30 сентября 2022  03:26 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 60 март 2020 г.


Крымские узоры



Марина Матвеева


Симферополь

Поэт, прозаик, литературный критик, публицист, редактор, культуртрегер. Публикации в изданиях Крыма Россиикраины, Ближнего и Дальнего зарубежья. В т. ч. международная антология «Новые имена в поэзии» (Москва). Стихи переведены на украинский; английский языки («RemoteSкy» (Канада). Участник фестивалей Крыма, России, Украины, Беларуси, Молдовы; в т.ч. 10-го фестиваля поэзии на Байкале (Иркутск, 2010), поэтического фестиваля «Компрос» (Пермь, 2015), «Славянская лира» (Полоцк, Беларусь, 2015), Международного фестиваля «Первоцвет» (Адыгея, 2017), Международного Фестиваля фантастики 13-й Крымкой «Фанданго» (2019) и др. Победитель международного поэтического конкурса «Серебряный стрелец» (2011).Лауреат международной премии «Литературная вена» (2013) в номинации «Литературная критика». Лауреат премии Южнорусского Союза писателей (Одесса, 2010), медали им. А.П. Чехова от Союза писателей России (Москва, 2011), Пушкинской премии Крыма (2012). Двукратный победитель поэтических боёв ВсеукраинскойРинг-Лиги (2005 и 2011 гг.). Лауреат поэтического конкурса «45-й калибр» (2013-2014), 2-го поэтического конкурса Международнойлитпремии им. Игоря Царёва «Пятая стихия» (2015), творческого фестиваля «БоспорскиеАгоны» (2019). А также ряда региональных конкурсов Крыма и Украины. Член Союза писателей России, Южнорусского Союза писателей. Координатор творческого проекта «Web-притяжение крымской поэзии и Бардовский видеомост». Ведущая Крымской рубрики литературно-философского журнала «Что есть Истина». Участник крымских поэтических групп «Крыманьонцы», «ДжеНиМа», «Фаэты», «Квантовая лирика», «Симфиония», «ГермАфродита». Авторские поэтические сборники: «Светотень» (2003); «Избежность» (2005), «Теорема слова» (2006), «ЭГОистина» (2010), «ТРАНС[крым]ЦИЯ» (2013), «Солнечное дно» (2019). Прозо-поэтическаяфэнтези-феерия «Турозавриада – крымский эпос» (2015). Мифологическая фэнтези-повесть «Асуров рай» (2019)



Из книги «СОЛНЕЧНОЕ ДНО» (2019)


Ох, богатый внутренний мир!


Веками телеса о чём-то спорят

и думают, что души их – весьма.

ОБВМ – ты радость или горе?

Ох, радостное горе! от ума.


Перед тобой вскрываются талмуды,

деревья сами строятся в мосты.

Перед тобой склоняются Иуды,

но «тридцать – каждому!» не выдашь ты,


поскольку их товар тебе не нужен:

своих таких – что ломится подклет…

…А на дворе стоит такая стужа,

как будто уйма миллионов лет


до первого удара кремнем, искру

родившего из человечьих рук…

И хочется обычную сосиску

на пышном Валтасаровом пиру,


и хочется в бомжатнике голодном

обычных соловьиных языков…

ОБВМ, ты делаешь свободным

от тех, которых не было, оков.


И было так: до сердца распахнулся,

чтоб мир впустить – и отпустить – в себя…

Не вороны накаркают: «Рехнулся

Опять и снова – в зубы – голубям,


у голубей – особенные когти,

особенные клювы и клыки…

А на дворе стоит такая копоть,

что сами вспыхивают угольки


ОБВМ! Ты – пламенное море!

Не солнцу умещаться в берега!

…Веками животы с грудями спорят

и думают, что души их, ага.


*** 


Кы-ысь!... Кы-ысь!... 
Ох, и голодаю по тебе… 
Так вцеплюсь, что мозжечок 
брызнет. 
Близь… Близь… 
Прячься ты хоть в замке, хоть в избе – 
в нашей близи самый сок 
жизни. 

Не в глухом лесу, не на ветвях, 
не на Древе Жизни и Познанья – 
я живу в груди твоей – и, ах! – 
иногда мне хочется признанья 
в том, что я не мышца, не сосуд, 
не тупой движняк эритроцитов, 
а твой личный суд, животный суд, 
коим я по горло буду сытой. 

Кы-ысь!... Кы-ысь!... 
Приходи, милёночек, я жду. 
Самый важный провожу 
кастинг. 
Ввысь, ввысь 
голову поднимешь на беду – 
и увидишь вместо звезд – 
пасти!.. 

Не в дурном болоте, не в песках 
и не на погосте, где твой пращур, – 
ты меня найдёшь в своих руках – 
в линиях и холмиках дрожащих. 
Не клади икону под крыльцо – 
у меня и ангел сядет в ступу. 
…Ангел с человеческим лицом, 
на котором все нутро проступит. 

Кы-ысь!... Кы-ысь!... 
«Господи, помилуй и прости…» 
Вместе с маскою идет 
кожа. 
«Брысь! Брысь!..» – 
золотишко в потненькой горсти… 
Только выкуп не возьмет 
Боже. 

Ни позвать меня, ни отогнать. 
Если я пришла, то грех молиться. 
В подворотне прячущийся тать 
покрасивей выбирает лица, 
помоложе и поздоровей 
тело, ну, а я – покраше душки. 
Ты налей мне слёз, налей кровей – 
эти внутривенные пирушки… 

Кы-ысь!... Ить, 
надоело. Можешь улетать. 
Больше плотского в тебе 
нет ведь. 
Сыть! Сыть! 
В кои-то мне веки досыта… 
Вновь вернусь я на свои 
ветви. 


Суженая

(По мотивам «Калевалы»)


Девочка-старушка сидит с подушкой –

ни стоять, ни лечь – ей себя пророчит

северная ночь. Ах, как чутко ушко!

Девочка-старуха взрослеть не хочет.


Он такой один, Вяйнямёйнен мудрый,

что явился в мир стариком косматым.

Видели ли где-то ещё: под утро

народился кто-то с вечерней мантрой?


Айно, не рыдай. Есть тебе замена.

Айно, не топись в моровом болоте.

Девочка-старуха простит измену

мальчику-старинушке – за бесплотье,


за её сердерзость. За руки-гусли.

За её душевную непоправу.

Девочка-старуха взрослеть не пустит

во чертоги моря, в свою дубраву.


То не Сампо глушит мукой и солью,

не Похъёла кажет прекрасным прахом –

девочка-старуха вползает болью

мальчику-старинушке под рубаху.


Твой соперник был молодым и рослым,

но хотел помериться мудрой силой.

Он такой как ты, он и не был взрослым!

Маленький старик, колыбель-могила.


В этом ли раю, где живых не держат,

в этом ли краю, где застыли стрелки,

я того убью, кто не мной повержен, –

чтоб сменять, не глядя, как шкурку белки.


Девочка-звезда небеса разгложет,

девочка-вода заливает кряжи…

Девочка-старуха живёт под кожей,

только вместе с сердцем уснуть приляжет.


Вьюя


Вью я время на веретено, а потом из времени тяну

оно… вслед за ним пойдёт оно, ножкой опираясь на луну.

Вью я время, вью я, вьюга, юг… Рваный стук серебряный в стекло.

Да сенную песенку пою: заходи, мой гость, – себе на зло.

Под полом шуршит твоя печаль. В потолке дрожит твоя тревожь.

Вью я время, раскаляю сталь – будет нож. И меч, и сечь. И ложь.

Заходи, мой гость, – и уходи. Уноси с собой свою зарю.

Вью… Богиня Вья живет в груди – нет ее на небе, говорю.

Вью… И ветры вьют, и птицы вьют колесо рождений и когтей.

Пяденицы-пряденицы пьют белобрагу из своих детей.

Вью, пряду, не ведаю ничто. Просидела десять или лет.

Что ты видишь, гость? Уйдёт винтом в облака мой ненасытный след.

Что ты видишь? Или... что ты шьёшь – этим нитям? Им не отшивать.

Под полом шуршит моя сторожь. В потолке жужжит моя скрывать.

И плевать. И океаном чтоб. Я тебе не рада и не рать.

Вьюя не сдвигается с утроб. Вьюя души – только пожевать.

Вью. Вию. Воюю. Вою. Высь – ты не знаешь, птица али зверь?

Принеси детеныша, учись – как мы с ним врастем к тебе под верь.

Уходи, мой гость. Седа коса. Не шути, мол, это север бел –

там такие все, мол. Я не Вса. К ней иные тропы и предел.

Не тяни, куда тебе ту нить. Нету Пряхов посреди мужей.

Посреди ножей. Отречь, отрить. Время не закончилось уже.

Но ещё пройдёт. Не до конца – до начала. Начала – и ночь…

Под полом шуршит её лица. В потолке кружит ее источь.

Кружит, кружит, кружит и кружит. Как паук, запутывает дивь.

Вьюи – это, может быть, и жить… Может. Ножет...

Снова приходи.


Комугда


В мире есть трое ненасытных:

смерть, пустыня и женщина.

Арабская философия


Кто Комугде не даёт, тот безданно сгинет.

Солнце белое моё, я твоя пустыня!

Паранджа мне не идет, куфия тем паче.

Принеси мне небосвод – расфасуем в пачки.

Их павэсым на вэрблюд – и по каравану.

Кошельки – пещерный люд: не берут нирваной.

Нет бы просто, как балет, сквозь пустыню клином…

Сколько надо было лет, чтоб её покинуть!

Сорок или сорок два – ох, ненасытима!

Сколько надо было вас дляеё интима!

Сколько смерти, рождества… И опять брюхата:

из ложесен – голова, а в зубах граната.

Сколько надо было спин, плёток, нефти, шёлка,

чтоб единственный один истину нашёл там –

да вскричал ей: «Гюльчатай, ой, закрой скорее!

Ты огромна, как Китай бедного еврея,

ты прекрасна, как глаза древних моавитян,

потому я только за, что конец не виден…».

Вот такие, брат, дела под аллахобогом.

Рядом скачет Абдулла на коне трехногом.


Путник


Проносится в лодке по белой реке…

Отмычка от вскрытых небес в кулаке.

И кажется, будто внутри их

рубиновый зарится прииск.


Там боги, как пенку, корундову кровь

снимают с поверхности бурной, что вровь

с краями наполненной чаши,

над солнечным диском кипящей.


У Сурьи забота – серебряный дом

на севере тихом, под хрустким щитом,

где каждое слово, что иней,

вхрусталится в отблеск рубиний.


Хрустит нарисованный путник в горсти.

У Сурьби забота – туда донести

стекляшек (мешочек заштопан)

от детского калейдоскопа.


Ему нарисованный путник сказал:

«Я б север и юг воедино связал,

но странно испытывать душу

во имя невинных игрушек.


Ты дай мне клинок, опаляюще ал, –

я знаю, где вставить его между скал,

чтоб жар его каждое тело

заставил достигнуть предела».


«Зачем тебе это? – ответствовал бог, –

Я строки слагаю, и ты между строк

Моей нарисован поэмы,

Тебя затереть – не дилемма».


«Сотрёшь меня наземь с небесного льда –

вотрётся там в каждое сердце беда,

Истрёшь о себя – ещё хуже…»

«Порву тебя! Вовсе не нужен!»


…И падали тихо, как страхи глухих,

на землю мельчайшие слова клочки –

и мир сотрясало в предстрочье

поэмы, разодранной в клочья…


Проносится в лодке по белой реке…

Душа без предчувствий горит в кулаке…

Вода золотится, как соты.

У Сурьи – другие заботы.


Тетивой…

(По мотивам «Махабхараты»)


Я ударил врага – будто зеркало сердца разбил.

Не рукою ударил – словами. Как будто язык

на мгновение хрупкую душу изъял из глубин,

повертел, рассмотрел – и на место вернул. Не привык


к поеданию тех, кто так туго похож на меня…

Близнецами рождаются ненависти – тетивой…

Я ударил врага – осторожно, как будто отнял

у ребёнка игрушечный лук, чтоб вручить боевой.


«Защищайся!» А он улыбнулся – как будто узнал

мой уДар, что когда-то мне сам подарил невзначай.

Пожелал я увидеть в улыбке тигриный оскал –

чтобы он не почуял свою – тетивою… – печаль…


– Что ты медлишь? Рази! Что уставился? Бей! – и в упор –

ненагладная ненависть – сладким тягучим вином…

Я ударил врага. Я не знаю себя до сих пор.

Он ответил не так, как я думал собою о нём.


Или им о себе. Или нами – о мире вокруг.

Или миром – о нас. Или небом – об этой земле.

Я ударил врага. Он ответил: «Прости меня, друг».

Не словами ответил – стрелой, размыкающей плен.


Я ударил врага. Будто зеркало сердца разбил.

Я ударил врага. Чтоб никто его так не как любил.

Я ударил врага. Надо мною качнулась вода.

Я ударил врага. Я ушёл от него. Навсегда.

"Тетивой" (Марина Матвеева, видео)


***


И уже закрыто-затаено…

И молитва станет темна

Бхагавану Сурье Нараяну

в немоту ночного окна.

Смотрится на жизнь по-хорошему,

смотрится на смерть свысока.

Катится Вселенной горошина

мимо несвятого виска.

А вокруг – святые-рассвятые…

Плачут и поют небеса…

Так легко сбываться проклятиям –

будто сотворять чудеса.

Ходит аватар по околицам,

исцеляет слабых калек, –

только сильных, тех, кто не молится,

оставляя яростный след,

гасит, как лампады. Мгновение –

и в молитве станет темно…

Нужно лишь одно дуновение,

только дуновенье одно…

Всё равно на жизнь – по-хорошему!

Всё равно на смерть – свысока!

…Вот лежит Вселенная брошенно

возле несвятого виска.


***


Исправить – не удалось.

Гранитным были лбы.

Отчаянье сильных – злость.

Не слёзы и не мольбы.


Пусть стонет в крови суккуб,

дурманы в глазах цветут.

Отчаянье сильных – зуб,

вцепившийся в пустоту,


где воет святая волчь

на сломанные мечи.

Отчаянье сильныхмолчь

вот тьме, где их свет кричит.


И вместо травы – столбы –

косить костяной ногой…

Отчаянье сильных – быть!

Не будет пускай – другой.


Росянка


Бессильная встреча. И жарно, и стужно…

И Млечных путей разлетается рой…

Она была хищным цветком Кали-южным,

а он – из Двапары наивный герой.

У «лилии» этой – полсердца на свалке,

другой половине – куски выгрызать

у тех, кто умеет любить из-под палки,

под дулом – и только. …Какие глаза!..

Увидела в фильме – и сразу за книгу:

а что это было? Ползи, партизан,

по строкам «писаний» к саднящему сдвигу:

плевать на идеи! … Какие глаза!..

Их боль – как твоя. О тебе и с тобою.

Уйти переносом из слова «шиза»

на новую строчку – да к новому бою

за что-то живое… Какие глаза!..

Не варится кашка («за маму», «за папу»),

борщ переассолен – привет, паруса!

За жизнь поднебесью давая на лапу,

швырни её кошкам.... Какие глаза!..

Из комнаты выйдешь – ипритовый Бродский.

Умеешь на газ – проверяй тормоза.

…Свирепое мышкинство по-идиотски

всё тянет и тянет его за глаза,

сминая, ломая, почти удушая,

граня под себя – иступилась фреза…

Вселенная стонет: «Я слишком большая!

Я вся не вмещаюсь в Какие глаза!»

«Да что ты, Голахтего? Аль ушибилась?

Тебе я в натуре имею сказать:

не боги горшки обжигают – на милость

нельзя полагаться, имея глаза!»

Была она вечной, и главной, и нужной,

спасительной – встреча! Живая лоза!..

Ну вот, дожевала в тоске Кали-южной

ошмётки Двапары – «Какие глаза» –

и что теперь делать? Других-то не будет…

Я из лесу вышел – был сильный вокзал.

Гляжу: поднимаются медленно люди

в небесные дебри, держась за глаза.

***

Сердце, смотри на него – как без него ты болело,

как, чтоб заметил меня, я себя факелом жгла!

Чувствуешь? – сердце его даже прекрасней, чем тело?

Что ж тебе так тяжело? – ночью неверная мгла?

Т. Аинова


Сердце увидело там, где не рождалось для взгляда.

Сердце учуяло то, чем заполняют провал.

Лёд звон-торосами встал – гонгом «Оннно-тебе-нннадо?»

Год по-весеннему тал. Только одна голова.

Только одна голова. Крыльев не хватит мамаше.

Только одна голова с выводком шустрых сердец.

Каждое хочет срывать клювиком шейки ромашек.

Каждое хочет сбивать тёплый песок в холодец.

Если б хоть знала она, как у которого имя,

чтобы сзывать и скликать, хоть иногда, иногда…

Тонкого коршуна знак. Небо им неисчертимо.

Поздно кого-то искать. Надо кого-то отдать.

Сердце, смотри на него. Ох, и красивая птица!..

Золотом льются глаза, перья иссиня-ножи.

Это не громоотвод, это увод из больницы

смертника. Кажется, за дверью взрывается жизнь.

Только за нею – поля выжжены, вырваны жилы…

Можно привольно летать, да, но всегда через них?

Сердце, смотри, утоляй жажду немыслимой силы

во избежание тех, кто не умеют одни,

если блаженная страсть – нужен ей кто-то из тела

или хотя бы души. Если не гадко душить.

Сердце, смотри на него. Мама уже прилетела,

броситься хочет, как вопль, вся – на иссиня-ножи!

– Мама, уйди, не гори. Я хоть мало и пушисто,
но вырастаю – смотри! – прямо из глаз – из твоих.

Ты не меня подари хищнику с ликом лучистым,

ты не меня подари – нас, непременно, двоих.

…Только одна голова. Сердцы – они разбегутся.

Только одна голова. Ей, только ей принимать.

Каждое хочет слова… Каждое хочет вернуться…

…нет, не смотри на него! Он не выносит ума!


Ролёвка

(посвящение поэзии)


Я стала тобою на четверть, треть…

На две… На тройное сальто.

Ирония… Чтобы не умереть

от вывернутых гештальтов.

Ирония… Глауберова соль.

Цинизменность из-под дыха.

Прости, если можешь. Такая роль,

как ты, не бывает тихой.

Ей в дикое поле – да выйти в крик…

Потухшим вулканом силы

лежит тишина под крестом улик:

вхождение – выносимо.

Подобие может: улыбки рот,

спокойствие, бой, насмешку.

…подобие так же, как ты, умрёт,

в твоей тишине кромешной?..

Отнюдь. Завоюет страну глухих

в стосмысленностей каскады.

Подобие выйдет стрелять в других,

чтоб стрелы их стали градом.

Подобие выйдет стрелять в себя

сквозь солнце на горной круче.

И боги слетят от него, трубя

во все грозовые тучи.

И медью шарахнет в скалу прибой,

железом под ноги ляжет…

Но людям о том, каково – тобой –

оно никогда не скажет.

Оно для других – небосильный страх,

штормящая беззащита…

Распахнутым эхом гореть в горах,

теряя свои ключи там…

Оно ненормально. И это – жизнь!

И это – её коварство!

Родство моё, сила моя, кружи

над миром,

сияй

и царствуй!


***


Белы лебеди метут воронью под стать…

Белену ли на спирту, спорынью хлестать…

То ли небо, то ли лють посинелая...

Из того, кого люблю, Бога делают!

Марш молиться, где стезя вьётся гречески…

Мне теперь любить нельзя человечески.

Только ангелово пасть – древней Башнею.

И страдание, и страсть – в корне – страшное…

Возносись, несмейный Дух, крылья белые…

…если свет уже потух, что тут делаю?..

Что тут делаю? Края раны тошные!

Не отдам его раям и святошникам!

Ни кострам и ни мечам, ни обителям!

Он не станет палачам искупителем!

Этим сахарным устам (хлыст и коновязь!)

кто переписал Устав под иконопись?

Кто назвал его святым – выйди из строю!

Из пожара вынешь ты ярой искрою –

не потир (в зубах держи!), не облатицу, –

ясноглазую, как ЖИЗНЬ, святотатицу!

…Даже если я одна среди этаких,

значит, выпьется до дна (сердце_секта_их)

чаша горькая… Разбить!

В лично-вечный скит

ухожу его любить

человечески.


*** 


Только постарайтесь в странном виде

Не ходить на красный светофор…

В. Высоцкий


Погребальные костры не жгучи – 
холодно душе без естества. 
Я хочу тебя любить и мучить, 
потому что я ещё жива. 

Дошептались песен об «инаком»: 
всё «святое» – жухлая трава. 
Я хочу тебя любить и плакать, 
потому что я ещё жива. 

В красном состоянии на странный 
светофор переведёт молва… 
Здравствуй, милый. Приплыла пиранья. 
Потому что, гадина, жива! 

В Африке ужасно и опасно! 
Не кажи акулам свежих ран! 
В красном состоянии – на красный! – 
проступаем на большой экран 

неба… Ох, истошные пределы, 
канонадою – сердечный ритм! 
Слышишь, не твоё собачье дело: 
«Милая, хорошая, умри!» 

Пере… Стану. Милой и Хорошей. 
Лик. Икона. Аватарка. Смайл. 
То не ты ли задохнёшься: брошен 
в дряхлую корзину чей-то файл? 

Твой ли, мой… Великая удача, 
если восстановимся в правах. 
Я хочу тебя любить и значить, 
потому что я ещё жива! 

…Хочешь, я совсем хорошей стану? 
Без «ещё»? Не фоновая жизнь? 
В странном состоянии – на странный 
свет… Не отпускай меня, держи. 


Ауто


Отвернись от меня хоть на миг, не смотри в глаза.

Это странно: пытаться любить – для другой души.

Для себя не люблю давно, тонкий голос «за»

сохранение сердца кощунственно задушить


всею мощью своей пожелал изощренный дух…

Недуховный какой-то – на всё у него ответ

аутичный: один – это больше, чем сотня двух, –

потому и одна – это я, а с тобою – нет.


Не смотри мне в глаза. Не сверхценно – тебя беречь

и спасать, и удерживать веру в меня твою.

Лишь помыслю об этом – рассудок заводит речь,

что из собственной сонной артерии прану пью.


Хороша, бесконечно блаженна твоя любовь…

Абсолютнее истины, смысла ее ценней,

благодатней самадхи, подвинется даже Бог…

А подвинуть себя – непосильная сила мне.


Ты на кару не тянешь. Ты хуже: епитимья,

Волевейшему из безволий святой урок.

Но бесплодно блаженство твоё – у меня есть я.

Не святому туда, где подвинется даже Бог.


СлОвяне


Системочки мироздания рождаются от безделия,

когда на душе π-здание, и всё на один не делится.

Когда все живое замертво захватано, перелистано,

тогда она и рождается: своя, а не чья-то истина.


– Я знаю, как всё устроено! Не надо мне вашихзнаньицев.

Конечно же, как по-моему: поскольку оригинальная

идея – не для дебиликов. Дебилики любят общее.

Любили-недолюбилили… А всё было так: короче, на,

теория струн – тупятина. Декартова плоскость – бредище.

Эйнштейн – это чисто дятел, на. Души в человеке нет ещё.

Страна у нас – просто задница. Будь я президентом, я б её

Всем юзерам в мордуяндексом. В раю огурец был яблоком…


И кажется: не закроются. И странно, что не расплачутся.

Словяне мои, героевцы, мудрочеры и палачики.

Непризнанный ген Италии. России росинка манная.

Растоптанные сандалии. Платоновые платаны («на...»)

Зарплатовыми заплатами сократинкинесокрытые.

Безрыбье фальшивозлатое, разбитенькоекорытие.


Вне-мание


Оконный переплёт. Эпическая сила!!!

Гроздистая гроза!!! – а мне вот надо в жизнь.

Куда-то дождь идёт… «Куда?» – его спросила.

«А ты куда, – в ответ, – сквозь дрожь мою дрожишь?»


Куда-то вот иду… Из Бхараты в Тавриду,

санскритским тихим bha по русским словесам…

Куда-то вот бегу… По делу ли, для виду –

чтоб было что отдать голодным небесам.


Голодным на слова, на откровенья сниже,

на каменную боль, базальтовую страсть…

…Иду искать тебя – которого не вижу

иначе как внутри не вольного упасть


ходячего столба – из колышков осины,

из капелек – дышать! вдыхать! аha, аha… –

из загнанных коней, оникса-древесины

и странного, себе не равного стиха.


Не равного себе – дуаль... дуэльный вызов!

Двоякодышит грудь, двоякожаждет выть...

Не равного – тебе! Твоею дольней высью

и космосом земным – не накормить живых.


В карман не положить, не выхвастать знакомым:

не супер-секси-френд, не брюли, не меха…

А то, что лишь тобой я выхожу из комы –

и остаюсь дышать… на придыханье… ha


Куда-то вот иду. Из мании в ниманье.

Вне-мание болит – что кислотой в глаза…

…И всё она в трудах... всё отмывает мани

от накипи души слюдистая гроза.


Поклонницы


Тянет дождь небеса, у Вселенной суставы болят.

Ревматичные боги втирают в колени амриту…

Я не знала, что будет так больно тебя разлюблять –

вышивать на осколках, сандаловым маслом разлитых.


Это было взаимно. Хоть ты от меня за парсек,

за десятки веков, миллионы судеб и сражений.

Это было наивно, когда – не совсем человек –

выходила из тела в рассветное небо без тени.


Это было похоже на боль исцеления зла…

До того, как с распахнутым сердцем не вышла на люди.

А потом… и другая, и третья, и сотня пришла –

и сказали: «Мы тоже его, миминяшного, любим!»


Ревновать и скрывать, и чудить, и любить этот сонм –

что же так засаднило тобой, будто жалом, не зная…

Почему кашемировый бархатный шёлковый сон

превратился в кошмар, на котором тебя распинаю?


Почему ты уходишь так стойко – как будто на казнь?

Почему ты уходишь так тихо – травинка не дрогнет…

Даже тело не верит уже в дивноокий соблазн,

а не то что душа – там в какого-то нового бога.


Всё у нас хорошо. Об-общеньем пробита стена.

Это просто поклонницы: няшки, сердечек фонтаны…

Было много скучнее, когда я с тобою одна –

правда, было? Ведь правда? О чём же всем телом так рвано


умоляет душа? Как сурово тебя умирать…

Будто плоть обретает на кровь перемолотый камень.

Вязнет дождь в небесах, слепота грозовых катаракт…

Близорукие боги растерянно шарят руками…


Солнечное дно


Жара, жара… Спасителем приватным,

всеобщим искупителем… Мой друг!

В жару не страшно – быть «неадекватным»,

поскольку все такие же вокруг.


В жару не страшно – абы как одетым,

лохматым, клятым, мятым и больным.

Вам не прознать, поверхности адепты,

как вечность переполнена – иным…


Что вовсе не лучары злого солнца

её ввергают в пропасти нутра

души. И до утра душе неймётся,

и пишется, как зверю, до утра...


И пишется – как зверю! Правду. Матку.

Герой! Любимый! Так тебе растак!

И этому живому отпечатку

смертельности на сахарных устах


не хочется ни видеть и ни слышать

залитый потом и гайном «реал»…

В котором ты сама не чище мыши –

(Какой нас бог такими создавал?!) –


но есть иное – тёмное спасенье.

Но есть иное – солнечное дно…

Пейшы, пейсатель! Это воскресенье

из мертвых – да от жизни нам дано!


Ах, не читают? А не хрен бы с ними!

Плеснули гноем? Фрейд тебе расфрейд?

Пейшы, пейсатель! При твоём-то нимбе –

на это всё… Распахнутых дверей


твоих ночей страшатся только трусы!

И ты – не бойся! Если что, жара

тебя прикроет… Распинай «исуса»

и воскрешай – как зверя – до утра…

Rado Laukar OÜ Solutions