18 мая 2022  15:54 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 60 март 2020 г.


Поэзия



Николай Огарёв


Николай Платонович Огарёв (24 ноября [6 декабря] 1813, Санкт-Петербург — 31 мая [12 июня] 1877, Гринвич) — русский поэт, публицист, революционер, ближайший друг А. И. Герцена.

Елизавета Огарёва, мать

Родился в семье действительного статского советника Платона Богдановича Огарёва (1777—1838) и его супруги Елизаветы Ивановны, урождённой Баскаковой (1784—1815), которая унаследовала от дяди М. Е. Баскакова богатое село Белоомут, пожалованное ему за участие в дворцовом перевороте 1762 года.

Мать скончалась, когда Николаю ещё не было двух лет. Потрясённый отец оставил службу и поселился в родовом имении Старое Акшино Инсарского уезда Пензенской губернии. В 1820 году Огарёвы переехали в Москву, где в возрасте 10 или 11 лет Огарёв познакомился с Сашей Герценом.

В главе «Ник и Воробьёвы горы» своего произведения «Былое и думы» Герцен рассказывает, как в 1827 году на Воробьёвых горах юноши принесли клятву посвятить жизнь борьбе за свободу. В сентябре 1829 Николай Огарёв поступил в Московский университет на правах вольнослушателя и посещал лекции на физико-математическом, словесном и нравственно-политическом отделениях. В 1832 перешёл на нравственно-политическое отделение, которое окончил со степенью «действительного студента». Он был одним из организаторов студенческого кружка политической направленности при Московском университете. В 1832 году по желанию отца поступил на службу в Московский главный архив.

Летом 1833 года за Огарёвым был установлен полицейский надзор, а в ночь на 10 июля 1834 года он был арестован. Благодаря влиятельным родственникам Огарёва выпустили на поруки, но 31 июля арестовали вторично из-за писем, написанных «в конституционном стиле». По приговору 31 марта 1835 года Огарёв был отправлен в ссылку в Пензенскую губернию. В 1835—1839 годы служил, отбывая ссылку, в канцелярии пензенского губернатора.

Герцен и Огарёв в эмиграции

Годы с 1840 по 1846 провёл за границей, слушал курс лекций в Берлинском университете. Наряду с Герценом был желанным гостем в петербургском кружке Белинского.

В 1846 году поселился в своём пензенском имении, где женился на Наталье Алексеевне Тучковой. Брак оказался неудачным: жена изменяла ему и через полгода сбежала за границу с любовником.

В том же году Огарёв освободил крестьян Белоомута (1800 душ) от крепостной зависимости, простил долги и наделил землёй. Пытался завести коммунистическое хозяйствование: построил винокуренный завод и писчебумажную и суконную фабрики, где завёл комунну. На этом он разорился, от миллионного состояния осталось только имение.

В 1850 пензенский губернатор обвинил его в участии в «коммунистической секте», последовал кратковременный арест.

В 1850—1855 гг. Николай Огарёв проживал в своём имении близ села Проломиха Симбирской губернии.

В 1856 Огарёв эмигрировал в Великобританию; жил в Лондоне, где вместе с Герценом возглавил Вольную русскую типографию. Был одним из инициаторов и соредактором еженедельника «Колокол».

Разработал социально-экономическую программу уничтожения крепостного права посредством крестьянской революции. Развил теорию «русского социализма», выдвинутую Герценом. В социалистических воззрениях Огарёва важную роль играли народнические тенденции. Участвовал в создании революционной организации «Земля и воля» (1860—1861), в пропагандистской кампании М. А. Бакунина и С. Г. Нечаева (1869—1870).

Огарёв — автор нескольких поэм и множества стихотворений (в основном романтических). Наиболее известна поэма «Юмор» (первая и вторая части — 1840—1841, третья часть — 1867—1868, опубликована в альманахе «Полярная звезда»). Выступал с публицистическими произведениями (пропагандировал идеи реализма).

В 1865, в связи с переездом из Лондона Вольной русской типографии, Огарёв поселился в Женеве. В 1873 переехал в Лондон, где через 4 года скончался. Его прах был перевезён в Москву 1 марта 1966 г. и ныне покоится на Новодевичьем кладбище.

Мария Львовна Огарёва Дом губернатора, в котором в 1835-1839 гг. жил писатель Н.П.Огарев

В 1836 году Николай Огарёв сблизился с Марией Львовной Рославлевой (ок. 1817 —28.03.1853), дочерью Льва Яковлевича Рославлева и Анны Алексеевны Панчулидзевой. Так как отец девушки разорился, Мария Львовна воспитывалась в доме дяди, губернатора А. А. Панчулидзева. П. В. Анненков писал:

« Марья Львовна … росла и воспитывалась в богатом доме, обедневшем по "непредвиденным обстоятельствам". …Очутившись со скудными средствами и в зависимости от посторонних лиц, она устраняла поползновения общества смотреть на неё горделивым и презрительным обращением с людьми, резким и чересчур иногда откровенным словом. …Огарёв рано заметил оригинальную девушку, скоро сблизился с нею и покончил тем, что женился на ней. Н. П. Огарев в воспоминаниях современников. — М., 1989. — С. 140—141. »


Брак, заключённый в 1838 году, оказался несчастливым. Став женой богатого человека, Мария Львовна посвятила себя светской жизни, разногласия между супругами увеличиваются, а в её жизни появляются другие мужчины. В декабре 1844 года супруги разъехались, Мария Львовна уехала за границу с любовником.

Однако до этого Мария Львовна потребовала от мужа, чтобы на случай его внезапной смерти и возможных имущественных споров с другими наследниками он обеспечил её финансово. Это было оформлено так, будто Огарёв взял у жены взаймы 300 тысяч рублей. Предполагалось, что деньги останутся у Огарева и, пока он жив, Мария Львовна на них претендовать не будет — зато станет получать ежегодно шесть процентов с капитала. Огарёв выполнял это обещание даже после расставания, выплачивая бывшей жене 18.000 ежегодно.

Вскоре Огарёв увлекается Евдокией Васильевной Сухово-Кобылиной (1819—1896), сестрой драматурга А. В. Сухово-Кобылина и писательницы Евгении Тур. Однако, будучи формально женатым человеком, он не смог ей открыться. Евдокия Васильевна узнала о его чувстве лишь после смерти поэта. Ей был посвящён цикл стихов «Buch der Liebe».

В 1849 году Огарёв сближается с дочерью соседа по имению Алексея Алексеевича Тучкова — Натальей (1829—1913). Несмотря на отказ Марии Львовны в разводе и протесты родных, Тучкова поселяется вместе с Николаем Платоновичем. Брак был заключён лишь после смерти от скоротечной чахотки в 1853 году в Париже первой супруги Огарёва (похоронена на Монмартрском кладбище).

Кроме этого, бывшая жена (Мария Львовна), предъявила ему иск на пресловутые 300 тысяч. Она это сделала по совету лучшей подруги, Авдотьи Панаевой. Панаева стала судиться с Огарёвым от лица Марии Львовны. В этом поучаствовал Некрасов: он написал Огарёвой письмо, в котором настоятельно советовал дать доверенность на ведение иска именно Панаевой.

На суде Панаева победила, триста тысяч были истроебованы с Огарёва. У него их не было, и после долгих унизительных переговоров Мария Львовна удовлетворилась имением Огарёва (стоимостью около 200 тысяч). Полностью разорённый Огарёв был вынужден бежать за границу.

Однако за границей Наталья Алексеевна увлеклась лучшим другом Огарева — Александром Герценом, и с 1857 года стала его фактической женой. Хотя все трое продолжали жить вместе, Огарёв, тяжело переживая случившееся, предался алкоголизму и у него возобновились приступы падучей болезни.

После окончательного разрыва с Тучковой Огарёв проявлял признаки чудачества, часто бродил бесцельно по улицам Лондона, в итоге сошёлся с проституткой Мэри Сэтерленд, с которой был знаком 18 лет, стал воспитывать её сына Генри. Жил Огарёв на пенсию, назначенную Герценом, и периодические выплаты от сестры. Он умер на руках у Мэри в Гринвиче после падения в канаву (по официальной версии, во время припадка падучей), из-за которого сломал ногу и повредил спинную кость. По словам современника, за два года до смерти в возрасте 63 лет

он уже был дряхлый старик, с медленною речью, мерцающими воспоминаниями в голове и всё-таки спокойный и равнодушный к лишениям. Он добродушно посмеивался только над своею негодностью к чему бы то ни было и над формой, какую принял конец его жизни.

СТИХИ

ХАНДРА

Бывают дни, когда душа пуста:
Ни мыслей нет, ни чувств, молчат уста,
Равно печаль и радости постылы,
И в теле лень, и двигаться нет силы.
Напрасно ищешь, чем бы ум занять,
Противно видеть, слышать, понимать,
И только бесконечно давит скука,
И кажется, что жить — такая мука!
Куда бежать? чем облегчить бы грудь?
Вот ночи ждёшь — в постель! скорей заснуть!
И хорошо, что стало всё беззвучно...
А сон нейдёт, а тьма томит докучно!

Начало 1840-х

НОЧЬЮ

Опять я видел вас во сне...
Давно объят сердечной ленью —
Я и не ждал, чтоб кроткой тенью,
Мелькнув, явилися вы мне.
Зачем я вызвал образ милый?
Зачем с мучительною силой
Опять бужу в душе моей
Печаль и счастье прошлых дней?
Они теперь мне не отрада,
Они прошли, мне их не надо...
Но слышен, в памяти скользя,
Напев замолкший мне невольно;
Ему внимая, сердцу больно,
А позабыть его нельзя.

1858—1859

ОСЕНЬЮ

Как были хороши порой весенней неги -
И свежесть мягкая зазеленевших трав,
И листьев молодых душистые побеги
По ветвям трепетным проснувшихся дубрав,
И дня роскошное и тёплое сиянье,
И ярких красок нежное слиянье!
Но сердцу ближе вы, осенние отливы,
Когда усталый лес на почву сжатой нивы
Свевает с шёпотом пожолклые листы,
А солнце позднее с пустынной высоты,
Унынья светлого исполнено, взирает...
Так память мирная безмолвно озаряет
И счастье прошлое и прошлые мечты.

1857-1858

СРЕДИ СУХОГО ПОВТОРЕНЬЯ...


Среди сухого повторенья
Ночи́ за днём, за ночью дня —
Замолкших звуков пробужденье
Волнует сладостно меня.

Знакомый голос, милый лепет
И шелест тени дорогой —
В груди рождают прежний трепет
И проблеск страсти прожитой.

Подобно молодой надежде,
Встаёт забытая любовь,
И то, что чувствовалось прежде,
Всё так же чувствуется вновь.

И, странной негой упоенный,
Я узнаю забытый рай...
О! погоди, мой сон блаженный,
Не улетай, не улетай!

В тоске обычного броженья
Смолкает сна минутный бред,
Но долго ласки и томленья
Лежит на сердце мягкий след.

Так, замирая постепенно,
Исполнен счастия и мук, —
Струны внезапно потрясенной
Трепещет долго тихий звук.

1859—1860

К ПОДЪЕЗДУ! — СИЛЬНО ЗА ЗВОНОК РВАНУЛ Я...

К подъезду! — Сильно за звонок рванул я —
Что, дома? — Быстро я взбежал наверх.
Уже её я не видал лет десять;
Как хороша она была тогда!
Вхожу. Но в комнате всё дышит скукой,
И плющ завял, и шторы спущены.
Вот у окна, безмолвно за газетой,
Сидит какой-то толстый господин.
Мы поклонились. Это муж. Как дурен!
Широкое и глупое лицо.

В углу сидит на креслах длинных кто-то,
В подушки утонув. Смотрю — не верю!
Она — вот эта тень полуживая?
А есть ещё прекрасные черты!
Она мне тихо машет: «Подойдите!
Садитесь! рада я вам, старый друг!»
Рука как жёлтый воск, чуть внятен голос,
Взор мутен. Сердце сжалось у меня.
«Меня теперь вы, верно, не узнали...
Да — я больна; но это всё пройдёт:
Весной поеду непременно в Ниццу».
Что отвечать? Нельзя же показать,
Что слёзы хлынули к глазам от сердца,
А слово так и мрёт на языке.
Муж улыбнулся, что я так неловок.
Какую-то я пошлость ей сказал
И вышел. Трудно было оставаться —
Поехал. Мокрый снег мне бил в лицо,
И небо было тускло...

Январь 1842

Наташе

И день и ночь, дитя мое,
Я занят мысленно тобою;
Ищу уныние твое
Рассеять любящей рукою.
Невольно взгляда твоего
Я вспоминаю выраженье
И голос слов твоих, его
Неуловимое значенье:
Я узнавать в тебе привык
И каждой мысли след летучий,
И каждый затаенный крик
Немых скорбей и страсти жгучей
О! дай уныние твое
Рассеять любящей рукою;
Молю тебя, дитя мое,
Не мучься ложною тоскою;
Святыни сердца своего
Не трать в порывах малодушно;
Люби меня, люби его,
Люби светло и простодушно,
Без притязаний, без обид,
Без подозрительности ложной,
Без жала мелких Немезид,
Без яда ревности тревожной.
О! жизнь нам тяжело далась
Довольно было огорчений,
Довольно рушилось у нас
Надежд, и чувств, и убеждений…
Ты наш союз благослови
Любви безоблачным приветом,
Наш вечер мирно оживи
Неугасимо кротким светом,
И пусть остаток наших дней —
Союза нашего достоин —
В живых лучах любви твоей
Пройдет торжественно спокоен!
Так смысл торжественный храня,
Развалины твердыней Рима
В вечернем озаренье дня
Еще живут невозмутимо.

МОЯ МОЛИТВА.

Молю тебя, святое бытие,

Дай силу мне отвергнуть искушенья

Мирских сует; желание мое

Укрыть от бурь порочного волненья

И дух омыть волною очищенья.

Дай силу мне трепещущей рукой

Хоть край поднять немого покрывала,

На истину надетого тобой,

Чтобы душа, смиряясь, созерцала

Величие предвечного начала.

Дай силу мне задуть в душе моей

Огонь себялюбивого желанья,

Любить, как братьев, как себя,- людей,

Любить тебя и все твои создания.-

Я буду тверд под ношею страданья.


Rado Laukar OÜ Solutions