18 мая 2022  17:21 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 60 март 2020 г.

Поэты и прозаики Санкт-Петербурга



Татьяна Вольтская

Татьяна Вольтская родилась и живет в Петербурге. Поэт, эссеист, автор десяти сборников стихов - "Стрела" (СПб,1994) , "Тень" (СПБ,1998), "Цикада" (СПб, 2002), «Cicada» (London, Bloodaxe, 2006),«Trostdroppar», (Стокгольм, 2009), «Письмо Татьяны» («Геликон Плюс», 2011), «Из варяг в греки» («Геликон Плюс, 2012), «Угол Невского и Крещатика» (Киев, «Радуга», 2015), Избранное (СПб, «Геликон Плюс», 2015), «В легком огне» (Издательские решения, Ridero, 2017).В 1990-е годы выступала как критик и публицист, вместе с Владимиром Аллоем и Самуилом Лурье была соредактором петербургского литературного журнала «Постскриптум». Стихи переводились на английский, немецкий, шведский, голландский, финский, итальянский, литовский языки.Лауреат Пушкинской стипендии (Германия, 1999), премий журнала "Звезда" (2003) и журнала «Интерпоэзия» (2016).Печатается в литературных журналах "Звезда", "Новый мир", “Знамя”, "Дружба народов", "Интерпоэзия", "Этажи", «Новый берег» и др.Работает корреспондентом радио «Свобода/Свободная Европа»

Материал подготовлен редактором раздела «Поэты и прозаики Санкт-Петербурга» Феликсом Лукницким


Стихи на возможный приезд Бродского

1
Не приходи сюда. Нас нет, Орфей,
Не вызвать нас, подобно Эвридике,
Мы - только тени от строки твоей.
Снег падает. И лица наши дики.
Здесь больше нет зимы, но вечный март,
Едва земли коснувшись, тает манна,
В живых - треска, да пленная Стюарт,
Да Имярек, да Римский друг. Над ванной
Залива - пар; набухли хлопья льда;
Коричневый песок похож на гречу.
И страшно мне, что ты придешь сюда -
Телесною, ожившей частью речи,
Что слово, прораставшее вокруг
Прозрачным лавром - сколько ни пололи! -
Вдруг примет очертанья губ и рук
(Как Дафна, если древний ролик
Крутнуть назад); что бывшее моим
Саднящим сердцем слово - станет скоро
По улице ходить, глотая дым
(Ну чем не нос известного майора!)...
Какой уж между нами океан! -
Грудная клетка, крови переборка,
Где каждое ребро - меридиан.
Не приезжай, не приезжай, мне горько:
Теперь одежда не годится для
Того, чтоб к ней припасть губами;
Перед тобой виновная земля
Тебя не ждет и тяготится нами,
Поскольку тени в вытертых пальто
Ни встречи не достойны, ни разлуки,
И только тем знакомы небу, что
Не удержав тебя, разжали руки

2

Овидий, потерявший Рим,
Наверное, не выжил бы, увидев
Его растресканным, сырым
И полным варваров. Не приезжай, Овидий!
Нежнее города, цветущего в душе,
С оконными тугими лепестками,
Лепной листвой, - не вырастет уже,
А этот, как гербарий в раме,
Коснись - рассыплется в руках.
Кто сам себя в разбитых зеркалах
Увидит - призраком, - тот, по поверью,
Недолго проживет. Взлетает прах.
Как веки, слепо вывернуты двери.
Но все-таки, покуда жив поэт,
Пока возможно вымолить прощенье -
И мы живем. Овидий, Рима нет.
Сарматский мрак сквозит из каждой щели.

3

Одиссей, доверяя себя ледяному пляжу
Родины - кромке ее ржаной,
Забывает: она - не жена, но всего лишь пряжа, 
Распускаемая женой.
В исчезающие под утро
Нитки улиц, узелки площадей -
Не вплестись. Прилипают влажные кудри
Волн - к вискам берегов. Одиссей,
Сам похожий на море, поющий не хуже сирены,
Быстрый, словно весло,
Вступит в город, где доходящее до колена
Время ему мало.
Лопнет асфальт, затрещат небеса на вате:
Мы любить привыкли издалека,
Непосильная тяжесть
живых объятий
Нас раздавит наверняка, - 
Целовавших во сне, по складам разбиравших
Все слова, что ветер принес.
Странник - страшен: так долго мы ждали, на
улицах наших -
Ничего не найти, даже слез!

* * *

Все кажется, жив, а не умер,

Все кажется, ходишь, не спишь –

То буквы читаешь на ГУМе,

То слушаешь под полом мышь.

И сколько же дел неотвязных

Тебя осаждает с утра

И писем – из Праги, из Вязьмы,

Из града святого Петра –

Как будто невидимый кратер

Гудит – дорожает бензин,

Из гроба встает император,

Соседка бежит в магазин,

И сам с непонятною ношей

Несешься вдоль елок и шпал.

А влюбишься – сразу проснешься

И вскрикнешь: «Как долго я спал!»

* * *

Из трав, от ветра пошедших в пляс,

Из лужи, из глины сырой

Господь слепил тебя в первый раз,

А я леплю во второй.

Из мрака, из талого снега, слез –

Ловя губами, леплю:

Плечо проступает, щека и нос,

И губы, то бишь, люблю.

Из мха, где комар заложил вираж,

Где прель под еловой корой,

Господь слепил меня в первый раз,

А ты слепил во второй.

Уже проступил под твоей рукой

Затылок, висок, плечо:

Я не видала себя такой

Ни разу. Еще, еще!

* * *

Бог дает любовь, кому захочет,
А кому не хочет – не дает.

Мне достался золотой листочек –

Над сырыми пятнами болот,

Над широкой просекой летит он,

Где густой малинник завился,

Будто номерок случайно выдан,
А куда – подглядывать нельзя.

Он летит над озаренным миром,

Городом, раскрытым, как альбом,

Нал заливом, над покрытым илом

Берегом, над ржавым кораблем,

Над землею, сшитой не по мерке,

Где – то старый храм, то старый дот,

Кружится листок – и все померкнет,

Если он на землю упадет.

* * *

Опрокинешь вечер, задев рукой, –

И раскатятся угольки.

Самолеты плавно скользят дугой –

Как серебряные коньки.

Заметает их дождевая взвесь

С мелкой крошкою ледяной.

Что я делаю на дороге здесь,

И зачем я иду домой?

Видишь, бурый снег зачерствел внизу,

Ветки склеились наверху,

Слышишь, как закачался, пустил слезу

Пьяный ветер, обняв ольху.

Пусто в поле. Жила бы в другом краю,

Без еловых густых мехов –

Ни про жизнь твою, ни про смерть твою

Никаких бы не знала слов.

* * *

Ты со мной летишь, я с тобой лечу, мы с тобой летим,

Точно бабочки на свечу и по ветру дым,

Мимо голых рощ, и пустых равнин, и холодных дач –

Милый мой, далеко летим? – Далеко, не плачь.

Мимо кухонного стола и зажженных ламп,

И дивана, где наши тела, и еловых лап,

Мимо ангела и креста, мимо Царских врат,

Над водой – под мостом текущей всегда назад,

Над плакучей ивой, вморозившей косы в лед.

Не бывает любви счастливой – но есть полет.

* * *

Фонари друг другу глядят в затылок,

Крупный снег уносится в темноту,

И трамвай, как ящик пустых бутылок,

Рассыпает дребезги по мосту.

И, расталкивая лепестки метели,

Шерстяными шмелями, рука в руке,

Мы почти не движемся – еле-еле

Копошимся в белом ее цветке.

Пироги, Салон красоты, Хинкали,

Остановка автобуса – все в пыльце.

Мы с тобой не первые извлекали

Мед небесный, тающий на лице,

По усам текущий, поскольку вечный,

И метель повторяла – иду-иду,

И объятий маленькое колечко,

Покатившись, падало в пустоту.

* * *

Снег идет под фонарями – он-то видит нас с тобой

В треснувшей оконной раме, в рюмочной на Моховой.

Ткнулись сумерки в колени – выросли из-под земли,

Выщербленные ступени белым мохом поросли,

Килька вытянулась в струнку, натыкаясь на яйцо,

Ты, помедлив, поднял рюмку, лунное склонив лицо,

Улыбаясь уголками. Сигарету мне зажги.

Дверь тяжелую толкали пьяненькие мужики,

В блюдце звякала монета. Липкий столик, алкаши.

Где та рюмочная – нету, если помнишь – покажи.

Только снег идет меж нами, между мною и бедой,

Взмахивая рукавами, как Вертинский молодой,
По обледенелым плитам топчется который час,

За окном, давно не мытым, только он и видит нас.

* * *

Как придет ко мне дружок,
От смущенья пятясь,

У него в руке цветок,

На губах – анапест,

За плечом его – зима,

Выйдем – а за нами-то

Закачаются дома,
Точно без фундамента,

Переулок под ногой

Дрогнет тонкой щепочкой,
А снег закружит сам с собой,
Как шерочка с машерочкой.

Кто там – двери отворяй,
Нам терять-то нечего:

День горит, как светлый рай,
Ночь – как мука вечная!

* * *

Какая же светится нежность,
Когда обнимает пурга –

Как будто француз или немец,
Заброшенный в эти снега,

А вовсе не город, который

От стужи, похоже, забыл

Про банки свои и конторы,

Глотая морозную пыль, –

Бормочет, худой, удивленный:

Довольно, закончим игру, -

Вконец заблудившись в колоннах,

Как в сонном морозном бору.

Он весь в лихорадке какой-то,
Слезится встревоженный взгляд,

И улиц больничные койки,

Застелены белым, стоят.

* * *

Занесенные снегом сараи,

Плечи маленького городка.

Еду-еду, горю-не сгораю,
Тьма прозрачна, и тяжесть легка.

Огоньки, красно-белый шлагбаум,

Шпалы, шпалы, и снова огни.

Что мы нынешней встречей добавим

К звездной карте? Усни. Обними.

Этой ночью с завернутым краем

Стылой жизни, с подтаявшим льдом

Мы друг друга найдем, потеряем,

Потеряем и снова найдем.

И какая нам разница, где мы –

Не вини. Не печалься. Налей.

Зимний ветер, летящий, как демон,

И пустые глазницы полей.

* * *

Кто я, Господи, откуда я,

Почему в ночи не сплю,

Плечи в старый свитер кутаю,

От простуды водку пью?

Почему дорога лужами

И ухабами полна,

Почему чужого мужа я

Слушать за полночь должна?

Почему трава не кошена,

И удобства во дворе,

Карандашик в сумке кожаной,
В сердце – точки да тире?

Почему, как заговОрено,

Прет – бурьяном – естество:

Как заводишь речь – не вовремя,
Как полюбишь – не того?

И не дивно ли, не странно ли,

Что заплаканной семьей

Облака летят, как ангелы,

Надо мной и над землей?

* * *

Я беспокоюсь – как я выгляжу.

Гороховое платье выглажу,

И усмехнутся зеркала,

Придвинутся ко мне – а дальше как?

А дальше – брови карандашиком

Подрисовать – и все дела.

Упрячем перья мокрой курицы:

Пусть алый рот плывет над улицей,

Как флаг неведомой страны,

Где встречные почти не хмурятся,

И где Феллини и Кустурицей

Все зубы заговорены.

Остыл мой дом, пуста постель моя.

Идешь – в толпе глаза бесцельные

Поблескивают, будто ртуть.

На то и жизнь – чтобы не ладиться.

Волна горохового платьица,

Неси меня куда-нибудь.

Неси меня к друзьям на празднество

Или к врагам – какая разница,

Лишь бы дома качались в ряд

И губы – над волною шелковой:
Лишь, оглянувшись, подошел бы ты

Узнать – зачем они горят.

* * *

Давай вернемся напоследок

Туда, где слышен

Сорочий говорок соседок –

Как будто с ближней

Ольхи, где двор засыпан щебнем,

И где вознесся

Под потолок – горой волшебной

Буфет. Вернемся.

Нам выйдет улица навстречу,
Как мы хотели,

Накинув наскоро на плечи

Платок метели

И нас почти не узнавая –

И заметая.

Пустой аквариум трамвая,

Скамья пустая.

Следы, как маленькие рыбы

У твердой лужи.

Ты мой платок развяжешь, либо

Завяжешь туже, -

Ну, да, поток, в который дважды –

Чего уж горше:

Дотронешься – а он бумажный,

К рукам примерзший.

* * *

Как широкий свитер складчатый,

Снег на городе повис.

Кто лежит – свернись калачиком,

Кто идет – остановись.

Хлопья крупные, просторные,
Лица бледных фонарей.

Кто подумал слово вздорное –

Проглоти его скорей,

Кто замыслил дело лютое –

Позабудь его навек:

И сердца, и стены кутает

Шерстяной мохнатый снег –

Не спеша, спокойно, истово.

Ты усни – и я усну.

Не иначе, кто-то выстрадал

Этой ночи тишину.

* * *

Снег идет по озябшим болотам,

Снег идет по остывшим лесам,
У окошка потопчется: кто там?

Не поверит ничьим голосам.

Мимо тяжкой работы и пьянки,

Гулкой улицей, тихим двором

Снег проходит, неузнанный ангел,
Задевая нас мягким крылом.

Так мы глупо, небережно жили,

Промотали впустую века –

Только и заслужили, что шире

Окоема пустые снега.

И ладони, в которые Каин

Прячет мокрые щеки, - тихи.

Снег идет – как грехи отпускает –

Всей земле отпускает грехи.

* * *

Посмотри, как быстро течет неправда

За худыми ребрышками окна,

И течет она, как река Непрядва,
И, глядясь в нее, замерла страна –

Ей на поле заспанном Куликовом

Не с Мамаем встретиться, а с собой.

Посмотри, горизонт в облака закован,

Кроме тесной промоины голубой.

Узкий луч рассвета кровавит воду,

Паутинка дышит в углу стекла.

Неужели нечем купить свободу?

Лошадь фыркает. Тонко поет стрела.

* * *

Вечерами под окнами Блока

Черный ветер окурки метет.

Александр Александрович, плохо!

Дайте хоть постоять у ворот.

Александр Александрович, тяжко!

Не поможет ни сон, ни вино.

В мелкой ряби изогнутой Пряжки

Отражается ваше окно.

Целый век этим улицам снятся

Ночь, ворота, шагов череда –

Окаянные ваши двенадцать

Все никак не придут никуда.

Не страшит их ни мор, ни разруха,

Не собьешь зачарованный шаг:

Из войны до ГУЛАГа – по кругу
На войну – и обратно в ГУЛАГ.

Ни серебряных пуль эта сила

Не боится, ни жарких сердец.

Александр Александрович, милый,
Уведите же их, наконец!

ИЗ ЛЕТОПИСИ

Тонули на баржах, метались в жару под гнойными

Бинтами, громоздили пирамиды костей

На фараоновых стройках, и между войнами

За ситцевыми занавесками делали второпях детей,

Чтобы торжественно посвятить их Танатосу,

Ряженому в пионера, шахтера, лейтенанта НКВД,

Любовь Орлову. Размазанному по атласу

Алым крабом с клешнями, шевелящимися в воде,

Потому что бог смерти – единственный здешний идол,

Не сброшенный в Днепр, с незагаженным алтарем,

Не узнанный. Мальчик, который ищейкам выдал

Отца, и другой, оставшийся во втором

Классе, игравший в лапту и шпионов, жилы

Надорвавший потом в колхозе, и спившийся инженер,

И строчивший доносы дворник, - все только ему служили,

Только к нему спешили – а думали, что к жене,

На работу, гонять в футбол, сигать с парашютных вышек,

Вырезать статью из газеты, покупать эскимо, -

Это он, Танатос, светло улыбаясь, выжег

На каждом лбу незаживающее клеймо.

Да еще свита – сладкий Мелос да неуклюжий Эрос

В черных трусах сатиновых до колен.

Все это кружилось, пелось, пахло потом, куда-то делось –

Только идол не околел.

Притаился в воде и хлебе, в ветке, обросшей каплями,

На изнанке затуманенного стекла.

Кажется, все отдам за песенку Чарли Чаплина,

За живое, как сердцебиение, тра-ла-ла.

* * *

Мы живем на проспектах имени палачей

Среди ржавых труб, расшатанных кирпичей

И глядим, как волки, в заросли кумачей,

Словно там остались залежи калачей.

Проплывают рядом бетонные пустыри

И торговых центров стеклянные пузыри,

Козырьки ларьков. Из серой юдоли сей

Никакой не выведет Моисей.

Мы живем на проспектах имени палачей,

В нашем супе бумажный привкус от их речей.

Мы идем к себе, да никак не найдем ключей.

Как в блокаду, стулья и книги внутри печей,

Мы в чугунных лбах сжигаем ХХ век,
Он горит так долго, что хватит его на всех.

Мы живем на проспектах имени палачей,
Раскрываем рот – и голос у нас ничей,
Зажигаем в комнате лампочку в сто свечей,

А она освещает лес, перегной, ручей.

Утопивши сапог в промоине в том леске,

Вынимаешь – с дырявым черепом на носке.

Бедный Йорик, Юрик, вот он – бежал, упал,

На подушке мха – головы костяной овал,

Через дырочку видно атаку, огонь, оскал

Старшины, колючку, вышку, лесоповал.

И куда ни пойдешь – на запад ли, на восток,

Бедный Юрик, бедный-победный Санек, Витек –

Все тропинки тобой перечеркнуты – поперек.

Есть во фляжке водка, в термосе кипяток:

О тебя споткнувшись, о костяной порог,
У сухого пня с тобой посижу, браток,
Пошепчусь, пошуршу, как сухой листок, -

Пока мне на роток не накинет земля платок.

* * *

Метель на Университетской

Холеной набережной, лед,

Автобус, паренек простецкий

С двумя подружками, народ

В наушниках. Намокшим мелом

Дворец прочерчен. Ты со мной?

Ты здесь? Безжизненное тело

Реки накрыто простыней.

В глазах у города мерцанье,

Ладонь, прижатая ко лбу –

Как будто санки с мертвецами

Проскальзывают сквозь толпу,

Как будто произносишь: «Город» -

И тень ложится под стеной,

А эхо отвечает: «Голод»,

И снова тихо. Ты со мной?

Парады, кабаки, цыганки,

Расстрелы, балерины, спесь.

Вот если бы не эти санки.

Метро, окраина. Ты здесь?

Торговый центр, пивная, пьянка

В парадняке. Подъем. Отбой.

Ты здесь? И точно ли твой ангел

Присматривает за тобой?

* * *

Господи, если есть у Тебя рай,
Ты меня туда, конечно, не забирай
К праведникам прозрачнокрылым,
Сама знаю – не вышла рылом.
А пусти меня на кухню через черный ход
В 41 год,
К Рябинкину Юре,
Чтоб за крестами бумажными ветры дули,
Буду варить ему кашу, класть по ложечке в рот,
И он не умрет.
Каждый день буду варить кашу –
Пшенную, рассыпчатую – а как же,
И когда он поднимет руку, то этот жест
Будет лучшим из Твоих блаженств.
День за днем буду варить кашу –
И о смерти, глядящей в лицо, Юра не скажет.
Буду варить кашу вечером и поутру –
И мама не бросит Юру, спасая его сестру.
И тогда я увижу краешком глаза –
Всеми шпилями сразу
Колосящийся, будто рожь,
Петербург небесный, в котором Ты всех спасешь.

* * *

Кто мусульманкой бабочку назвал,

Тот не жилец уже на этом свете.

С утра одета в чистое, трезва,

Его душа не думает о смерти,

И сон ее тревожен и глубок,

Погашен взгляд, распахнуты ладони,

Она отыщет тихий уголок –

И думает, что скрылась от погони,

Что нипочем ей город-великан

Одышливый – шутнице, озорнице,

Что не за ней по рыжим облакам

Бегут подслеповатые зарницы,

Что черный ворон вьется не над ней

И тормозит не у ее подъезда.

Она уже почти в краю теней,

Но мешкает у входа – как невеста.

Ее не занимает кутерьма

Допросов, протоколов, пересылок,

Она не понимает, где тюрьма

Кончается – и возникает, зыбок,

Пейзаж, где даже отнятый паек

Не важен, и какую яму рыли,

И кто упал, и горизонт поет

И дышит, будто бабочкины крылья.

* * *

Я молю, как жалости и милости,
Франция, твоей земли и жимолости…

О. Мандельштам

Не до жимолости – хоть бы жалости –

Всем, кто в горести и усталости,

Всем, кто в сырости и во тьме,

Всем, кто в сирости и в тюрьме.

Не до жимолости – хоть бы милости –

Всякой малости, всякой живности,

И утопленному щенку,

И избитому пареньку.

Только милости – Бог с ней, с жимолостью –

Как же сделались мы прижимисты:

Набегающую слезу

Зарываем, как клад в лесу.

Нет нам жалости, нет нам милости –

Нашей стылости, нашей вшивости.

Нам поставят железные койки,

Чтобы плакал и молод, и стар,

Лишь в небесном приемном покое,

Где крылатый не спит санитар.

* * *

Юрию Дмитриеву

Вот он, спаситель страны, которой не до спасенья,

Вот поводырь костей, лежащих в грязи весенней,
Плачущих – назови каждую! – ждущих ласки,
Это ль не dansemacabre, русские пляски.

Это ль не житие – тюрьма, клевета, опала:

Нечего различать в шорохе листьев палых

Смутные голоса, контуры тел простертых,

Нечего вызывать канувший остров мертвых.

Вышиты палачи заново на знаменах,

Лучше уж помолчи – нынче не до клейменых,

С рваной ноздрей, дырой круглой в затылке – видишь –

Музыка, пир горой – вот где у них твой Китеж!

Ладно. Горит свеча в мокром лесу над ямой.

Жертвы и палача горючими именами

Воздух пропитан, мох, серые корни, хвоя.

Слово-то – Сандармох – сонное, меховое.

Только б одну сберечь свечку, теряя силы –

Чтоб миллионом свеч вспыхнула вся Россия.

Неба не видно, стен – всё убиенных тени:

Рано еще – с колен.

Надо бы – на колени.

* * *

Снег завесил занавеской тюлевой

Кухонное тусклое окно.

На земле моей, покрытой тюрьмами,

Погляди, по-прежнему темно.

В облаках дымится месяц узенький,

Куст топорщит пухлые бока.

А давай-ка за невинных узников

Мы поднимем к полночи бокал –


Поглядим на стол, на ель колючую,

Выпьем – ты кивнешь, и я кивну,
Хрупкое свое благополучие

Ощутив внезапно, как вину.

Rado Laukar OÜ Solutions