20 мая 2022  11:33 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 61 июнь 2020 г.


Поэзия. О войне



Ольга Берггольц

Ольга Фёдоровна Берггольц (3 (16) мая 1910 год, Санкт-Петербург — 13 ноября 1975 года, Ленинград) — русская советская поэтесса, прозаик и драматург, журналист, член Союза писателей СССР. В 1938 году репрессирована — проходила по делу «Литературной группы», реабилитирована в 1939 году. Лауреат Сталинской премии (1951, за поэму «Первороссийск»), кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени. Автор крылатой строки, ставшей лозунгом, высеченным на Мемориальной стене Пискарёвского кладбища, где похоронены многие жертвы Ленинградской блокады: «Никто не забыт, ничто не забыто». Почётный гражданин Санкт-Петербурга (посмертно).


Пусть голосуют дети

Я в госпитале мальчика видала.

При нём снаряд убил сестру и мать.

Ему ж по локоть руки оторвало.

А мальчику в то время было пять.

Он музыке учился, он старался.

Любил ловить зелёный круглый мяч…

И вот лежал - и застонать боялся.

Он знал уже: в бою постыден плач.

Лежал тихонько на солдатской койке,

обрубки рук вдоль тела протянув…

О, детская немыслимая стойкость!

Проклятье разжигающим войну!

Проклятье тем, кто там, за океаном,

за бомбовозом строит бомбовоз,

и ждёт невыплаканных детских слёз,

и детям мира вновь готовит раны.

О, сколько их, безногих и безруких!

Как гулко в чёрствую кору земли,

не походя на все земные звуки,

стучат коротенькие костыли.

И я хочу, чтоб, не простив обиды,

везде, где люди защищают мир,

являлись маленькие инвалиды,

как равные с храбрейшими людьми.

Пусть ветеран, которому от роду

двенадцать лет,

когда замрут вокруг,

за прочный мир,

за счастие народов

подымет ввысь обрубки детских рук.

Пусть уличит истерзанное детство

тех, кто войну готовит, - навсегда,

чтоб некуда им больше было деться

от нашего грядущего суда.

1949


Мой дом

А в доме, где жила я много лет,

откуда я ушла зимой блокадной,

по вечерам опять в окошках свет.

Он розоватый, праздничный, нарядный.

Взглянув на бывших три моих окна,

я вспоминаю: здесь была война.

О, как мы затемнялись! Ни луча…

И всё темнело, всё темнело в мире…

Потом хозяин в дверь не постучал,

как будто путь забыл к своей квартире.

Где до сих пор беспамятствует он,

какой последней кровлей осенён?

Нет, я не знаю, кто живёт теперь

в тех комнатах, где жили мы с тобою,

кто вечером стучится в ту же дверь,

кто синеватых не сменил обоев -

тех самых, выбранных давным-давно…

Я их узнала с улицы в окно.

Но этих окон праздничный уют

такой забытый свет в сознанье будит,

что верится: там добрые живут,

хорошие, приветливые люди.

Там даже дети маленькие есть

и кто-то юный и всегда влюблённый,

и только очень радостную весть

сюда теперь приносят почтальоны.

И только очень верные друзья

сюда на праздник сходятся шумливый.

Я так хочу, чтоб кто-то был счастливым

там, где безмерно бедствовала я.

Владейте всем, что не досталось мне,

и всем, что мною отдано войне…

…Но если вдруг такой наступит день -

тишайший снег и сумерек мерцанье,

и станет жечь, нагнав меня везде,

блаженное одно воспоминанье,

и я не справлюсь с ним и, постучав,

приду в мой дом и встану на пороге,

спрошу… ну, там спрошу: «Который час?» -

или воды, как на войне в дороге, -

то вы приход не осуждайте мой,

ответьте мне доверьем и участьем:

ведь я пришла сюда к себе домой,

и помню всё, и верю в наше счастье…

1946


Ленинградская осень

Блокада длится… Осенью сорок второго года

ленинградцы готовятся ко второй блокадной

зиме: собирают урожай со своих огородов,

сносят на топливо деревянные постройки в

городе. Время огромных и тяжёлых работ.


Ненастный вечер, тихий и холодный.

Мельчайший дождик сыплется впотьмах.

Прямой-прямой пустой Международный

в огромных новых нежилых домах.

Тяжёлый свет артиллерийских вспышек

то озаряет контуры колонн,

то статуи, стоящие на крышах,

то барельеф из каменных знамён

и стены - сплошь в пробоинах снарядов…

А на проспекте - кучка горожан:

трамвая ждут у ржавой баррикады,

ботву и доски бережно держа.

Вот женщина стоит с доской в объятьях;

угрюмо сомкнуты её уста,

доска в гвоздях - как будто часть распятья,

большой обломок русского креста.

Трамвая нет. Опять не дали тока,

а может быть, разрушил путь снаряд…

Опять пешком до центра - как далёко!

Пошли… Идут - и тихо говорят.

О том, что вот - попался дом проклятый,

стоит - хоть бомбой дерево ломай.

Спокойно люди жили здесь когда-то,

надолго строили себе дома.

А мы… Поёжились и замолчали,

разбомбленное зданье обходя.

Прямой проспект, пустой-пустой, печальный,

и граждане под сеткою дождя.

…О, чем утешить хмурых, незнакомых,

но кровно близких и родных людей?

Им только б доски дотащить до дома

и ненадолго руки снять с гвоздей.

И я не утешаю, нет, не думай -

я утешеньем вас не оскорблю:

я тем же каменным, сырым путём угрюмым

тащусь, как вы, и, зубы сжав, - терплю.

Нет, утешенья только душу ранят, -

давай молчать…

Но странно: дни придут,

и чьи-то руки пепел соберут

из наших нищих, бедственных времянок.

И с трепетом, почти смешным для нас,

снесут в музей, пронизанный огнями,

и под стекло положат, как алмаз,

невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!

Седой хранитель будет объяснять

потомкам, приходящим изумляться:

«Вот это - след Великого Огня,

которым согревались ленинградцы.

В осадных, чёрных, медленных ночах,

под плач сирен и орудийный грохот,

в их самодельных временных печах

дотла сгорела целая эпоха.

Они спокойно всем пренебрегли,

что не годилось для сопротивленья,

всё отдали победе, что могли,

без мысли о признанье в поколеньях.

Напротив, им казалось по-другому:

казалось им порой - всего важней

охапку досок дотащить до дома

и ненадолго руки снять с гвоздей…

…Так, день за днём, без жалобы, без стона,

невольный вздох - и тот в груди сдавив,

они творили новые законы

людского счастья и людской любви.

И вот теперь, когда земля светла,

очищена от ржавчины и смрада, -

мы чтим тебя, священная зола

из бедственных времянок Ленинграда…»

…И каждый, посетивший этот прах,

смелее станет, чище и добрее,

и, может, снова душу мир согреет

у нашего блокадного костра.

Октябрь 1942


***


Шестнадцатое октября 1941 года.

Враг рвётся к Москве. «Линия обороны

Москвы проходит через сердце каждого

ленинградца», - говорили в Ленинграде.

К сердцу Родины руку тянет

трижды прОклятый миром враг.

На огромнейшем поле брани

кровь отметила каждый шаг.

О, любовь моя, жизнь и радость,

дорогая моя земля!

Из отрезанного Ленинграда

вижу свет твоего Кремля.

Пятикрылые вижу звёзды,

точно стали ещё алей.

Сквозь дремучий, кровавый воздух

вижу Ленинский Мавзолей.

И зарю над стеною старой,

и зубцы её, как мечи.

И нетленный прах коммунаров

снова в сердце моё стучит.

Наше прошлое, наше дерзанье,

всё, что свято нам навсегда, -

на разгром и на поруганье

мы не смеем врагу отдать.

Если это придётся взять им,

опозорить свистом плетей,

пусть ложится на нас проклятье

наших внуков и их детей!

Даже клятвы сегодня мало.

Мы во всём зёмле поклялись.

Время смертных боёв настало -

будь неистов. Будь молчалив.

Всем, что есть у тебя живого,

чем страшна и прекрасна жизнь -

кровью, пламенем, сталью, словом, -

задержи врага. Задержи!

16 октября 1941

Rado Laukar OÜ Solutions