатся избушки с угора, а вот чтобы подобраться к ней, надо пятьдесят с лишком километров промахать круголя. Как он эту бандуру потянет-то?

«Нам бы засветло туда успеть, в Шипулино! – мечтал полковник. Чтобы визуально все увидеть. Чтобы не по темноте!»

А Петруха как раз рассказывал про житье-бытье, как всё у него образуется замечательно. Как женится он следующей весной, что ждет его невестушка, и всё уже обговорено. Что мотоцикл у него есть с коляской. Ружьишко висит хорошее, на зверя лесного. Что мамка и сестричка пельменей наготовили, грибочки насолили, утейпонажарили. Ждут, значит. Петруха охотно рассказывал о хозяйстве.

Да что там, все есть… и хрюка с поросятами, и гуси с утками, и куры яйца несут. Голуби были до армии. Красивые. Так хищная птица потаскала, да ласка погрызла.

Был Петруха простой, не дембельский какой-то, а когда его спрашивали, чего, мол, не готовишься к параду, китель не справляешь праздничный, тот отмахивался:

Зачем энто надо? Не понимаю, баловство одно. Как дети...

Всех разморило в тепле кубрика, развалились, поснимали бушлаты, гогочут, слушая Петрухины рассуждения. Бывает, конечно, «деревня», но этот уж совсемИнтернет? А зачем он? Телевизор – сквернословие всё это. Кока-кола не наш, мол, напиток. Как пришибленный малехо!

Но служил рядовой Петр Росомаха исправно. Сильно не выпячивался, однако и в числе последних никогда не был замечен.

Подшутить Петруха над собой позволял, но и за себя мог постоять. Как-то задеть его попытались, в туалете, после отбоя, так он двоих клешнеобразно, вприсядку, раскидал. А потом поднял «кули с говном», прислонил к стенке и в глаза заглянул:

Братишки не надо так-то шутить, какого рожна лезли-то? А то я из автомата вас порешу, где-нибудь в затонах…Ага! Прямо в глаз, как белку, не промахнусь! И улыбнулся, отечески так.

Поверженные ломанулись на отбой и больше к Петрухе не приближались.Кто его знает – Росомаха, он и есть росомаха. Он такой, раз сказал, то сделает.

А полковник что-то всё хмурился. Чем дальше машина удалялась от покинутого всеми гарнизона, тем весомее были волны ветра с ошметками снега, тем всё больше росла будто шашкой прорубленная морщина на выпуклом командирском лбе. Все колючее и колючее были снежные заряды. Ох, и не нравилась полковнику это накатывавшая нежданная зимушка-зима.

Когда под завывания ветра полковник приказал, наконец, остановить машину, вскочив на подножку, вытянувшись в свой почти двухметровый рост, он, по-волчьи хищно раздувая ноздри, понюхал воздух. Нутром чуя, что где-то и есть по направлению к северо-востоку родная деревня Петрухи. Ну, что делать? Вот она, деревня, на карте, хоть и не видать её ещё, а жильем пахнет. Чует он. И по карте выходило, что село точно где-то рядом. Проехали, не спеша, еще с полтора километранаконец показались огни.

«Вот и Шипулино, вздохнул полковник. А как пацана-тоотпускать в такую погоду? Полковник хмурился, не зная, что предпринять. Ненароком собьетсямальчишка с пути, или еще какая передряга Эка канитель разыгрывается с погодой! Будем делать крюк, или все же послать с ним капитана с сержантом?Тоже хорошего мало, тер он в задумчивости свой шишкастый лоб. – Опять же, сколько времени потеряем. И так плохо, и так не хорошо! Я ведь перед матерью Петрухи за него головой отвечаю!

Петруха тем временем вытащил под похахатывание пьяненьких дембелей позванивавшую на ветру арфу. Прилаживал вещмешок к спине, прощаться со всеми, значит, вознамерился.

Ветер его ни сколько не пугал, хоть и с зарядом колючего снега. Этого он навидался вдоволь.

Петруха! – полковник приобнял мальчишку. Как ты с этой бандурой-то?

А я её вон в той копешке схороню, у оврага, видите? А завтра утречком и привезу, на лошадке. Варьке сюрприз будет. Она как проснется, а тут арфа! Ага!

Да погоди ты с арфой. Сам-то как, дойдешь?

Обижаете, товарищ полковник. Мы с дядькой моим, Фёдором, по семьдесят километров в день делали, когда на волка ходили, а тут вот оно, село-то. Виднеется. Четыре с половиной километра. За час с хвостиком буду уже дома. Про это даже и не переживайте.

Огни Шипулино, и вправду, видны были хорошо.

И село-то немаленькое, дворов семьдесят. Что по нынешним меркам очень даже ничего! Лесопилка работает – не умерла. Полковник был здесь и не раз. Хорошее село. Мужички шишкобоем промышляют в кедрачах, ягоды собирают, грибы. Охотой на зверя разного балуются. Рыбалят. Опять же школа есть, клуб. Все чин по чину. Не шикуют, но и не бедствуют. В общем, как-то перебиваются.

А погода? Полковник с сомнением покачал головой.

Эка невидаль! Нормальная погода! Петруха усмехнулся. – Спасибо, товарищ полковник, за всё! Пойду я, пока не стемнело окончательно.

Ты вот что. У вас в деревне телефон есть?

В правлении стоит.

Ты завтра же, Росомаха, позвонишь в часть. Это приказ. Вот номер телефона. – Полковник, покопавшись в кармане, на бумажном клочке нацарапал плохо пишущей шариковой ручкой телефон части. – Я буду на этом телефоне в восемь ноль-ноль. Доложишь, что прибыл в расположение родного дома. Как встретили, чем покормили. Понял?

Так точно, товарищ полковник. Обязательно позвоню.

«Что за жизнь! мысленно рассвирепел полковник. Двадцать первый век, а сотовой связи нет, на сопках её лови, да по соснам лазь, туды её в качель!»

Но виду мальчишке не подал, улыбнулся так по-отцовски, усталой улыбкой, похлопал по плечу. Иди, мол, парнишка, с Богом!

Петруха взвалил арфу на плечо, крякнул от тяжести, но пошел легко, чуть в раскачку.

Его провожали взглядами. И капитан, и расфуфыренные сержанты и полковник. Только водила, как сидел за баранкой своего вездехода, вперив взгляд в исчезающую на глазах дорогу, из кабины так и не вышел. Не хотел расстраиваться. Ему ведь было еще трубить и трубить, до весны.

Теперь полковник корил себя, что так задержался в части. Выехали бы часа на два раньше, не было бы такой нервотрепки.

Машина, грозно урча, стала подниматься в горку, норовя залезть в ерниковые заросли березки. На гребне полковник приказал притормозить. Приникнув к окулярам полевого бинокля, он пытался в лежавшей как на ладони пади, укутанной белым саваном нежданной метели, разглядеть фигурку бредущего солдата. Ему чудилось, что он через стоны ветра слышит волшебные переливы струн арфы. Казалось, что он вот-вот увидит сказочный блеск в опустившейся мгле. И вправду, бинокль наткнулся на фигурку, бодро, в раскачку, идущую по направлению дрожащих огней деревни.

Вот упрямец, не бросает арфу, прошептал полковник и расплылся в отеческой улыбке.

__________


Муха ростом невысок, крепенький, коренастый, к нижней губе у него прилепился вечный окурок. Сколько годков ему, точно и не скажешь. Толи сорок, а может и шестьдесят. Этов какое время суток с ним столкнешься. Вечно что-то бормочет себе под нос. А что, и не разберешь. И лучший друг его Василий Мефодьевич, вышли оба по договоренности спозаранку. Мужичок Муха упряменький, торит лыжню, фырчит, аж захлебывается, а Василий Мефодьевич с нескладной фигурой, на козлиных ножках еле поспевает за ним. У обоих ружьишки за спинами. На охоту пошли. Мясца захотелось. И хоть Василий Мефодьевич живет в Шипулино без малого тридцать лет, что-то в нем всё-таки выдает городского жителя. Толи повадки, какие, толи осанка, толи говорок.

За ночь снега понабросало столько, что вчерашний утренний осенний пейзаж, сразу превратился в празднично зимний. Снег под ногами переливался алмазами, а солнце в желтой подливке облаков светило холодно и спокойно. И если еще вчера на солнышке было до пяти градусов тепла, то когда охотники выходили за околицу, было все пятнадцать мороза. Вот так вот, зимушка пришла, никого не спросясь, и уж верно до самого апреля.

Дружат Муха, как его кличут все в Шипулино, с Василием Мефодьевичем, почитай, три десятка лет: как тот приехал сюда учительствовать из большого города Читы. В Шипулино тогда было детей видимо-невидимо, в каждом дворе двое, трое, четверо… Это сейчас домов шестьдесят-семьдесят жилые, а тогда, тридцать лет назад, под четыреста было. Своя десятилетка, филиал техникума. Василий Мефодьевич, выпускник пединститута, молодой преподаватель математики и геометрии, рафинированный интеллигентишка, рассчитывал через три года умотать опять к себе в Читу. Но как-то женился, со скандалом, с безумной любовью, на бурятке. Стал попивать помаленьку, сначала один, потом и жену пристрастил к этому делу. И пошло, и поехало. Слава Господи, дети у них повырастали и, уехав к бабушке с дедушкой в Читу, там и остались. А Василий Мефодьевич, оказавшись без работы из-за пагубной привычки, иногда в минуты просветления натаскивал по математике местных лодырей и двоечников. Учителем он всё-таки был хорошим. Друг его Муха, по фамилии Мухин, был когда-то неплохим киномехаником, привозил из райцентра фильмы, считался первым парнем на деревне. Долго считался. Да так в женихах и остался, перебирая одну пассию за другой. Пока ни девок незамужних не осталось, ни других желающих, кто бы хотел взять Муху под свою опеку. Фильмы в клубе уже лет двадцать в Шипулино не крутили. Кончилось кино! Муха перебивался тем, что копал огороды, за выпивку и еду. Рыбалил, стрелял из ружья и вел бесконечный философский спор со своим другом Василием Мефодьевичем. Сошлись они не на почве выпивки, а на почве противоположных взглядов на окружающую действительность.

Муха намекал, что, все процессы на земле, давно проходят под контролем внеземной цивилизации.

Василий Мефодьевич же, человек в достаточной степени ученый, смеялся над этим и говорил, что человечество само себя обрекло на поругание, в силу подлости человеческой натуры.

Это беззлобное противостояние мнений, скрепившееся, со временем, узами дружбы, продолжалось уже лет двадцать.

И вот, выйдя утречком, по первому снегу на охоту, Муха загадочно намекнул, что видел три дня тому назад, над сопками, летающую тарелку. Он ткнул узловатым пальцем в белые от снега сопки, указывая направление, где, собственно говоря, и встретил объект.

И чтобы не было никаких насчет этого злых инсинуацийЭто слово он специально применил, для своего ученого друга.Так вот, чтобы не было злых инсинуаций,повторил он и подчеркнул:Находился я в абсолютно трезвом состоянии.Абсолютном! – Муха поднял указательный палец. – Более того, я скажу, мне кажется, что по некоторым причинам внеземная цивилизация ищет контакта именно со мной. Не я с ней, а она со мной! Плоское лицо его прочертила улыбка авгура.

Друзья остановились перед спуском в небольшой овражец, закурили, выбирая наиболее безопасный спуск.

Василий Мефодьевич, будучи в хорошем расположении духа,мурлыкнул.

Отчего же это, господин хороший, именно с тобой?

Муха ждал этого вопроса.

Я, конечно, давал подписку о неразглашении, в армии! Он на всякий случай посмотрел по сторонам, будто кто-то мог услышать их разговор и перешел на шепот. – Но тебе, как другу, могу сказать: служил-то я на точке, обладаю кое-какими знаниями. И они там предполагают, в чем совершенно правы, что я хочу спасти человеческую цивилизацию! А, зная, что я, безусловно, пойду с ними на контакт, рискнут выйти со мной на связь.

Ежели они контролируют нас, зачем им нужен ты? Господин хороший! – Василий Мефодьевич заулыбался: мол, как я тебя ущучил.

Вот! – вскричал на это Муха, а узкие его заплывшие глазки сверкнули. – Я знал, что ты это спросишь! Они завладели периферическим нашим сознанием! Муха вычитал это слово в словаре, и оно ему очень нравилось. Как это умно звучит – «периферическое сознание». Еще ему хотелось ввернуть слово «конгруэнтно», но он не знал, где бы его применить при философских беседах.

Василий Мефодьевич остановился.

Чего? – Он с подозрением оглянулся на Муху.Пе-ри-фе-рическим сознанием! передразнил он дружка. Саркастически улыбнулся, хотел что-то сказать, но, запнувшись, вдруг замолчал, распрямился и весь навострился, будто учуяв что-то.

Муха, шедший вторым номером по его лыжне, карабкаясь по склону овражка, тоже вдруг встал, как встает охотничья собака при виде зверя в стойку.

Оба они вдруг отчетливо услышали небесный перезвон: кто-то легонько, еле касаясь пальчиками струн, извлекал из них божественную мелодию. Она то замирала, то возникала из небытия опять.

Муха приложил палец к губам. Он снял лыжи, воткнул их в сугроб и по- собачьи стал карабкаться вверх, по склону оврага. Когда наконец достигкрая, опасливо выглянул из-за него, но тут же спрятался. Перевернулся на спину. И медленно съелозил вниз. Лицо его побледнело. Он мелко-мелко закрестился. И простонал подползавшему к нему и изрядно напуганному Василию Мефодьевичу:

Вот и началось. Это они спустились за мной. Прощай, значит. – Он опять покрестился, по щекам у него полились слезы, но это были слезы радости. А ты смеялся надо мной,укоризненно, но без особой обиды подытожил он. Я знал, что это случится. Знал!

Василий Мефодьевич ужакой, но тоже с опаской, пополз по белому снежку к краю оврага. Медленно высунул голову и тут же нырнул опять за спасительный край, но через секунду опять заглянул за него. Долго всматривался, щурился, потом, ни слова не говоря, рывком выскочил из своего убежища и побежал по первородной снежной равнине, к ближайшему усыпанному снегом стожку. У стожка, одинокой девушкой, стояла Петрухина арфа. Струны её под солнцем искрились тем незабываемым сказочным светом, которым мы могли любоваться только в своих детских снах. Ветерок играл на её струнах волшебную зимнюю мелодию.

Два охотника долго, будто их кто заколдовал, смотрели на это чудо. Впитывая всем своим существом волшебные звуки, что выдувал ветер на её струнах.

Наконец, очнувшись, они увидели чуть оплывший бок копны и лаз. Оттуда, на свет божий, они вытащили Петруху. Мальчишка закоченел и вот-вот бы отправился в мир иной. Однако сердце Росомахи слабенько, но билось.

Это же Петя Росомаха! – всплеснул руками Василий Мефодьевич. Видать, из армии удрал.

Почему удрал? не согласился Муха. – Нет, Петя не удрал, Петя домой вернулся. Отслужил парнишка!

Укутав бедолагу меховыми куртками и уложив на мухинские лыжи, друзья потащили его, поспешая, в Шипулино, к матери. Муха пыхтел и всё оглядывался то на Петруху, пребывавшего в сказочном сне, то на арфу, которая продолжала светиться сказочным светом под лучами взошедшего окончательно над сопками солнца. Издавая, время от времени, от порывов ветра нежные, мелодичные,завораживающие звуки, она наполнила всё пространство, сопки, пади и даже небо тойнереальностью, которая-таки случается иногда в нашей жизни.

А Муха шел, поминутно оборачиваясь, и ему было немного жаль, что встреча с инопланетянами опять откладывается на неопределенное время.


Десять поросят


Цветков вбежал в казарму, небрежно, не глядя, отдал честь дневальному и тут же получил глубочайший пендаль. Сзади стоял неизвестно откуда взявшийся сержант Егоров гнилозубый, со змеиной улыбкой.

Цветок! Тебе, родной, повезло, дуй в канцелярию.

Рядовой Цветков по вашему приказанию прибыл! доложил Павлуша, войдя в помещение.

Старлей Герасимов, по прозвищу Герасим, читал «Комсомольскую правду».

Ну, рядовой Цветков, тебе ответственное задание. Кстати, ты откуда призывался? выглянул офицер из-за газеты.

Из Ярославской области, село Мигулино. Тутаевского района.

Тутаевского, говоришь. Значит, сельское хозяйство знаешь не понаслышке?

Цветков счастливо улыбнулся. У него всегда расползались губы в улыбку при упоминании родины.

Так точно, товарищ старший лейтенант: и гуси у нас были, и утки, и коровы, бычок Пантелеймон, для развода. Даже лебедь одно время столовался. Жил у нас, почитай, две зимы крыло было сломано. Потом поправился и улетел.

Лебедь, говоришь... Всё это прекрасно. У нас, как ты знаешь, хозблок есть. От каждой роты по солдату на месяц командируем. Там тебе и парничок, и свиньи, и другая живность. Как, ты не против? По хозяйству повозиться…

Никак нет.

Вот и ладненько. Ступай к прапорщику Соненко, скажи, я прислал по наряду. Да смотри там у меня, не балуй!

Прапорщик Соненко был прыщавый, рыжеватый малый лет сорока. Весь потертый и залосненный, онрассеяно ковырял вилкой в эмалированной миске, что-то там подцепил и нехотя отправил в рот.

С третьей роты, говоришь? – безразлично переспросил он. Ты вот что… Тут у нас стадо из пяти хрюшек, так одна из них стала мамой. Десять деток принесла. Позавчера.Эк я и намучился! Рекордсменка, одним словом. Резвые ребятки удались. Он оторвался от созерцания дна миски и стал с прискорбным видом рассматривать стоявшего перед ним навытяжку солдата. Сельский хлопец,гутаришь… Вот и добре. Спать будешь в казарме, а на цельный день ко мне. Будешь молодцом, оставлю еще на месяц. Кругом! Бегом, марш, к свиньям!

Свинарник был добротный, он располагался внутри огромного деревянного сарая, разделенного на боксы. Кто тут только в армейском Ноевом ковчеге не пережидал суровые забайкальские морозы.

Цветков с радостью погладил черенок лопаты, полной грудью, раздувая ноздри, втягивал родные для него, напоминающие о доме запахи. Сдержанное кудахтанье, умиротворенное хрюканье, вздохи коровы за перегородкой все заставляло млеть солдатское сердце деревенского парня. Была здесь даже мохноногая лошадка Лизка, которую иногда впрягали в бричку, для променаду когда сенца накошенного привезти, когда дровишек из заросших ельником сопочек.

Павлуша и раньше, как случалось, бывал здесь, на хоздворе, так что всё ему было тут не в новинку.

В солдаты он пошел сам, потому что дед его, отец опять же, дядья все прошли армию.

Не будешь полноценным мужиком, коль Родине не послужишь,наставляли они пацана.

Военком даже на беседе переспросил:

– Ничего не натворил парень, что так в армию рвешься?

Цветков обиделся.

Товарищ подполковник, а кто же за Россию вступится,ежели не мы? Так нам учитель истории говорил. И батя с дедом тоже.

Как фамилия, герой?

Цветков! Родом мы из Мигулино.

Гренадер! рассмеялся военком, обняв щуплого парнишку.Побольше бы нам таких.

В части Цветков освоился быстро: и дневалить, и строевая, и стрельба он всё исполнял в охотку. Полы мыл руками, швабру не признавал.Закатив хэбэшные штаны до колен, он шустро водил мокрой тряпкой по полу. Одногодки подсмеивались, подтрунивали: что возьмешь, мол, деревня, а он не обижался. Когда стоял на тумбочке в наряде, на него находил какой-то столбняк. Яркий столбик света утыкался ему прямо в сапог, и он мог часами, не моргая, как завороженный, наблюдать танец пылинок в этом солнечном лучике. Деды его сначала тоже не отличали от остальных салаг. От случая к случаю награждали то щелбаном, то подзатыльником, наравне со всеми. А вот потом… Первым начал издеваться сержант Егоров, а тут и другие как-тогамузомподнасели на него. Пройти так просто не давали.

Тычок под ребро – самое безобидное. Ночью заставляли отжиматься, ходить строевой, тянуть носок, держать свечу на тумбочке в вытянутой руке, изображая торшер. Вот только не получалось заставить ни кукарекать, ни гавкать.

Не могу я это делать, не по уставу всё это будет.

Я тебе дам, тварь, устав! – еще больше злился самый отмороженный из сержантов, Егоров. Ты у меня на полах сгниешь!

Есть, товарищ сержант! – как-то буднично-сонно отвечал Цветков, моргая длинными, словно у девушки ресницами.

И посылок тебе не присылают, и денег не переводят. Напиши, чтобы тыщу рублей прислали.

Нет, товарищ сержант – никак нельзя, у мамы моей еще трое нас, она не работает – хворая, а батя один лямку тянет, тракторист он.

Ты, Цветок, на жалость не дави! Чтобы деньги нашел где угодно!

Сержант скалился гнилыми зубами и разочарованно уходил.

Поэтому когда Цветков получил наряд на работу в хозблок, то обрадовался, будто ему дали отпуск на родину.

Работа была несложная: прибраться в вольерах, накормить скотину, вывезти навоз, нарубить дров, натопить печь. Это ему было не в диковинку и трудился он с большим удовольствием. В казарму возвращался поздно ночью, после отбоя, а уходил засветло. Кормился же у прапорщика в каптерке. Как-то сразу округлился, посвежел, повеселел глазами.

Ты вот что, Цветков, не расслабляйся язви тебя! для порядка стращал его прапорщик Соненко. Не спи на боевом дежурстве, а то я тебя быстро направлю обратно на плац. Ать-два.

Ну, это он говорил, не сердясь, а так, для проформы. Прапорщик он был добрый, ленивый от природы и не злопамятный.

Когда закончился месяц, Цветков растерялся – уж больно ему пригрелось здесь.

Ты вот, что, Павлуша. Прапорщик, называл уже Цветкова по домашнему, по имени.Я тут в госпиталь ложусь – язва у меня. А ты не тушуйся, дело такое, житейское – я со старшим лейтенантом Герасимовым договорился, еще на месяц останешься. Тут будет за меня Айвазян, старший прапорщик, из снабжения. Только знай: ты тут главный, за тобой ответственность, но ему-то не груби. Тихонько так делай всё, как делал раньше. За поросяток головой отвечаешь. Голос у него дрогнул. Уж больно шустрые ребятки.

И прапорщик Соненко убыл в госпиталь.

Тэкс-тэкс Новый начальник чернявый, толстопузый сверлил солдата вишневыми глазами. Служить нэ хочешь, за коровами прячешься, да?

Так началось знакомство Цветкова с Айвазяном.

Вечером он вызвал солдата в каптерку

Подпиши здесь, хмурясь, он протянул ему лист чистой бумаги.

Цветков как-то замешкался.

Пыши, пыши,нэ бойся. Фамилию и роспись свою, число, месяц. Правильно пиши. Приказ на тебя будет. Здесь будешь трудиться… Умница, хорошо расписался. – Он потер свои волосатые ручки о лацканы френча.

Вечером к старшему прапорщику пришли в гости еще два прапора с томными девицами. Вытащив из-за загородки отчаянно сопротивляющегося, визжавшего поросенка, прапорщики быстро приговорили его шилом, разделали, зажарили и потом с гоготом ели и пили всю ночь.

Что же вы творите товарищ прапорщик, они же маленькие!У Цветкова, узревшего начало разгульного пиршества, потемнело в глазах, лицо исказила неподдельная гримаса боли от такого святотатства.

Ты гляди какой выискался! Я тебе не прапорщик! Я старший прапорщик. – Черные сливовые глаза Айвазяна округлились от возмущения. День рождения у меня, дарагой. Зачем так расстраиваешься? Иди спать.

Цветков побрел в казарму. Дул февральский ветер, холодный, кинжальный. Толи от ветра, толи от воспоминаний мученической смерти поросенка, на глазах у него наворачивались слезы. В казарме с повязкой помощника дежурного по роте прогуливался сержант Егоров. Он оскалился.

Колхозник явился. Ты оборзел, парень?! Автомат нечищеный второй месяц, с ротой не питаешься, приходишь после отбоя. Ты нюх потерял, Цветочек?

Работы много, товарищ сержант.

Ты гнида, еще работы не виделиди очко драить, чтобы туалет блестел – фраер, как управишься, доложишь.

Часа в два ночи, шатающийся от усталости, Цветков остановился у прилегшего на заправленную кровать, дремавшего Егорова.

Товарищ сержант, ваше приказание выполнено.

Егоров подскочил, будто и не спал. Поправил штык-нож.

Ты не обижайся колхозник, я же для твоей пользы, сладко зевнул он. Сержантом может, и не будешь, а ефрейтором в деревню вернешься. Хочешь быть ефрейтором?

Не знаю, товарищ сержант.

Ну вот, ты опять за свое. Не знаю, да не ведаю. Что с деньгами-то, есть что?

Никак нет.

Не хочешь со мной дружить? Не надоПа-а-а-шел! Отбой. Кругом марш!

На следующий день, ближе к трем часам пополудни, солдат со штаба нашел Павлушу за дровяником. Тот, ловко управляясь топором, колол попиленные загодя смолянистые чурки. От заиндевелых полешек пахло летней ягодой малиной.

Ты, что ли, Цветков?

Ну, я.

Иди. Вызывают.

Его встретил хмурый капитан.

Чего так долго, солдат?

Он дрова рубил, – заступился за него посыльный, я его как нашел,так он сразу квам поспешил.

Ты иди, – хмурился капитан, – адвокат выискался. А ты садись. Что там у вас приключилось?

Это где?

Где, где на бороде! Почему поросенок сдох?

Как сдох? – округлились глаза у Цветкова.

Твоя подпись? Читай вслух.

Капитан протянул листок бумаги.

– Акт, прочитал ошарашенный солдат.Мы нижеподписавшиеся, старший прапорщик Айвазян, рядовой Цветков составили … он поднял глаза на щурившегося капитана.

– Ну?

Издохпоросенок…Павлуша никак не мог поверить в такую измену.

Так твоя подпись?

Под актом стояли три подписи, в конце его, Цветкова, собственноручная.

Подпись моя. Цветков опустил голову. Поросенка жалко, – у него капнули слезы на дерматиновую обивку капитанского стола.

Ну-ну, ты чего это… Иди-иди. – Тот замахал руками. Следи там, как следует. Головой отвечаешь!

В коридоре унылую фигурку солдата встретил старший прапорщик Айвазян. Ухмыльнулся в черные усы, поглаживая необъятное пузо.

Двадцать третьего февраля подул низовой ветер. Холодина накрыла землю такая, что вороны и те жались ближе к жилью. Градусник показывал минус тридцать. Цветков непрерывно топил печь, бегал к поленице, хватал дровишек охапку и мчался обратно. Печь с удовольствием, с радостным гудением глотала подношение, но грела, правду сказать, не очень. Из досок, рубероида, пары листов фанеры, Цветков соорудил себе в сарае малюсенькую каморку, там у него был топчанчик, накрытый старой солдатской шинелью и колченогий журнальный столик, на нем стоял небольшой радиоприемник, ловивший одну-единственную волну. Тут Цветков домовничал кипятильником нагревал воду в алюминиевой кружке, заваривал чай, пил его вприкуску с баранками и слушал радиостанцию Европа-плюс. Рядом, за стенкой, весело похрюкивали около мамани девять оставшихся в живых поросят.

В каморке не было ветра и это уже было хорошо, а крепкий чай с сахаром чуть-чуть отогревали заскорузлые солдатские пальцы и тощее нутро. Когда был тут начальником прапорщик Соненко, то Цветков запросто, на равных, сидел у него в каптерке, подшивал воротничок, играл с ним в шашки, слушал, как тот бренчит на гитаре. А после того, как в каптеркувселился старший прапорщик Айвазян, Павлуша туда заходил только по острой необходимости.

Накануне из госпиталя пришло письмо от прапорщикаСоненко. Тот писал, что операция прошла удачно, но придется ему еще полежать. С недельку. Что-то там не так у него срасталось. Однако обещал к двадцать пятому февраля уже быть в расположении части. Соненко интересовался, как хозяйствует-поживает оставленный им солдатик и как там животина, оставленная на его попечение. Обращался в письме к Цветкову прапорщик ласково – называя Павлушей, будто к родному. А в конце письма отдельной строкой полюбопытствовал о житье-бытье«наших поросят». Цветков как дочитал прапорщиковызагогулины до конца, так и совсем загрустил. Одно радовало, что двадцать пятого февраля закончится власть старшего прапорщика Айвазяна.

__________


Павлуша вышел из каптерки, бережно, на ходу засовывая во внутренний карман гимнастерки письмецо Соненко. Резвые ребятки, будто поджидая его, тут же выставили свои любопытствующие розовые пятачки и дружелюбно похрюкивали: а вдруг что-то им подкинут, на ужин.

Вечером ввалился в коморку ненавистный прапорщик. От него несло перегаром.

Так, солдат, быстро в казарму. Одна наге здесь, другая наге уже там. Ты совсем совесть потерял. – Он вытирал потную шею платком и недобро смотрел на Павлушу. Чего стоишь? Время, отбой!

Цветков нерешительно побрел к выходу, у двери обернулся. Прапорщик уже стоял у загона с молодняком. Солдат бросился обратно.

Поросята, будто чувствуя надвигающую беду, бросились в рассыпную.

Товарищ прапорщик, не надо!

Айвазян не обращая внимания, молча, пытался поймат, визжащих, испуганно метавшихся в замкнутом пространстве поросят. Наконец изловчившись, он схватил одного из них за задние ноги, но, потеряв равновесие, сам свалился в чавкающую теплую жижу, придавив своим массивным телом другого зазевавшегося бедолагу. Чертыхаясь и матерясь, выскочил из сарая, прижимая к груди истошно визжавшую добычу. Оставшиеся братишки и сестренки, моргая своими белесыми ресничками, столпились в углу, с интересом наблюдая за собратом, который продолжал лежать на деревянном настиле, время от времени пытаясь подняться на передние ноги. При этом он даже не визжал, а как-то удивленно похрюкивал что это, мол, братцы со мной, хочу к вам, да что-то не получается. Цветков бросился его поднимать, но тот валился на задние ножки. Видно, стокилограммовая туша прапорщика при падении повредила у несчастного, что-то такое, что не позволяло поросенку уверенно держаться на своих копытцах.

Утром Айвазян встретил его у каптерки.

Подпиши! – прапорщик хищно раздувал ноздри.

Цветков опустил голову и спрятал руки за спину.

Вы их всех съедите, товарищ старший прапорщик. Я знаю!

Ты дарагой, не вредничай. Праздник же был. Остальные пускай живут.

Так, вы же обманули…я же… У Цветкова перехватило в горле.

Эге, солдат, кто докажет. Ты слюшай, что я тебе скажу. Что я враг сам? Нет, ты не думай, прапорщик не враг. Он тебе друг.

Цветков бросился от «друга» вон.

В теплом сарае, где обитали свиньи и располагался детсад для поросят, он стал быстренько разливать по корытцам теплую парящую жижу отходов из солдатской столовой. Сзади неотступно следовал Айвазян. Шел он молча, шумно дышал и курил сигарету за сигаретой.

Когда Цветков, наконец, добрался до малышей, то у него потемнело в глазах от увиденного. Вчерашний бедолага, попавший под прапорщика, лежал на полу, не подавая признаков жизни, остальные бодренько колесили по периметру загончика. Увидев знакомую фигуру солдата, приветственно хрюкнули и столпились у корытца. Цветков, бросив ведра, схватил уже остывшее тело поросенка, прижал к груди.

Эге! Дарагой! Пачему издох живой ещё поросенок!

Так это вы его вчера…придавили… голос у солдата дрожал.

Ты! Дарагой, тут совсем распоясался! Зайди в каптерку! Ненавистный прапорщик повернулся и не спеша вышел из сарая.

Когда Цветков постучавшись, вошел в крепко прокуренную комнату, Айвазян сидел к нему спиной и, что-то строчил на бумаге. После минутного молчания прапорщик повернулся.

Придавили, не придавили! Это не твоего ума фантазия! – сверлил он недобрым взглядом тщедушную, понурую фигурку солдата. – Вот бумага. Отчего издох, только Господу известно. Подписывай. Чего молчишь?

Цветков переминался с ноги на ногу.

Э,дарагой! Думаешь я злодей? У меня тоже жалость есть. Больше и не буду… Ты падпиши бумагу… Первый раз подписал, а это должностное преступление. Сам, не сам… Кому бы поверили, тебе или мне? Соображай! Я тебя простил, тогда. А того, что околел, зарой за дровяниками, да хорошо прикопай, чтобы собаки не разрыли. Больше и не подойду к этим свиньям, клянусь. Веришь?

Солдат, наклонил голову, вперив свой взор в заплеванный пол.

Веришь, не веришь Какая разница! Паадпиши. уже ласково и вкрадчиво шептал ему в самое ухо Айвазян. Или посажу.

Цветков выхватил ручку у прапорщика, размашисто расписался на листочке и выскочил на волю.

Ему было противно, что такой, по его мнению, уважаемый начальник, командир, (а он считал, что раз начальник, раз командир, то обязательно должен быть авторитетным и уважаемым человеком) врет напропалую, юлит и извивается, как последний прохвост. Одно было радостно на душе, что прапорщик Соненко двадцать пятого, то есть завтра, возвращается в часть. Все это наконец-то закончится. И что оставшимся поросятам уже ничего более не грозит.

Но двадцать пятого Соненко не появился, не появился он и двадцать шестого и двадцать седьмого февраля.

Первого марта пришло письмо. Цветков нетерпеливо вскрыл конверт. Прапорщик Соненко писал бодренько, так. То, что вырезали, у него, снова наросло. Но это, мол, не беда. Эскулапы (кто такие эскулапы, Цветков не знал) обещали всё поправить. А он непременно постарается выкарабкаться. Во чтобы то не стало. Просил ждать его к майским праздникам. И хоть в письме он хорохорился, у парнишки от предчувствия чего-то нехорошего ёкнуло сердце.

Как к майским, растерялся Цветков, он же их всех сожрёт. Всех до единого!

Матерь Божья! Сделай так, чтобы прапорщик Соненко выздоровел! – солдат оглянулся, не видит ли кто, и мелко-мелко закрестился. Первый раз в своей жизни.

Десятого марта Айвазян вызвал Цветкова. Весны не было, солдат предстал перед ним весь запорошенный сухим, колючим снегом.

Ты дарагой, служить не хочешь, бегать с автоматом не хочешь, ты дарагой хитрый!

Прапорщик осклабился.

Два месяца тут ошиваешься. Через неделю сдай дела. По разнарядке с первого батальона пришлют нормального.

Уходил Цветков из расположения хозчасти с тяжелым сердцем, понурив голову.

Ночью его разбудил сержант Егоров.

Цветок! Подъем!

Солдат соскочил с постели.

Егоров усадил его на кровать, по-братски при этом обняв.

Экий ты резвый! Я же пошутил. Понимаешь Цветок, тебе еще служить полтора года. А мне домой пора. Ты же дембелей уважаешь?

Уважаю,кивнул головой спросонья жмурившийся солдат.

Молодец, Цветок! Так вот, попроси дома срочно денег. Срочно, Цветок! Понимаешь, срочно!

Денег нет. Полы помыть, в наряде постоять, что-то сделать для вас, товарищ сержант пожалуйста. А денег нет. Я бы с превеликим

Егоров прервал его.

Не понимаешь!

И без замаха закатил ему оплеуху. Потом еще одну.

Цветков скукожился и принимал удары молча. Не то, что он не мог драться в деревне, бывало, бились с пацанами не на жизнь, а насмерть, но в армии…Отец учил: бьют, а ты терпи…. Не будет мочи терпеть, тогда уж бейся. Цветков и считал, что пока можно и потерпеть.

Он всё никак не мог уснуть, ухо распухло и горело. На душе было муторно. Эх, Соненко, Соненко Что же вы, товарищ прапорщик, так расхворались. И тут его опять неприятно клюнуло в сердце. Кто такие эскулапы? Может, знахари по-научному,так прозываются? Что они сделали с прапорщиком? С кем поговорить-то? У кого спросить?

Айвазян же всех поросят переест Надо бы написать письмо Соненко, может он, подскажет, что делать… С этим Павлуша и уснул.

Всю ночь его мучили кошмары. В страшном сне прапорщик Айвазян гонялся за поросятами и загрызал их, на глазах изумленного Егорова и других дембелей. Он кричал, что Цветков служить не хочет и следующим будет он, с зубов у него капала кровь.

Утром следующего дня, улучив свободную минутку, до построения Цветков помчался в милые его сердцу, коровники, телятники и свинарники. Как ему нравилось тут копошиться, сразу видно, что ему это дело не в новинку. Работал, он, всегда не спеша, аккуратно. Как сказал бы отец его: С чувством, с толком, с расстановкой.

Соскучился, – ухмыльнулся солдатик, привозивший со столовой в бачках пищевые отходы, увидев, как Цветков лихорадочно и сбиваясь пересчитывает поросят.

Ага! – кивнул в ответ Цветков, не замечая иронии в вопросе.

Резвые ребята были в целости, все семь штук.

Выходя с территории хозчасти, нос к носу он столкнулся с Айвазяном.

Ты чего здесь нюхаешь? – рассвирепел старший прапорщик.

Так я Так я…. не нашелся, что ответить, Павлуша.

Так я, так я, – передразнил его Айвазян, грозно шевеля густыми бровями. – Сначала я прихожу! Только потом ты. Чтоб духу твоего здесь раньше не было! На построении не бываешь, на зарядке не бываешь. Мне всё про тебя старший лейтенант Герасимов рассказал. Пригрелся здесь! Кругом! Шагом марш. Придешь сюда в девять ноль-ноль. На работу, понял. А уходить будешь, как я велю. Ишь ты…

В шесть вечера Айвазян найдя парнишку у поросят, велел ему убираться в роту.

На следующее утро перед подъемом, не выдержав, крадучись, Павлуша пробрался в расположение хозблока. Местные дворняги, дежурившие здесь, встретили солдата дружеским помахиванием хвостов. Павлуша для них был свой.

В загоне для молодняка мирно сопели прижавшись, друг к дружке, шесть поросят. Пересчитав несколько раз, не ошибся ли он, Павлуша выскочил из сарая и заметался по двору. Наверное, если бы сейчас ему встретился Айвазян, он бы кинулся бы на него с кулаками. Весь день солдат проходил, стиснув зубы, не зная, что сделать. Пойти к старшему лейтенанту Герасимову, доложить всё ему?Но он сам видел, как вездесущий старший прапорщик Айвазян, совсем не по уставу, похлопывал старлея по плечу, толкал и смеялся над скабрезными анекдотами, которые сам же ему и рассказывал.

Может, к хмурому капитану из штаба, который тогда расспрашивал про смерть первого поросенка? Но он же собственоручно подписал тот акт, заведомую липу. И второй раз тоже поставил свою подпись. Что я могу ему еще предъявить? – кручинился Павлуша.

Ночью Цветков проснулся, будто кто его шилом уколол в мягкое место. План спасения оставшихся поросят созрел как-то сразу, будто кто-то послал ему решение сверху. Тихонько одевшись, он прошмыгнул мимо спящего дневального. Собаки на хоздворе не спали, терлись о ноги. В сарае было тепло, в дальнем углу, переминалась с ноги на ногу рыжая коровка Маня, дававшая молочко в санчасть. Дальше в отдельном боксе посапывал во сне хряк Желудь, папаша всех появлявшихся на свет поросят. Тут же находилась коморка, которую соорудил для себя Павлуша, она делила вторую часть зимнего сарая ровно пополам загон, где обитали свинки и для молодняка.

Цветков, убедившись на всякий случай, что в его бывшей коморке никого нет, покинул сарай. Осторожно подкравшись к вагончику, в котором обитал ненавистный ему Айвазян, он огляделся. На дверях висел большой заиндевелый от мороза замок. Собаки, бегавшие за солдатом в ожидании подачки, укрылись от холодного пронзительного мартовского ветра в будках, поняв, что им на этот раз ни чего не перепадет. Павлуша бросился за дровяник, поднапрягшись, с усилием отодвинул двухсотлитровую бочку, наполненную солярой, и стал разгребать прямо руками мерзлый грунт. Сдирая пальцы в кровь, ломая ногти, он, наконец, понял, что без подручных средств ему не удастся исполнить задуманное. Вспомнив, что за стопкой дров затаился топорик, оставленный им же, он и помог достать бренное тельце похороненного здесь несколько дней назад поросенка. В прачечной было темно, сухо и тепло. Не включая свет, Цветков набрал в ванную, где обычно замачивались грязные гимнастерки, горячей воды и, погрузив туда трупик задавленного поросенка, подождав чуть-чуть, стал его растирать. Минут через десять, оттаяв, поросенок был как живой. Завернув бренное тельце в бушлат, Цветков бросился опять на хоздвор. Аккуратненько подложив еще теплый, распаренный трупик к другим поросятам, он подхватил первого попавшегося сонного соплеменника, который на удивление вел себя смирно: не визжал и не барахтался, а затих, плотно спеленатый солдатским бушлатом. Знал Павлуша тут один неприметный тупичок и небольшой при нем лаз, который давал свободу. Это была первая в его жизни самоволка.

Деревня, что находилась сразу за артиллерийскими складами и замерзшей до самого дна речушкой Волновахой, встретила Цветкова грозным собачим лаем. Не мудрствуя лукаво, солдатик постучал в первый попавшийся дом. Долго не открывали, потом на веранде зажегся свет.

Эй, кто там? – донесся неласковый старческий голос.

Поросенка не возьмете?

Я сейчас полицию вызову

Солдатик огорченно вздохнул.

Так я задаром…

Иди, иди, – донеслось из чуть приоткрытой двери. А то пальну из ружья.

Цветков опять вздохнул и поплелся по пустынной улочке дальше.

Тот же голос, но уже из-за чуть повалившегося забора окликнул.

Солдат наивроде. Не рассмотрю что-то я, в темноте-то. Что, с части драпанул?

Так. По делу вышел.

Кого ты там за пазухой-то прячешь?

Я же Вам говорю,обрадовался Павлуша. –Поросенок у меня. Задаром. Возьмите только.

За забором подышали. Потоптались. Видно раздумывая, где тут подвох.

Ладно. Заходи.

На верандочке, при неяркой лампочке, поросенок был осмотрен.

Что это он вяловат? – Дед, с сомнением пожевал беззубым ртом.

Это он сонный, – обиделся Павлуша. – А так он шустрый малый. Ну ладно, я пошел.

Погодь. Сколько денег просишь, за свинку?

Я же говорю, дедушка. За так, без денег!

Старик был кряжистый, насупленный. Одетый в валенки и меховую потертую медвежью телогрейку, он был сам похож намедведя-шатуна, старого и облезлого, ищущего легкой смерти от охотника. Он покачал головой.

За так не возьму. – Согнувшись, он нырнул в чулан, загремел чугунками и сковородками. Через некоторое время появившись, он протянул солдату под завязочку наполненный полиэтиленовый старый пакет. – Это тебе. Тут грибочки соленые, грузди, сам ентим летом собирал, пару банок тушенки и для сугреву, бутылочка, чтобы не простыл. Самоделошна.

От такого подношения солдатик отказываться не стал.

Вы его не обижайте, – прощаясь у калитки, попросил Павлуша, пряча лицо от пронзительного ветра, дувшего с сопок.

Не боись, солдат, до Нового года точно твоего поросенка не трону.

На том и расстались.

Прокравшись незамеченным обратно в родную казарму, Павлуша безбоязненно разбудил сержанта Егорова.

Посылку Вам, товарищ сержант, хочу отдать.

Дембеля пили всю ночь. А Цветков ворочался. Как-то оно будет утром?

Утром ни свет, ни заря, он сам нашел Айвазяна.

Подошел на ватных ногах.

Товарищ старший прапорщик, у нас ЧП.

Тот нахмурился. Заутирал клетчатым платком, вечно мокрую от пота, поросшую жесткими курчавыми волосами шею.

Чего там еще за ЧП?

Поросенок сдох.

Подойдя к вольеру Айвазян, облокотился на хлипкую загородку, брезгливо рассматривая падшего поросенка.

Ты паршивый солдат. Пачему издох, такой розовый, такой упитанный, армейский поросенок?

И тут Цветков глядя в ненавистные вишневые глаза прапорщика выпалил с ночи заготовленную фразу.

Он эту фразу произносил много-много раз, чтобы она звучала естественно и непринужденно.

Африканская свиная чума, товарищ прапорщик. Карантин.

Африканская? У нас в Забайкалье?Айвазян криво ухмыльнулся, но на всякий случай отскочил от вольера. – Ты вот что. Никому, ни звука. Поросенка закопай. И смотри у меня! Я тебе такую чуму покажу! Простудился он. Я простудился. Ты простудился. Почему поросенок не может простудиться? Понял?

Так точно, товарищ прапорщик.

Чего орешь?Оглоед. Быстро убирай его со двора. Да закопай поглубже. Чтоб собаки не разрыли.

Ночью второй поросенок обрел деревенскую прописку.

Дембеля опять пили самогон, хлопали по-свойски Цветкова. Даже налили ему, «пять капель». Но Павлуша отказался.

Днем он писал объяснительные, подписывал акты и предавал земле бренное тельце многострадального поросенка. Ночью он опять выкапывал поросенка, мыл его горячей водой, и относил очередного спасенного счастливчика в деревню. Потом передавалдембелям очередную бутылку. От постоянного недосыпа, а не спал он четвертую ночь подряд, солдатик осунулся. Да еще и на душе было очень муторно, как от предчувствия чего-то нехорошего, что должно произойти.

И оно произошло.

Павлуша, споро управляясь вилами, накладывал дымящийся навоз в бадью. Сразу он и не заметил, что в коровник кто-то вошел. Только когда пахнуло только что размякшей от полуденного апрельского солнца землей и свежестью, он оглянулся. На пороге стоял старлей Герасим, подслеповато щурясь в полутьме, после яркого солнца.

Сердце у солдата ёкнуло.

Павлуша аккуратненько поставил вилы и пошел, не торопясь, к офицеру.

Тут в коровник с шипением ворвался Айвазян, схватил Цветкова за ухо, стал крутить.

Чума говоришь, холера, говоришь! Ай-яяй! Какой никудышный солдат!

Они-то и отконвоировали солдатика в штаб части.

У хмурого капитана сидела старушка, испуганно хлопала глазенками, комкала платочек.

Оказывается, ближе к обеду она пришла на КПП, да стала пытать, где бы ей разжиться поросенком. Где найти того солдатика, что бесплатно старикам живность разносит по домам? Ребята сначала посмеялись, а потом, почесав затылки, вызвали дежурного по части. Тут на беду старший прапорщик Айвазян вернулся из города на служебном уазике и, услышав, что старушка интересуется поросятами, схватил бабулю, да ну её пытать. Старушка попалась словоохотливая, выложила всё, что почерпнула из деревенских пересудов. А молва разнеслась по деревне быстро. Что, мол, ходит ночью молодой солдатик, да даром раздает поросят. Видно старухе не терпелось, она и решила сама прийти в воинскую часть, да и разжиться задарма поросенком. Святая простота.

Мучили вопросами Цветкова до вечера. Хмурый капитан что-то всё записывал в блокнотик. А Павлуша только мотал головой и говорил, что поросяток ему жалко. Да сначала всплакнул. Потом слезы иссушились, он поднял голову и только со злой усмешкой смотрел на кипятившегося старшего прапорщика Айвазяна.

Ничего себе! Восемь штук продал. Торопыга! И Айвазян отвратительно плевался.

Видимо хмурый капитан не любил шума, он морщился, морщился, а потом прогнал Айвазяна.

Походив молча вокруг стола, он, наконец, повернулся к солдатику.

Эх, Цветков, Цветков! Это же форменное уголовное дело! Статья тебе светит.

Угрюмо еще походив вокруг стола, что-то еще дописал к уже написанному в свой затертый блокнот.

Айвазян тут причем? – он доверительно заглянул в потухшие глаза солдата.

Павлуша мотнул головой.

Дуралей! Про старшего прапорщика расскажи.

Цветков молчал.

Знаешь, какая статья-то? Триста сорок шесть, часть первая. Умышленное уничтожение военного имущества. А может даже часть вторая, это как посмотреть. Усекаешь? Ага! Ну и статья триста тридцать семьсамовольное оставление воинской части.

На прощание хмурый капитан вздохнул.

И родным надо теперь вот написать. Он еще раз осуждающе посмотрел на растерянного солдата. Какого сына вырастили. Все напишу! А ты иди пока, в роту.

Когда за Цветковым закрылась дверь, капитан сел за стол, поискал в пачке сигарету и не найдя её там, смял с раздражением.

Надо убирать к чертовой матери этого АйвазянаИ вдруг отчего-то поперхнулся и долго-долго кашлял. – Хитрая бестия, ох хитрая!

В роте на Цветкова все смотрели с интересом. Но не подходили.

Ты что же, поросят продавал? Ну, деляга! – хохотнул при встрече сержант Егоров. А деньги где?

Нет у меня денег, зло отозвался Цветков. – Отойдите от меня товарищ сержант, или я за себя не ручаюсь.

Голос у него был такой, что Егоров отвалил в сторону.

Ночью Цветков не спал, ему все виделось, как приносят в родную деревню Мигулино письмо из воинской части, как мама читает за столом всем сухие протокольные строчки. Как падает в обморок на полуслове, тут же, у стола. Как батя, у печки, смотрит на огонь, негнувшимися пальцами держит непогашенную сигарету, а сигарета дотлевает до пальцев, жжет их, а он не замечает этого вовсе. Как посередке деревенской улицы идет Виктор Петрович – историк их школы, а улица вся в цвету вишняка. Это он прошлым летом поставил Цветкову оценку пять баллов на экзамене, за глубокое знание битвы на Курской дуге. Как же ему было не знать все подробности, когда дедушка его был участником того самого сражения! Он-то, Виктор Петрович, вдруг глаза опустит, как увидит дедушку Павлуши, тихо ковыляющего из магазина. Не скажет: «Здравствуйте!» И стыдно ему и обидно. А не скажет. А ничего не попишешь. Такая вот история с солдатом! А дедушка тут заплачет. Это его-то, фронтовика, орденоносца и не привечают вовсе. Вот дожили! Знать, из-за внука. Ну конечно, из-за внука. А завуч, Марина Сергеевна, выйдет из учительской и скажет: «Ничего себе статья, триста сорок шестая, часть первая, а то, может, и вторая, это же форменное воровство. Отродясь у нас в школе такого небывало!» И военком поддакнет: «Я его еще гренадером называл. Какой он к черту гренадер. Позорище он, на весь Тутаевский район! Вот кто он!»

Павлуша всхлипнул, встал тихонько, чтобы и пружины кроватные не скрипнули. Пошел в туалет и приладил солдатский ремешок к крючку, что держал сливной бачок. Когда петля затягивалась, перед глазами солдатика возник Соненко. Прапорщик замотал головой, замахал в испуге руками.

Не надо, Павлуша! закричал он. Это язва моя треклятая виновата. Что же ты делаешь?! Не виноват же ты! Не уберег я тебя!

У Павлуши полетели перед глазами мухи белые. «И вправду, не виноват же, пронеслось у него в мозгу. Надо было капитану…»

Он вцепился было в узел, но руки уже ослабли, было слишком поздно

Rado Laukar OÜ Solutions