20 мая 2022  10:05 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 60 март 2020 г.


Проза



Иннокентий Анненский


Иннокентий Фёдорович Анненский родился 1 сентября (по старому стилю 20 августа) 1855 года в Омске, где в то время работал его отец, крупный государственный чиновник. В 1860-м семья переехала в Петербург.

Пятилетним ребёнком Анненский перенёс тяжелую болезнь сердца, что отразилось впоследствии не только на его жизни, но и на творчестве. Он учился в нескольких петербургских гимназиях, но болезнь постоянно мешала учёбе. В 1875 году юноше всё же удалось экстерном сдать экзамены за полный гимназический курс, и он поступает на отделение словесности историко-филологического факультета Петербургского университета.

Важную роль в жизни Анненского сыграл старший брат Николай Фёдорович, известный экономист и публицист: у него младший и живёт большей частью, и к сдаче экзаменов экстерном готовится с его помощью. Советы не печататься до 30 лет, давать стихам годами «вылёживаться» – станут законами для Иннокентия Федоровича до конца жизни.

В университете Анненский специализировался по античной литературе и овладел четырнадцатью языками, в том числе санскритом и древнееврейским. Окончил университет в 1879 году со званием кандидата – оно присваивалось выпускникам, дипломные сочинения которых представляли особую научную ценность.

В 1877 году Анненский страстно влюбляется в Надежду Валентиновну Хмара-Барщевскую, вдову с двумя детьми, которая была четырнадцатью годами старше него. По окончании университета он женится на ней. В 1880 году у них родился сын Валентин.

Жизнь Анненского отныне связана с педагогическим трудом. С 1879-го по 1890-й он преподает латынь и греческий в петербургских гимназиях, читает лекции по теории словесности на Высших женских (Бестужевских) курсах. Стремясь обеспечить семью, молодой преподаватель ведёт в гимназии до 56 уроков в неделю, что и совсем здоровому человеку не под силу.

В 1891 году он был назначен на пост директора киевской гимназической Коллегии; в дальнейшем директорствует в 8-й петербургской гимназии (1893 – 1896) и Николаевской гимназии в Царском Селе (1896 – 1906). Чрезмерная мягкость, проявленная им, по мнению начальства, в тревожное время 1905 – 1906 годов была причиной его удаления от этой должности: он переведён в Санкт-Петербург окружным инспектором и остаётся им до 1909 года, когда незадолго до своей смерти выходит в отставку.

С 1881 года начинают публиковаться статьи Анненского по педагогическим проблемам. В них он высказывал свои взгляды на «гуманное образование», которое должно развивать в ученике ум и фантазию, утверждал первостепенную роль родной речи в воспитании. Как педагог он оказал благотворное влияние на целую плеяду русских поэтов. Многие из них были лично знакомы с Анненским, поскольку учились в его гимназии; среди них и Гумилёв, который сделал первые шаги в поэзии именно под его руководством.

Ещё в Киеве возник грандиозный замысел Анненского – перевести на русский язык все 19 трагедий Еврипида. Переводы по мере завершения публиковались с предисловиями-истолкованиями в «Журнале Министерства народного просвещения» и вышли посмертно в четырёх томах (1916–1917). С этой огромной работой связаны и собственные драматические произведения Анненского: «Меланиппа-философ» (1901), «Царь Иксион» (1902), «Лаодамия» (1906) «Фамира-кифарэд» (1906).

Занимался Анненский также и поэтическими переводами французских классиков – Бодлера, Малларме, Леконта де Лиля, Рембо, Верлена.


Всё это время он продолжает писать стихи и в 1904 году решается, наконец, их опубликовать. Сборник «Тихие песни» выходит под псевдонимом «Ник. Т-о». Псевдоним этот имел двойной смысл: буквы были взяты из имени Иннокентий, а «никто» – так назвался Одиссей, когда попал в пещеру Полифема.

Символисты (Блок, Брюсов) отнеслись к сборнику более чем сдержанно. Но Анненский и не рассчитывал на успех и понимание, признавался, что работает для будущего. После издания почти не замеченных «Тихих песен» он пишет, оттачивая свою чуждую всем стандартам критическую прозу, ряд оригинальных по мысли и слогу статей о Гоголе, Достоевском, Тургеневе, Чехове. Статьи были собраны в «Книге отражений» (1906); критика и публика встретили их с безразличием и недоумением. В 1909 году выходит вторая «Книга отражений», включающая, помимо статей о русской классике, исследования творчества Гейне, Ибсена, образов Гамлета и Иуды.

В том же году С. Маковский приглашает Анненского в открывающийся журнал «Аполлон» как поэта и критика-редактора. В первом номере журнала публикуются стихи Анненского и начало его программной статьи «О современном лиризме». Статья вызвала обиду и раздражение у ряда поэтов и повлияла на добрые отношения с Маковским; публикация цикла стихотворений для второго номера была отложена на неопределённый срок.

Перенапряжение в работе и болезненные переживания приводят к резкому обострению сердечной болезни. 11 декабря (по старому стилю 30 ноября) 1909 года Анненский скоропостижно скончался на ступеньках Царскосельского (Витебского) вокзала.

Вторая книга его лирики, названная «Кипарисовый ларец», была опубликована посмертно в 1910 году. О ней весьма уважительно отозвались Волошин, Гумилёв, Вячеслав Иванов, Брюсов.

Общепризнанно, что поэзия Анненского оказала сильное влияние на творчество акмеистов, которые объявили поэта своим духовным учителем.

СТИХИ


Canzone

Если б вдруг ожила небылица,

На окно я поставлю свечу,

Приходи... Мы не будем делиться,

Всё отдать тебе счастье хочу!

Ты придешь и на голос печали,

Потому что светла и нежна,

Потому что тебя обещали

Мне когда-то сирень и луна.

Но... бывают такие минуты,

Когда страшно и пусто в груди...

Я тяжел — и немой и согнутый...

Я хочу быть один... уходи!

Decrescendo

Из тучи с тучей в безумном споре

Родится шквал,-

Под ним зыбучий в пустынном море

Вскипает вал.

Он полон страсти, он мчится гневный,

Грозя брегам.

А вслед из пастей за ним стозевный

И рев и гам...

То, как железный, он канет в бездны

И роет муть,

То, бык могучий, нацелит тучи

Хвостом хлестнуть...

Но ближе... ближе, и вал уж ниже,

Не стало сил,

К ладье воздушной хребет послушный

Он наклонил...

И вот чуть плещет, кружа осадок,

А гнев иссяк...

Песок так мягок, припек так гладок:

Плесни - и ляг!

Ego

Я — слабый сын больного поколенья

И не пойду искать альпийских роз,

Ни ропот волн, ни рокот ранних гроз

Мне не дадут отрадного волненья.

Но милы мне на розовом стекле

Алмазные и плачущие горы,

Букеты роз увядших на столе

И пламени вечернего узоры.

Когда же сном объята голова,

Читаю грез я повесть небылую,

Сгоревших книг забытые слова

В туманном сне я трепетно целую.

Ich grolle nicht *

(Из Гейне)

Я всё простил: простить достало сил,

Ты больше не моя, но я простил.

Он для других, алмазный этот свет,

В твоей душе ни точки светлой нет.

Не возражай! Я был с тобой во сне;

Там ночь росла в сердечной глубине,

И жадный змей всё к сердцу припадал...

Ты мучишься... я знаю... я видал...

_____

* я не сержусь (нем.)

Nocturno

Другу моему С.К.Буличу

Тёмную выбери ночь и в поле, безлюдном и голом

В сумрак седой окунись... пусть ветер, провеяв, утихнет,

Пусть в небе холодном звёзды, мигая, задремлют...

Сердцу скажи, чтоб ударов оно не считало...

Шаг задержи и прислушайся! Ты не один... Точно крылья

Птицы, намокшие тяжко, плывут средь тумана.

Слушай... это летит хищная, властная птица,

В р е м я ту птицу зовут, и на крыльях у ней твоя сила,

Радости сон мимолётный, надежд золотые лохмотья...

Nox vitae

Отрадна тень, пока крушин

Вливает кровь в хлороз жасмина...

Но... ветер... клены... шум вершин

С упреком давнего помина...

Но... в блекло-призрачной луне

Воздушно-черный стан растений,

И вы, на мрачной белизне

Ветвей тоскующие тени!

Как странно слиты сад и твердь

Своим безмолвием суровым,

Как ночь напоминает смерть

Всем, даже выцветшим Покровом.

А все ведь только что сейчас

Лазурно было здесь, что нужды?

О тени, я не знаю вас,

Вы так глубоко сердцу чужды.

Неужто ж точно, боже мой,

Я здесь любил, я здесь был молод,

И дальше некуда?.. Домой

Пришел я в этот лунный холод?

Pace

Статуя мира

Меж золоченых бань и обелисков славы

Есть дева белая, а вкруг густые травы.

Не тешит тирс ее, она не бьет в тимпан,

И беломраморный ее не любит Пан,

Одни туманы к ней холодные ласкались,

И раны черные от влажных губ остались.

Но дева красотой по-прежнему горда,

И трав вокруг нее не косят никогда.

Но знаю почему — богини изваянье

Над сердцем сладкое имеет обаянье...

Люблю обиду в ней, ее ужасный нос,

И ноги сжатые, и грубый узел кос.

Особенно, когда холодный дождик сеет,

И нагота ее беспомощно белеет...

О, дайте вечность мне,— и вечность я отдам

За равнодушие к обидам и годам.

Traumerei

Сливались ли это тени,

Только тени в лунной ночи мая?

Это блики или цветы сирени

Там белели, на колени

Ниспадая?

Наяву ль и тебя ль безумно

И бездумно

Я любил в томных тенях мая?

Припадая к цветам сирени

Лунной ночью, лунной ночью мая,

Я твои ль целовал колени,

Разжимая их и сжимая,

В томных тенях, в томных тенях мая?

Или сад был одно мечтанье

Лунной ночи, лунной ночи мая?

Или сам я лишь тень немая?

Иль и ты лишь мое страданье,

Дорогая,

Оттого, что нам нет свиданья

Лунной ночью, лунной ночью мая...

Villa nazionale

Смычка заслушавшись, тоскливо

Волна горит, а луч померк,-

И в тени душные залива

Вот-вот ворвется фейерверк.

Но в мутном чаяньи испуга,

В истоме прерванного сна,

Не угадать Царице юга

Тот миг шальной, когда она

Развяжет, разоймет, расщиплет

Золотоцветный свой букет

И звезды робкие рассыплет

Огнями дерзкими ракет.

* Villa Nazionale - парк в Неаполе.

Упоминается в одной из записных

книжек поэта во время путешествия

по Италии.

Август

Еще горят лучи под сводами дорог,

Но там, между ветвей, все глуше и немее:

Так улыбается бледнеющий игрок,

Ударов жребия считать уже не смея.

Уж день за шторами. С туманом по земле

Влекутся медленно унылые призывы...

А с ним всё душный пир, дробится в хрустале

Еще вчерашний блеск, и только астры живы...

Иль это - шествие белеет сквозь листы?

И там огни дрожат под матовой короной,

Дрожат и говорят: «А ты? Когда же ты?» -

На медном языке истомы похоронной...

Игру ли кончили, гробница ль уплыла,

Но проясняются на сердце впечатленья;

О, как я понял вас: и вкрадчивость тепла,

И роскошь цветников, где проступает тленье...

Агония

Над гаснущим в томительном бреду

Не надо слов – их гул нестроен;

Немного музыки – и тихо я уйду

Туда – где человек спокоен.

Все чары музыки, вся нега оттого,

Что цепи для неё лишь нити;

Баюкайте печаль, но ничего

Печали вы не говорите.

Довольно слов – я им устал внимать,

Распытывать, их чисты ль цели:

Я не хочу того, что надо понимать,

Мне надо, чтобы звуки пели...

Мелодии, чтоб из одной волны

Лились и пенились другие...

Чтоб в агонию убегали сны,

Несла в могилу агония...

Над гаснущим в томительном плену

Не надо слов, – их гул нестроен,

Но если я под музыку усну,

Я знаю: будет сон спокоен.

Найдите няню старую мою:

У ней пасти стада ещё есть силы;

Вы передайте ей каприз мой на краю

Моей зияющей могилы.

Пускай она меня потешит, спев

Ту песню, что давно певала;

Мне сердце трогает простой её напев,

Хоть там и пенья мало.

О, вы её отыщете – живуч

Тот род людей, что жнёт и сеет,

А я из тех, кого и солнца луч

Уж к сорока годам не греет.

Вы нас оставите... Былое оживёт,

Презрев туманную разлуку,

Дрожащим голосом она мне запоёт,

На влажный лоб положит тихо руку...

Ведь может быть: из всех она одна

Меня действительно любила...

И будет вновь душа унесена

К брегам, что утро золотило.

Чтоб, как лампаде, сердцу догореть,

Иль, как часам, остановиться,

Чтобы я мог так просто умереть,

Как человек на свет родится.

Над гаснущим в томительном бреду

Не надо слов – их гул нестроен;

Немного музыки – и я уйду

Туда – где человек спокоен.

1907

Аметисты

Когда, сжигая синеву,

Багряный день растет неистов,

Как часто сумрок я зову,

Холодный сумрак аметистов.

И чтоб не знойные лучи

Сжигали грани аметиста,

А лишь мерцание свечи

Лилось там жидко и огнисто.

И, лиловея и дробясь,

Чтоб уверяло там сиянье,

Что где-то есть не наша с в я з ь,

А лучезарное с л и я н ь е...

Аромат лилеи мне тяжел

Аромат лилеи мне тяжел,

Потому что в нем таится тленье...

Лучше смол дыханье, синих смол,

Только пить его без разделенья...

Оттолкнув соблазны красоты,

Я влюблюсь в ее миражи в дыме...

И огней нетленные цветы

Я один увижу голубыми...

Бабочка газа

Скажите, что сталось со мной?

Что сердце так жарко забилось?

Какое безумье волной

Сквозь камень привычки пробилось?

В нем сила иль мука моя,

В волненьи не чувствую сразу:

С мерцающих строк бытия

Ловлю я забытую фразу...

Фонарь свой не водит ли тать

По скопищу литер унылых?

Мне фразы нельзя не читать,

Но к ней я вернуться не в силах...

Не вспыхнуть ей было невмочь,

Но мрак она только тревожит:

Так бабочка газа всю ночь

Дрожит, а сорваться не может...

Баллада

Н.С. Гумилеву

День, был ранний и молочно-парный,

Скоро в путь, поклажу прикрутили...

На шоссе перед запряжкой парной

Фонари, мигая, закоптили.

Позади лишь вымершая дача...

Желтая и скользкая... С балкона

Холст повис, ненужный там... но спешно,

Оборвав, сломали георгины.

«Во блаженном...» И качнулись клячи!

Маскарад печалей их измаял...

Желтый пес у разоренной дачи

Бил хвостом по ельнику и лаял..

Но сейчас же, вытянувши лапы,

На песке разлегся, как в постели...

Только мы, как сняли в страхе шляпы -

Так надеть их больше и не смели.

...Будь ты проклята, левкоем и фенолом

Равнодушно дышащая Дама!

Захочу - так сам тобой я буду...

- «Захоти, попробуй!» -шепчет Дама.

Без конца и без начала

(Колыбельная)

Изба. Тараканы. Ночь. Керосинка чадит.

Баба над зыбкой борется со сном.

Баю-баюшки-баю,

Баю деточку мою!

Полюбился нам буркот,

Что буркотик, серый кот...

Как вечор на речку шла,

Ночевать его звала.

«Ходи, Васька, ночевать,

Колыбель со мной качать!»

. . . . . . . . . . . . . . . .

Выйду, стану в ворота,

Встрену серого кота...

Ба-ай, ба-ай, бай-баю,

Баю милую мою...

. . . . . . . . . . . . . .

Я для того для дружка

Нацедила молока...

Кот латушку облизал,

Облизавши, отказал.

. . . . . . . . . . . . .

Отказался напрямик:

(Будешь спать ты, баловник?)

«Вашей службы не берусь:

У меня над губой ус.

Не иначе, как в избе

Тараканов перебей.

Тараканы ваши злы.

Съели в избе вам углы.

Как бы после тех углов

Да не съели мне усов».

. . . . . . . . . . . . . .

Баю-баю, баю-бай,

Поскорее засыпай.

. . . . . . . . . . . . . .

Я кота за те слова

Коромыслом оплела...

Коромыслом по губы:

«Не порочь моей избы.

Молока было, не пить,

Чем гак подло поступить?»

(Сердито.)

Долго ж эта маета?

Кликну черного кота...

Черный кот-то с печки шасть,-

Он ужо тебе задасть...

Вынимает, ребенка из зыбки и закачивает.

(Тише.)

А ты, котик, не блуди,

Приходи к белой груди.

(Еще тише.)

Не один ты приходи,

Сон-дрему с собой веди...

(Сладко зевая.)

А я дитю перевью,

А кота за верею.

Продует положить ребенка. Тот начинает кричать.

(Гневно.)

Расстрели тебя, пострел,

Ай ты нынче очумел?

. . . . . . . . . . . . . .

Тщетно борется с одолевающим сном.

Баю-баюшки-баю...

Баю-баюшки-баю...

. . . . . . . . . . . .

Безмолвие

(Тринадцать строк)

Безмолвие – это душа вещей,

Которым тайна их исконная священна,

Оно бежит от золота лучей,

Но розы вечера зовут его из плена;

С ним злоба и тоска безумная забвенна,

Оно бальзам моих мучительных ночей,

Безмолвие – это душа вещей,

Которым тайна их исконная священна.

Пускай роз вечера живые горячей, –

Ему милей приют дубравы сокровенной,

Где спутница печальная ночей

Подолгу сторожит природы сон священный…

Безмолвие – это душа вещей.

Бесконечность

Девиз Таинственной похож

На опрокинутое 8:

Она – отраднейшая ложь

Из всех, что мы в сознанье носим.

В кругу эмалевых минут

Её свершаются обеты,

А в сумрак звёздами блеснут

Иль ветром полночи пропеты.

Но где светил погасших лик

Остановил для нас теченье,

Там Бесконечность – только миг,

Дробимый молнией мученья.

Бессонница ребенка

От душной копоти земли

Погасла точка огневая,

И плавно тени потекли,

Контуры странные сливая.

И знал, что спать я не могу:

Пока уста мои молились,

Те, неотвязные, в мозгу

Опять слова зашевелились.

И я лежал, а тени шли,

Наверно зная и скрывая,

Как гриб выходит из земли

И ходит стрелка часовая.

Бессонные ночи

Какой кошмар! Всё та же повесть...

И кто, злодей, ее снизал?

Опять там не пускали совесть

На зеркала вощеных зал...

Опять там улыбались язве

И гоготали, славя злость...

Христа не распинали разве,

И то затем, что не пришлось...

Опять там каверзный вопросик

Спускали с плеч, не вороша.

И всё там было — злобность мосек

И пустодушье чинуша.

Но лжи и лести отдал дань я.

Бьет пять часов — пора домой;

И наг, и тесен угол мой...

Но до свиданья, до свиданья!

Так хорошо побыть без слов;

Когда до капли оцет допит...

Цикада жадная часов,

Зачем твой бег меня торопит?

Всё знаю — ты права опять,

Права, без устали токуя...

Но прав и я,— и дай мне спать,

Пока во сне еще не лгу я.

Библиотека

Я приходил туда, как в заповедный лес:

Тринадцать старых ламп, железных и овальных,

Там проливали блеск мерцаний погребальных

На вековую пыль забвенья и чудес.

Тревоги тайные мой бедный ум гвоздили,

Казалось, целый мир заснул иль опустел;

Там стали креслами тринадцать мёртвых тел.

Тринадцать жёлтых лиц со стен за мной следили.

Оттуда, помню, раз в оконный переплёт

Я видел лешего причудливый полёт,

Он извивался весь в усильях бесполезных:

И содрогнулась мысль, почуяв тяжкий плен, –

И пробили часы тринадцать раз железных

Средь запустения проклятых этих стен.

Братские могилы

Волны тяжки и свинцовы,

Кажет темным белый камень,

И кует земле оковы

Позабытый небом пламень.

Облака повисли с высей,

Помутнелы — ослабелы,

Точно кисти в кипарисе

Над могилой сизо-белы.

Воздух мягкий, но без силы,

Ели, мшистые каменья...

Это — братские могилы,

И полней уж нет забвенья.

Бронзовый поэт

На синем куполе белеют облака,

И четко ввысь ушли кудрявые вершины,

Но пыль уж светится, а тени стали длинны,

И к сердцу призраки плывут издалека.

Не знаю, повесть ли была так коротка,

Иль я не дочитал последней половины?..

На бледном куполе погасли облака,

И ночь уже идет сквозь черные вершины...

И стали - и скамья и человек на ней

В недвижном сумраке тяжеле и страшней.

Не шевелись - сейчас гвоздики засверкают,

Воздушные кусты сольются и растают,

И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет,

С подставки на траву росистую спрыгнёт.

Буддийская месса в Париже

Ф.Фр. Зелинскому

1

Колонны, желтыми увитые шелками,

И платья рёсhе и mauve в немного яркой раме

Среди струистых смол и лепета звонков,

И ритмы странные тысячелетних слов,

Слегка смягченные в осенней позолоте,-

Вы в памяти моей сегодня оживете.

2

Священнодействовал базальтовый монгол,

И таял медленно таинственный глагол

В капризно созданном среди музея храме,

Чтоб дамы черными играли веерами

И, тайне чуждые, как свежий их ирис,

Лишь переводчикам внимали строго мисс.

3

Мой взор рассеянный шелков ласкали пятна,

Мне в таинстве была лишь музыка понятна,

Но тем внимательней созвучья я ловил,

Я ритмами дышал, как волнами кадил,

И было стыдно мне пособий бледной прозы

Для той мистической и музыкальной грезы.

4

Обедня кончилась, и сразу ожил зал,

Монгол с улыбкою цветы нам раздавал,

И, экзотичные вдыхая ароматы,

Спешили к выходу певцы и дипломаты,

И дамы, бережно поддерживая трен,-

Чтоб слушать вечером Маскотту иль Кармен.

5

А в воздухе жила непонятная фраза,

Рожденная душой в мучении экстаза,

Чтоб чистые сердца в ней пили благодать...

И странно было мне, и жутко увидать,

Как над улыбками спускалися вуали

И пальцы нежные цветы богов роняли.

Будильник

Обручена рассвету

Печаль ее рулад...

Как я игрушку эту

Не слушать был бы рад...

Пусть завтра будет та же

Она, что и вчера...

Сперва хоть громче, глаже

Идет ее игра.

Но вот, уж не читая

Давно постылых нот,

Гребенка золотая

Звенит, а не поет...

Цепляясь за гвоздочки,

Весь из бессвязных фраз,

Напрасно ищет точки

Томительный рассказ,

О чьем-то недоборе

Косноязычный бред...

Докучный лепет горя

Ненаступивших лет,

Где нет ни слез разлуки,

Ни стылости небес,

Где сердце - счетчик муки,

Машинка для чудес...

И скучно разминая

Пружину полчаса,

Где прячется смешная

И лишняя Краса.

В ароматном краю в этот день голубой...

В ароматном краю в этот день голубой

Песня близко: и дразнит, и вьется;

Но о том не спою, что мне шепчет прибой,

Что вокруг и цветет, и смеется.

Я не трону весны — я цветы берегу,

Мотылькам сберегаю их пыль я,

Миг покоя волны на морском берегу

И ладьям их далекие крылья.

А еще потому, что в сияньи сильней

И люблю я сильнее в разлуке

Полусвет-полутьму наших северных дней,

Недосказанность песни и муки...

В вагоне

Довольно дел, довольно слов,

Побудем молча, без улыбок,

Снежит из низких облаков,

А горний свет уныл и зыбок.

В непостижимой им борьбе

Мятутся черные ракиты.

«До завтра,- говорю тебе,-

Сегодня мы с тобою квиты».

Хочу, не грезя, не моля,

Пускай безмерно виноватый,

Глядеть на белые поля

Через стекло с налипшей ватой.

А ты красуйся, ты - гори...

Ты уверяй, что ты простила,

Гори полоской той зари,

Вокруг которой все застыло.

В волшебную призму

Хрусталь мой волшебен трикраты.

Под первым устоем ребра –

Там руки с мученьем разжаты,

Раскидано пламя костра.

Но вновь не увидишь костёр ты,

Едва передвинешь устой –

Там бледные руки простёрты

И мрак обнимают пустой.

Нажмёшь ли устой ты последний –

Ни сжатых, ни рознятых рук,

Но радуги нету победней,

Чем радуга конченных мук!..

В дороге

Перестал холодный дождь,

Сизый пар по небу вьется,

Но на пятна нив и рощ

Точно блеск молочный льется.

В этом чаяньи утра

И предчувствии мороза

Как у черного костра

Мертвы линии обоза!

Жеребячий дробный бег,

Пробы первых свистов птичьих

И кошмары снов мужичьих

Под рогожами телег.

Тошно сердцу моему

От одних намеков шума:

Всё бы молча в полутьму

Уводила думу дума.

Не сошла и тень с земли,

Уж в дыму овины тонут,

И с бадьями журавли,

Выпрямляясь, тихо стонут.

Дед идет с сумой и бос,

Нищета заводит повесть:

О, мучительный вопрос!

Наша совесть... Наша совесть..

* По автографу под загл. «На рассвете»,

с зачеркнутым загл. «Когда закроешь

глаза». Вар. ст. 1: «Рассветает. Будет

дождь.»

В зацветающих сиренях

Покуда душный день томится, догорая,

Не отрывая глаз от розового края...

Побудь со мной грустна, побудь со мной одна:

Я не допил ещё тоски твоей до дна...

Мне надо струн твоих: они дрожат печальней

И слаще, чем листы на той берёзе дальней...

Чего боишься ты? Я призрак, я ничей...

О, не вноси ко мне пылающих свечей...

Я знаю: бабочки дрожащими крылами

Не в силах потушить мучительное пламя,

И знаю, кем огонь тот траурный раздут,

С которого они, сожжённые, падут...

Мне страшно, что с огнём не спят воспоминанья,

И мёртвых бабочек мне страшно трепетанье.

В марте

Позабудь соловья на душистых цветах,

Только утро любви не забудь!

Да ожившей земли в неоживших листах

Ярко-чёрную грудь!

Меж лохмотьев рубашки своей снеговой

Только раз и желала она –

Только раз напоил её март огневой,

Да пьянее вина!

Только раз оторвать от разбухшей земли

Не могли мы завистливых глаз,

Только раз мы холодные руки сплели

И, дрожа, поскорее из сада ушли...

Только раз... в этот раз...

В небе ли меркнет звезда...

В небе ли меркнет звезда,

Пытка ль земная все длится;

Я не молюсь никогда,

Я не умею молиться.

Время погасит звезду,

Пытку ж и так одолеем...

Если я в церковь иду,

Там становлюсь с фарисеем.

С ним упадаю я нем,

С ним и воспряну, ликуя...

Только во мне-то зачем

Мытарь мятется, тоскуя?..

В открытые окна

Бывает час в преддверьи сна,

Когда беседа умолкает,

Нас тянет сердца глубина,

А голос собственный пугает,

И в нарастающей тени

Через отворенные окна,

Как жерла, светятся одни,

Свиваясь, рыжие волокна.

Не Скуки ль там Циклоп залег,

От золотого зноя хмелен,

Что, розовея, уголек

В закрытый глаз его нацелен?

* По автографу под загл. «Летним вечером»,

с зачеркнутым загл. «Огонек папиросы».

Ванька-ключник в тюрьме

Крутясь-мутясь да сбилися

Желты пески с волной,

Часочек мы любилися,

Да с мужнею женой.

Ой, цветики садовые,

Да некому полить!

Ой, прянички медовые!

Да с кем же вас делить?

А уж на что уважены:

Проси - не улечу,

У стеночки посажены,

Да не плечо к плечу.

Цепочечку позванивать

Продели у ноги,

Позванивать, подманивать:

«А ну-тка, убеги!»

А мимо птицей мычется

Злодей - моя тоска...

Такая-то добытчица,

Да не найти крюка?!

Вербная неделя

В. П. Xмара-Барщевскому

В желтый сумрак мертвого апреля,

Попрощавшись с звездною пустыней,

Уплывала Вербная неделя

На последней, на погиблой снежной льдине;

Уплывала в дымаx благовонныx,

В замираньи звонов поxоронныx,

От икон с глубокими глазами

И от Лазарей, забытыx в черной яме.

Стал высоко белый месяц на ущербе,

И за всеx, чья жизнь невозвратима,

Плыли жаркие слезы по вербе

На румяные щеки xерувима.

Весенний романс

Еще не царствует река,

Но синий лед она уж топит;

Еще не тают облака,

Но снежный кубок солнцем допит.

Через притворенную дверь

Ты сердце шелестом тревожишь...

Еще не любишь ты, но верь:

Не полюбить уже не можешь...

Весна

В жидкой заросли парка береза жила,

И черна, и суха, как унылость...

В майский полдень там девушка шляпу сняла,

И коса у нее распустилась.

Ее милый дорезал узорную вязь,

И на ветку березы, смеясь,

Он цветистую шляпу надел.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Это май подглядел

И дивился с своей голубой высоты,

Как на мертвой березе и ярки цветы...

Ветер

Люблю его, когда, сердит,

Он поле ржи задернет флёром

Иль нежным лётом бороздит

Волну по розовым озерам;

Когда грозит он кораблю

И паруса свивает в жгутья;

И шум зеленый я люблю,

И облаков люблю лоскутья...

Но мне милей в глуши садов

Тот ветер теплый и игривый,

Что хлещет жгучею крапивой

По шапкам розовым дедов*.

* Дед, деды - репейник, чертополох.

Впечатление

(Из Артюра Рембо)

Один из голубых и мягких вечеров...

Стебли колючие и нежный шелк тропинки,

И свежесть ранняя на бархате ковров,

И ночи первые на волосах росинки.

Ни мысли в голове, ни слова с губ немых,

Но сердце любит всех, всех в мире без изъятья,

И сладко в сумерках бродить мне голубых,

И ночь меня зовет, как женщина в объятья...

Второй мучительный сонет

Не мастер Тира иль Багдата,

Лишь девы нежные персты

Сумели вырезать когда-то

Лилеи нежные листы,-

С тех пор в отраве аромата

Живут, таинственно слиты,

Обетованье и утрата

Неразделенной красоты,

Живут любовью без забвенья

Незаполнимые мгновенья...

И если чуткий сон аллей

Встревожит месяц сребролукий,

Всю ночь потом уста лилей

Там дышат ладаном разлуки.

Второй фортепьянный сонет

Над ризой белою, как уголь волоса,

Рядами стройными невольницы плясали,

Без слов кристальные сливались голоса,

И кастаньетами их пальцы потрясали...

Горели синие над ними небеса,

И осы жадные плясуний донимали,

Но слез не выжали им муки из эмали,

Неопалимою сияла их краса.

На страсти, на призыв, на трепет вдохновенья

Браслетов золотых звучали мерно звенья,

Но, непонятною не трогаясь мольбой,

Своим властителям лишь улыбались девы,

И с пляской чуткою, под чашей голубой,

Их равнодушные сливалися напевы.

Гармония

В тумане волн и брызги серебра,

И стертые эмалевые краски...

Я так люблю осенние утра

За нежную невозвратимость ласки!

И пену я люблю .на берегу,

Когда она белеет беспокойно...

Я жадно здесь, покуда небо знойно,

Остаток дней туманных берегу.

А где-то там мятутся средь огня

Такие ж я, без счета и названья,

И чье-то молодое за меня

Кончается в тоске существованье.

Гармонные вздохи

Фруктовник. Догорающий костер среди туманной ночи

под осень. Усохшая яблоня. Оборванец на деревяшке

перебирает лады старой гармоники. В шалаше на

соломе разложены яблоки.

. . . . . . . . . . . . .

Под яблонькой, под вишнею

Всю ночь горят огни,-

Бывало, выпьешь лишнее,

А только ни-ни-ни.

Под яблонькой кудрявою

Прощались мы с тобой,-

С японскою державою

Предполагался бой.

С тех пор семь лет я плаваю,

На шапке «Громобой»,-

А вы остались павою,

И хвост у вас трубой...

. . . . . . . . . . . . .

Как получу, мол, пенцию,

В Артуре стану бой,

Не то, так в резиденцию

Закатимся с тобой...

. . . . . . . . . . .

Зачем скосили с травушкой

Цветочек голубой?

А ты с худою славушкой

Ушедши за гульбой?

. . . . . . . . . . .

Ой, яблонька, ой, грушенька,

Ой, сахарный миндаль,-

Пропала наша душенька,

Да вышла нам медаль!

. . . . . . . . . . .

На яблоне, на вишенке

Нет гусени числа...

Ты стала хуже нищенки

И вскоре померла.

Поела вместе с листвием

Та гусень белый цвет...

. . . . . . . . . . . . .

Хоть нам и всё единственно,

Конца японцу нет.

. . . . . . . . . . . . .

Ой, реченька желты-пески,

Куплись в тебе другой...

А мы уж, значит, к выписке.

С простреленной ногой...

. . . . . . . . . . . . .

Под яблонькой, под вишнею

Сиди да волком вой...

И рад бы выпить лишнее,

Да лих карман с дырой.

Далеко... далеко...

Когда умирает для уха

Железа мучительный гром,

Мне тихо по коже старуха

Водить начинает пером.

Перо ее так бородато,

Так плотно засело в руке...

. . . . . . . . . . .

Не им ли я кляксу когда-то

На розовом сделал листке?

Я помню - слеза в ней блистала,

Другая ползла по лицу:

Давно под часами усталый

Стихи выводил я отцу...

. . . . . . . . . . .

Но жаркая стынет подушка,

Окно начинает белеть...

Пора и в дорогу, старушка,

Под утро душна эта клеть.

Мы тронулись... Тройка плетется,

Никак не найдет колеи,

А сердце... бубенчиком бьется

Так тихо у потной шлеи...

Дальние руки

Зажим был так сладостно сужен,

Что пурпур дремоты поблек,-

Я розовых, узких жемчужин

Губами узнал холодок.

О сестры, о нежные десять,

Две ласково дружных семьи,

Вас пологом ночи завесить

Так рады желанья мои.

Вы - гейши фонарных свечений,

Пятьроа, обрученных стеблю,

Но нет у Киприды священней

Не сказанных вами люблю.

Как мускус мучительный мумий,

Как душный тайник тубероз,

И я только стеблем раздумий

К пугающей сказке прирос...

Мои вы, о дальние руки,

Ваш сладостно-сильный зажим

Я выносил в холоде скуки,

Я счастьем обвеял чужим.

Но знаю... дремотно хмелея,

Я брошу волшебную нить,

И мне будут сниться, алмея,

Слова, чтоб тебя оскорбить.

Два паруса лодки одной

Нависнет ли пламенный зной

Иль, пенясь, расходятся волны,

Два паруса лодки одной,

Одним и дыханьем мы полны.

Нам буря желанья слила,

Мы свиты безумными снами,

Но молча судьба между нами

Черту навсегда провела.

И в ночи беззвёздного юга,

Когда так привольно-темно,

Сгорая, коснуться друг друга

Одним парусам не дано...

1904

Две любви

Есть любовь, похожая на дым:

Если тесно ей – она дурманит,

Дай ей волю – и её не станет…

Быть как дым – но вечно молодым.

Есть любовь, похожая на тень:

Днём у ног лежит – тебе внимает,

Ночью так не слышно обнимает…

Быть как тень, но вместе ночь и день…

Двойник

Не я, и не он, и не ты,

И то же, что я, и не то же:

Так были мы где-то похожи,

Что наши смешались черты.

В сомненьи кипит еще спор,

Но, слиты незримой четою,

Одной мы живем и мечтою,

Мечтою разлуки с тех пор.

Горячешный сон волновал

Обманом вторых очертаний,

Но чем я глядел неустанней,

Тем ярче себя ж узнавал.

Лишь полога ночи немой

Порой отразит колыханье

Мое и другое дыханье,

Бой сердца и мой и не мой...

И в мутном круженьи годин

Всё чаще вопрос меня мучит:

Когда наконец нас разлучат,

Каким же я буду один?

Двойник

Ночь, и давно спит закоулок:

Вот её дом – никаких перемен,

Только жилицы не стало, и гулок

Шаг безответный меж каменных стен.

Тише. Там тень... руки ломает,

С неба безумных не сводит очей...

Месяц подкрался и маску снимает.

«Это – не я: ты лжёшь, чародей!

Бледный товарищ, зачем обезьянить?

Или со мной и тогда заодно

Сердце себе приходил ты тиранить

Лунною ночью под это окно?»

Декорация

Это - лунная ночь невозможного сна,

Так уныла, желта и больна

В облаках театральных луна,

Свет полос запыленно-зеленых

На бумажных колеблется кленах.

Это - лунная ночь невозможной мечты.

Но недвижны и странны черты:

- Это маска твоя или ты?

Вот чуть-чуть шевельнулись ресницы...

Дальше... вырваны дальше страницы.

* Вариант последней строки:

«Дальше вырваны в пьесе страницы».

Дети

Вы за мною? Я готов.

Нагрешили, так ответим.

Нам — острог, но им — цветов...

Солнца, люди, нашим детям!

В детстве тоньше жизни нить,

Дни короче в эту пору...

Не спешите их бранить,

Но балуйте... без зазору.

Вы несчастны, если вам

Непонятен детский лепет,

Вызвать шепот — это срам,

Горший — в детях вызвать трепет.

Но безвинных детских слез

Не омыть и покаяньем,

Потому что в них Христос,

Весь, со всем своим сияньем.

Ну, а те, что терпят боль,

У кого как нитки руки...

Люди! Братья! Не за то ль

И покой наш только в муке...

Для чего, когда сны изменили...

Для чего, когда сны изменили,

Так полны обольщений слова?

Для чего на забытой могиле

Зеленей и шумнее трава?

Для чего эти лунные выси,

Если сад мой и темен и нем?..

Завитки ее кос развилися,

Я дыханье их слышу... зачем?

Дождик

Вот сизый чехол и распорот,-

Не все ж ему праздно висеть,

И с лязгом асфальтовый город

Хлестнула холодная сеть...

Хлестнула и стала мотаться...

Сама серебристо - светла,

Как масло в руке святотатца,

Глазеты вокруг залила.

И в миг, что с лазурью любилось,

Стыдливых молчаний полно,-

Все темною пеной забилось

И нагло стучится в окно.

В песочной зароется яме,

По трубам бежит и бурлит,

То жалкими брызнет слезами,

То радугой парной горит.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

О нет! Без твоих превращений,

В одно что-нибудь застывай!

Не хочешь ли дремой осенней

Окутать кокетливо май?

Иль сделаться Мною, быть может,

Одним из упрямых калек,

И всех уверять, что не дожит

И первый Овидиев век:

Из сердца за Иматру лет

Ничто, мол, у нас не уходит -

И в мокром асфальте поэт

Захочет, так счастье находит.

Дочь Иаира

Слабы травы, белы плиты,

И звонит победно медь:

«Голубые льды разбиты,

И они должны сгореть!»

Точно кружит солнце, зимний

Долгий плен свой позабыв;

Только мне в пасхальном гимне

Смерти слышится призыв.

Ведь под снегом сердце билось,

Там тянулась жизни нить:

Ту алмазную застылость

Надо было разбудить...

Для чего ж с контуров нежной,

Непорочной красоты

Грубо сорван саван снежный,

Жечь зачем ее цветы?

Для чего так сине пламя,

Раскаленность так бела,

И, гудя, с колоколами

Слили звон колокола?

Тот, грехи подъявший мира,

Осушивший реки слез,

Так ли дочерь Иаира

Поднял некогда Христос?

Не мигнул фитиль горящий,

Не зазыбил ветер ткань...

Подошел Спаситель к спящей

И сказал ей тихо: «Встань».

Дремотность

Сонет

В гроздьях розово-лиловых

Безухаиная сирень

В этот душно-мягкий день

Неподвижна, как в оковах.

Солнца нет, но с тенью тень

В сочетаньях вечно новых,

Нет дождя, а слез готовых

Реки - только литься лень.

Полусон, полусознанье,

Грусть, но без воспоминанья,

И всему простит душа...

А, доняв ли, холод ранит,

Мягкий дождик не спеша

Так бесшумно барабанит.

Другому

Я полюбил безумный твой порыв,

Но быть тобой и мной нельзя же сразу,

И, вещих снов иероглифы раскрыв,

Узорную пишу я четко фразу.

Фигурно там отобразился страх,

И как тоска бумагу сердца мяла,

Но по строкам, как призрак на пирах,

Тень движется так деланно и вяло;

Твои мечты - менады по ночам,

И лунный вихрь в сверкании размаха

Им волны кос взметает по плечам.

Мой лучший сон - за тканью Андромаха.

На голове ее эшафодаж,

И тот прикрыт кокетливо платочком,

Зато нигде мой строгий карандаш

Не уступал своих созвучий точкам.

Ты весь - огонь. И за костром ты чист.

Испепелишь, но не оставишь пятен,

И бог ты там, где я лишь моралист,

Ненужный гость, неловок и невнятен.

Пройдут года... Быть может, месяца...

Иль даже дни, и мы сойдем с дороги:

Ты - в лепестках душистого венца,

Я просто так, задвинутый на дроги.

Наперекор завистливой судьбе

И нищете убого-слабодушной,

Ты памятник оставишь по себе,

Незыблемый, хоть сладостно-воздушный...

Моей мечты бесследно минет день...

Как знать? А вдруг с душой, подвижней моря,

Другой поэт ее полюбит тень

В нетронуто-торжественном уборе...

Полюбит, и узнает, и поймет,

И, увидав, что тень проснулась, дышит,-

Благословит немой ее полет

Среди людей, которые не слышат...

Пусть только бы в круженьи бытия

Не вышло так, что этот дух влюбленный,

Мой брат и маг не оказался я

В ничтожестве слегка лишь подновленный.

Дымные тучи

Солнца в высях нету.

Дымно там и бледно,

А уж близко где-то

Луч горит победный.

Но без упованья

Тонет взор мой сонный

В трепете сверканья

Капли осужденной.

Этой неге бледной,

Этим робким чарам

Страшен луч победный

Кровью и пожаром.

Дымы

В белом поле был пепельный бал,

Тени были там нежно-желанны,

Упоительный танец сливал,

И клубил, и дымил их воланы.

Чередой, застилая мне даль,

Проносились плясуньи мятежной,

И была вековая печаль

В нежном танце без музыки нежной.

А внизу содроганье и стук

Говорили, что ужас не прожит;

Громыхая цепями, Недуг

Там сковал бы воздушных — не может

И была ль так постыла им степь,

Или мука капризно-желанна,—

То и дело железную цепь

Задевала оборка волана.

Ель моя, елинка

Вот она — долинка,

Глуше нет угла,—

Ель моя, елинка!

Долго ж ты жила...

Долго ж ты тянулась

К своему оконцу,

Чтоб поближе к солнцу.

Если б ты видала,

Ель моя, елинка,

Старая старинка,

Если б ты видала

В ясные зеркала,

Чем ты только стала!

На твою унылость

Глядя, мне взгрустнулось.

Как ты вся согнулась,

Как ты обносилась.

И куда ж ты тянешь

Сломанные ветки:

Краше ведь не станешь

Молодой соседки,

Старость не пушинка,

Ель моя, елинка...

Бедная... Подруга!

Пусть им солнце с юга,

Молодым побегам...

Нам с тобой, елинка,

Забытье под снегом.

Лучше забытья мы

Не найдем удела,

Буры стали ямы,

Белы стали ямы,

Нам-то что за дело?

Жить-то, жить-то будем

На завидки людям,

И не надо свадьбы.

Только — не желать бы,

Да еще — не помнить,

Да еще — не думать.

Если больше не плачешь, то слезы сотри...

Если больше не плачешь, то слезы сотри:

Зажигаясь, бегут по столбам фонари,

Стали дымы в огнях веселее

И следы золотыми в аллее...

Только веток еще безнадежнее сеть,

Только небу, чернея, над ними висеть...

Если можешь не плакать, то слезы сотри:

Забелелись далеко во мгле фонари.

На лице твоем, ласково-зыбкий,

Белый луч притворился улыбкой...

Лишь теней все темнее за ним череда,

Только сердцу от дум не уйти никуда.

Еще лилии

Когда под черными крылами

Склонюсь усталой головой

И молча смерть погасит пламя

В моей лампаде золотой...

Коль, улыбаясь жизни новой,

И из земного жития

Душа, порвавшая оковы,

Уносит атом бытия,—

Я не возьму воспоминаний

Утех любви пережитых,

Ни глаз жены, ни сказок няни,

Ни снов поэзии златых,

Цветов мечты моей мятежной

Забыв минутную красу,

Одной лилеи белоснежной

Я в лучший мир перенесу

И аромат, и абрис нежный.

Еще один

И пылок был, и грозен День,

И в знамя верил голубое,

Но ночь пришла, и нежно тень

Берет усталого без боя.

Как мало их! Еще один

В лучах слабеющей Надежды

Уходит гордый паладин:

От золотой его одежды

Осталась бурая кайма,

Да горький чад... воспоминанья

. . . . . . . . . . . . . . . .

Как обгорелого письма

Неповторимое признанье.

* Вар. ст. 2: «И знамя нес он

голубое».

Желание (Когда к ночи...)

Когда к ночи усталой рукой

Допашу я свою полосу,

Я хотел бы уйти на покой

В монастырь, но в далеком лесу,

Где бы каждому был я слуга

И творенью господнему друг,

И чтоб сосны шемели вокруг,

А на соснах лежали снега...

А когда надо мной зазвонит

Медный зов в беспросветной ночи,

Уронить на холодный гранит

Талый воск догоревшей свечи.

Желание жить

Сонет

Колокольчика ль гулкие пени,

Дымной тучи ль далекие сны...

Снова снегом заносит ступени,

На стене полоса от луны.

Кто сенинкой играет в тристене,

Кто седою макушкой копны.

Что ни есть беспокойные тени,

Все кладбищем луне отданы.

Свисту меди послушен дрожащей,

Вижу - куст отделился от чащи

На дорогу меня сторожить...

Следом чаща послала стенанье,

И во всем безнадежность желанья:

«Только б жить, дольше жить, вечно жить...»

За оградой

Глубоко ограда врыта,

Тяжкой медью блещет дверь...

- Месяц! месяц! так открыто

Черной тени ты не мерь!

Пусть зарыто,- не забыто

Никогда или теперь.

Так луною блещет дверь.

Мало ль ссыпано отравы?..

Только зори ль здесь кровавы

Или был неистов зной,

Но под лунной пеленой

От росы сомлели травы...

Иль за белою стеной

Страшно травам в час ночной?

Прыгнет тень и в травы ляжет,

Новый будет ужас нажит...

С ней и месяц заодно ж -

Месяц в травах точит нож.

Месяц видит, месяц скажет:

«Убежишь... да не уйдешь»..

И по травам ходит дрожь.

Завещание

Вале Хмара-Барщевскому

Где б ты ни стал на корабле,

У мачты иль кормила,

Всегда служи своей земле:

Она тебя вскормила.

Неровен наш и труден путь -

В волнах иль по ухабам-

Будь вынослив, отважен будь

Но не кичись над слабым.

Не отступай, коль принял бой,

Платиться - так за дело,-

А если петь - так птицей пой

Свободно, звонко, смело.

Закатный звон в поле

В блестках туманится лес,

В тенях меняются лица,

В синюю пустынь небес

Звоны уходят молиться...

Звоны, возьмите меня!

Сердце так слабо и сиро,

Пыль от сверкания дня

Дразнит возможностью мира.

Что он сулит, этот зов?

Или и мы там застынем,

Как жемчуга островов

Стынут по заводям синим?..

Заключение

Все это похоже на ложь,-

Так тусклы слова гробовые.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Но смотрят загибы калош

С тех пор на меня, как живые.

Зимнее небо

Талый снег налетал и слетал,

Разгораясь, румянились щеки,

Я не думал, что месяц так мал

И что тучи так дымно-далеки...

Я уйду, ни о чем не спросив,

Потому что мой вынулся жребий,

Я не думал, что месяц красив,

Так красив и тревожен на небе.

Скоро полночь. Никто и ничей,

Утомлен самым призраком жизни,

Я любуюсь на дымы лучей

Там, в моей обманувшей отчизне.

Зимние лилии

Зимней ночи путь так долог,

Зимней ночью мне не спится:

Из углов и с книжных полок

Сквозь ее тяжелый полог

Сумрак розовый струится.

Серебристые фиалы

Опрокинув в воздух сонный,

Льют лилеи небывалый

Мне напиток благовонный,-

И из кубка их живого

В поэтической оправе

Рад я сладостной отраве

Напряженья мозгового...

В белой чаше тают звенья

Из цепей воспоминанья,

И от яду на мгновенье

Знаньем кажется незнанье.

Зимний поезд

Снегов немую черноту

Прожгло два глаза из тумана

И дым остался на .лету

Горящим золотом фонтана.

Я знаю - пышущий дракон,

Весь занесен пушистым снегом,

Сейчас порвет мятежным бегом

Завороженной дали сон.

А с ним, усталые рабы,

Обречены холодной яме,

Влачатся тяжкие гробы,

Скрипя и лязгая цепями,

Пока с разбитым фонарем,

Наполовину притушенным,

Среди кошмара дум и дрем

Проходит Полночь по вагонам.

Она - как призрачный монах,

И чем ее дозоры глуше,

Тем больше чада в черных снах,

И затеканий, и удуший;

Тем больше слов, как бы не слов,

Тем отвратительней дыханье,

И запрокинутых голов

В подушках красных колыханье.

Как вор, наметивший карман,

Она тиха, пока мы живы,

Лишь молча точит свой дурман

Да тушит черные наплывы.

А снизу стук, а сбоку гул,

Да все бесцельней, безымянней...

И мерзок тем, кто не заснул,

Хаос полусуществований!

Но тает ночь... И дряхл и сед,

Еще вчера Закат осенний,

Приподнимается Рассвет

С одра его томившей Тени.

Забывшим за ночь свой недуг

В глаза опять глядит терзанье,

И дребезжит сильнее стук,

Дробя налеты обмерзанья.

Пары желтеющей стеной

Загородили красный пламень,

И стойко должен зуб больной

Перегрызать холодный камень.

Зимний романс

Застыла тревожная ртуть,

И ветер ночами несносен...

Но, если ты слышал, забудь

Скрипенье надломанных сосен!

На черное глядя стекло,

Один, за свечою угрюмой,

Не думай о том, что прошло;

Совсем, если можешь, не думай!

Зима ведь не сдатся: тверда!

Смириться бы, что ли... Пора же!

Иль лира часов и тогда

Над нами качалась не та же?

Зимний сон

Вот газеты свежий нумер,

Объявленье в черной раме:

Несомненно, что я умер,

И, увы! не в мелодраме,

Шаг родных так осторожен,

Будто всё еще я болен,

Я ж могу ли быть доволен,

С тюфяка на стол положен?

День и ночь пойдут Давиды,

Да священники в енотах,

Да рыданье панихиды

В позументах и камлотах.

А в лицо мне лить саженным

Копоть велено кандилам,

Да в молчаньи напряженном

Лязгать дьякону кадилом.

Если что-нибудь осталось

От того, что было мною,

Этот ужас, эту жалость

Вы обвейте пеленою.

В белом поле до рассвета

Свиток белый схороните..

. . . . . . . . . . . . .

А покуда... удалите

Хоть басов из кабинета.

Идеал

Тупые звуки вспышек газа

Над мёртвой яркостью голов,

И скуки чёрная зараза

От покидаемых столов,

И там, среди зеленолицых,

Тоску привычки затая,

Решать на выцветших страницах

Постылый ребус бытия.

Из Верлена

Мне под маскою рыцарь с коня не грозил,

Молча старое сердце мне Черный пронзил,

И пробрызнула кровь моя алым фонтаном,

И в лучах по цветам разошлася туманом.

Веки сжала мне тень, губы ужас разжал,

И по сердцу последний испуг пробежал.

Черный всадник на след свой немедля вернулся,

Слез с коня и до трупа рукою коснулся.

Он, железный свой перст в мою рану вложив,

Жестким голосом так мне сказал «Будешь жив»

И под пальцем перчатки целителя твердым

Пробуждается сердце и чистым и гордым.

Дивным жаром объяло меня бытие,

И забилось, как в юности, сердце мое.

Я дрожал от восторга и чада сомнений,

Как бывает с людьми перед чудом видений.

А уж рыцарь поодаль стоял верховой;

Уезжая, он сделал мне знак головой,

И досель его голос в ушах остается:

«Ну, смотри. Исцелить только раз удается».

Из окна

За картой карта пали биты,

И сочтены ее часы,

Но, шелком палевым прикрыты,

Еще зовут ее красы...

И этот призрак пышноризый

Под солнцем вечно молодым

Глядит на горы глины сизой,

Похожей на застывший дым...

Из поэмы Mater Dolorosa (Как я любил...)

Как я любил от городского шума

Укрыться в сад, и шелесту берез

Внимать, в запущенной аллее сидя...

Да жалкую шарманки отдаленной

Мелодию ловить. Ее дрожащий

Сродни закату голос: о цветах

Он говорит увядших и обманах.

Пронзая воздух парный, пролетит

С минутным шумом по ветвям ворона,

Да где-то там далеко прокричит

Петух, на запад солнце провожая,

И снова смолкнет всё,— душа полна

Какой-то безотчетно-грустной думы,

Кого-то ждешь, в какой-то край летишь,

Мечте безвестный, горячо так любишь

Кого-то... чьих-то ждешь задумчивых речей

И нежной ласки, и в вечерних тенях

Чего-то сердцем ищешь... И с тем сном

Расстаться и не может и не хочет

Душа... Сидишь забытый и один,

И над тобой поникнет ночь ветвями...

О, майская, томительная ночь,

Ты севера дитя, его поэтов

Любимый сон... Кто может спать, скажи,

Кого постель горячая не душит,

Когда, как грезу нежную, опустишь

Ты на сады и волны золотые

Прозрачную завесу, и за ней,

Прерывисто дыша, умолкнет город —

И тоже спать не может, и влюбленный

С мольбой тебе, задумчивой, глядит

В глаза своими тысячами окон...

Искупление

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?

И ночью бледный страх... хоть раз когда-нибудь

Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?

Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

С отравой жгучих слёз и яростью без сил?

К вам приводила ночь немая из могил

Месть, эту чёрную назойливую гостью?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вам летним вечером, на солнце у больниц,

В глаза бросались ли те пятна жёлтых лиц,

Где синих губ дрожит мучительная складка?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счёт морщинам?

Угрозы старости уж леденили вас?

Там в нежной глубине влюблённо-синих глаз

Вы не читали снисхождения к сединам?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?

О ангел счастия, и радости, и света!

Бальзама нежных ласк и пламени ланит

Я не прошу у вас, как зябнущий Давид...

Но, если можете, молитесь за поэта

Вы, ангел счастия, и радости, и света!

Июль

1

Сонет

Когда весь день свои костры

Июль палит над рожью спелой,

Не свежий лес с своей капеллой,

Нас тешат: демонской игры

За тучей разом потемнелой

Раскатно-гулкие шары;

И то оранжевый, то белый

Лишь миг живущие миры;

И цвета старого червонца

Пары сгоняющее солнце

С небес омыто-голубых.

И для ожившего дыханья

Возможность пить благоуханья

Из чаши ливней золотых.

2

Палимая огнем недвижного светила,

Проклятый свой урок отлязгала кирьга

И спящих грабаров с землею сколотила

Как ливень черные, осенние стога.

Каких-то диких сил последнее решенье

Луча отвесного неслышный людям зов,

И абрис ног худых меж чадного смешенья

Всклокоченных бород и рваных картузов.

Не страшно ль иногда становится на свете?

Не хочется ль бежать, укрыться поскорей?

Подумай: на руках у матерей

Всё это были розовые дети.

К моему портрету

Игра природы в нем видна,

Язык трибуна с сердцем лани,

Воображенье без желаний

И сновидения без сна.

К портрету

Тоска глядеть, как сходит глянец с благ,

И знать, что все ж вконец не опротивят,

Но горе тем, кто слышит, как в слова*

Заигранные клавиши фальшивят.

К портрету А. А. Блока

Под беломраморным обличьем андрогина

Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.

Стихи его горят — на солнце георгина,

Горят, но холодом невыстраданных слез.

К портрету Достоевского

В нем Совесть сделалась пророком и поэтом,

И Карамазовы и бесы жили в нем,-

Но что для нас теперь сияет мягким светом

То было для пето мучительным огнем.

Картинка

Мелко, мелко, как из сита,

В тарантас дождит туман,

Бледный день встает сердито

Не успев стряхнуть дурман.

Пуст и ровен путь мой дальний...

Лишь у черных деревень

Бесконечный все печальней,

Словно дождь косой, плетень.

Чу... Проснулся грай вороний

В шалаше встает пастух,

И сквозь тучи липких мух

Тяжело ступают кони.

Но узлы седых хвостов

У буланой нашей тройки,

Доски свежие мостов,

Доски черные постройки,-

Все поплыло в хлябь и смесь

Пересмякло, послипалось..

Ночью мне совсем не спалось

Не попробовать ли здесь?

Да, заснешь... чтоб быть без шапки.

Вот дела...-Держи к одной!-

Глядь - замотанная в тряпки

Амазонка предо мной.

Лет семи всего - ручонки

Так и впилися в узду,

Не дают плестись клячонке

А другая - в поводу.

Жадным взглядом проводила

Обернувшись, экипаж

И в тумане затрусила,

Чтоб исчезнуть, как мираж.

И щемящей укоризне

Уступило забытье:

«Это-праздник для нее.

Это-утро, утро жизни».

Квадратные окошки

О, дали лунно-талые,

О, темно-снежный путь,

Болит душа усталая

И не дает заснуть.

За чахлыми горошками,

За мертвой резедой

Квадратными окошками

Беседую с луной.

Смиренно дума-странница

Сложила два крыла,

Но не мольбой туманится

Покой ее чела.

«Ты помнишь тиховейные

Те вешние утра,

И как ее кисейная

Тонка была чадра.

Ты помнишь сребролистую

Из мальвовых полос,

Как ты чадру душистую

Не смел ей снять с волос?

И как тоской измученный,

Так и не знал потом-

Узлом ли были скручены

Они или жгутом?»

«Молчи, воспоминание,

О грудь моя, не ной!

Она была желаннее

Мне тайной и луной.

За чару ж сребролистою

Тюльпанов на фате

Я сто обелен выстою,

Я изнурюсь в посте!»

«А знаешь ли, что тут она?»

«Возможно ль, столько лет?»

«Гляди - фатой окутана...

Узнал ты узкий след?

Так страстно не разгадана,

В чадре живой, как дым,

Она на волнах ладана

Над куколем твоим».

«Она... да только с рожками,

С трясучей бородой -

За чахлыми горошками,

За мертвой, резедой...»

И сдавшейся мысли позор.

. . . . . . . . . . . . . .

О царь Недоступного Света,

Отец моего бытия,

Открой же хоть сердцу поэта,

Которое создал ты я.

Кошмары

«Вы ждете? Вы в волненьи? Это бред.

Вы отворять ему идете? Нет!

Поймите: к вам стучится сумасшедший,

Бог знает где и с кем всю ночь проведший,

Оборванный, и речь его дика,

И камешков полна его рука;

Того гляди - другую опростает,

Вас листьями сухими закидает,

И целовать задумает, и слез

Останутся следы в смятеньи кос,

Коли от губ удастся скрыть лицо вам,

Смущенным и мучительно пунцовым.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послушайте!.. Я только вас пугал:

Тот далеко, он умер... Я солгал.

И жалобы, и шепоты, и стуки -

Все это «шелест крови», голос муки...

Которую мы терпим, я ли, вы ли...

Иль вихри в плен попались и завыли?

Да нет же! Вы спокойны... Лишь у губ

Змеится что-то бледное... Я глуп...

Свиданье здесь назначено другому...

Все понял я теперь: испуг, истому

И влажный блеск таимых вами глаз».

Стучат? Идут? Она приподнялась.

Гляжу - фитиль у фонаря спустила,

Он розовый... Вот косы отпустила.

Взвились и пали косы... Вот ко мне

Идет... И мы в огне, в одном огне...

Вот руки обвились и увлекают,

А волосы и колют, и ласкают...

Так вот он, ум мужчины, тот гордец,

Не стоящий ни трепетных сердец,

Ни влажного и розового зноя!

. . . . . . . . . . . . . . . .

И вдруг я весь стал существо иное...

Постель... Свеча горит. На грустный тон

Лепечет дождь... Я спал и видел сон.

Среди полуденной истомы

Покрылась ватой бирюза...

Люблю сквозь первые симптомы

Тебя угадывать, гроза...

На пыльный путь ракиты гнутся,

Стал ярче спешный звон подков,

Нет-нет и печи распахнутся

Средь потемневших облаков.

А вот и вихрь, и помутненье,

И духота, и сизый пар...

Минута - с неба наводненье,

Еще минута - там пожар.

И из угла моей кибитки

В туманной сетке дождевой

Я вижу только лоск накидки

Да черный шлык над головой

Но вот уж тучи будто выше,

Пробились жаркие лучи,

И мягко прыгают по крыше

Златые капли, как мячи..

И тех уж нет... В огне лазури

Закинут за спину один,

Воспоминаньем майской бури

Дымится черный виксатин.

Когда бы бури пролетали

И все так быстро и светло...

Но не умчит к лазурной дали

Грозой разбитое крыло.

Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали...

Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали,

Чтоб он завял в моем сверкающем бокале.

Сыпучей черноты меж розовых червей,

Откуда вырван он,- что может быть мертвей?

И нежных глаз моих миражною мечтою

Неужто я пятна багрового не стою,

Пятна, горящего в пустыне голубой.

Чтоб каждый чувствовал себя одним собой?

Увы, и та мечта, которая соткала

Томление цветка с сверканием бокала,

Погибнет вместе с ним, припав к его стеблю,

Уж я забыл ее,- другую я люблю...

Кому-то новое готовлю я страданье,

Когда не все мечты лишь скука выжиданья.

О, как печален был одежд ее атлас,

И вырез жутко бел среди наплечий черных!

Как жалко было мне ее недвижных глаз

И снежной лайки рук, молитвенно-покорных!

А сколько было там развеяно души

Среди рассеянных, мятежных и бесслезных!

Что звуков пролито, взлелеянных в тиши,

Сиреневых, и ласковых, и звездных!

Так с нити порванной в волненьи иногда,

Средь месячных-лучей, и нежны, и огнисты,

В росистую траву катятся аметисты

И гибнут без следа.

Последние сирени

Заглох и замер сад. На сердце всё мутней

От живости обид и горечи ошибок...

А ты что сберегла от голубых огней,

И золотистых кос, и розовых улыбок?

Под своды душные за тенью входит тень,

И неизбежней всё толпа их нарастает...

Чу... ветер прошумел — и белая сирень

Над головой твоей, качаясь, облетает.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пусть завтра не сойду я с тинистого дна,

Дождя осеннего тоскливей и туманней,

Сегодня грудь моя желания полна,

Как туча, полная и грома и сверканий.

Но малодушием не заслоняй порыв,

И в этот странный час сольешься ты с поэтом;

Глубины жаркие словам его открыв,

Ты миру явишь их пророческим рассветом.

Посылка

Вам я шлю стихи мои, когда-то

Их вдали игравшие солдаты!

Только ваши, без четверостиший,

Пели трубы горестней и тише...

Светлый нимб

Сонет

Зыбким прахом закатных полос

Были свечи давно облиты,

А куренье, виясь, все лилось,

Все, бледнея, сжимались цветы.

И так были безумны мечты

В чадном море молений и слез,

На развившемся нимбе волос

И в дыму ее черной фаты,

Что в ответ замерцал огонек

В аметистах тяжелых серег,

Синий сон благовонных кадил

Разошелся тогда ж без следа...

Отчего ж я фату навсегда,

Светлый, нимб навсегда полюбил?

Свечка гаснет

В темном пламени свечи

Зароившись как живые,

Мигом гибнут огневые

Брызги в трепетной ночи,

Но с мольбою голубые

Долго теплятся лучи

В темном пламени свечи.

Эх, заснуть бы спозаранья,

Да страшат набеги сна,

Как безумного желанья

Тихий берег умиранья

Захлестнувшая волна.

Свечка гаснет. Ночь душна...

Эх, заснуть бы спозаранья...

Свечку внесли

Не мерещится ль вам иногда,

Когда сумерки ходят по дому,

Тут же возле иная среда,

Где живём мы совсем по-другому?

С тенью тень там так мягко слилась,

Там бывает такая минута,

Что лучами незримыми глаз

Мы уходим друг в друга как будто.

И движеньем спугнуть этот миг

Мы боимся, иль словом нарушить,

Точно ухом кто возле приник,

Заставляя далёкое слушать.

Но едва запылает свеча,

Чуткий мир уступает без боя,

Лишь из глаз по наклонам луча

Тени в пламя бегут голубое.

Сентябрь

Раззолочённые, но чахлые сады

С соблазном пурпура на медленных недугах,

И солнца поздний пыл в его коротких дугах,

Невластный вылиться в душистые плоды.

И желтый шелк ковров, и грубые следы,

И понятая ложь последнего свиданья,

И парков черные, бездонные пруды,

Давно готовые для спелого страданья...

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

Лишь упоение в завороженной силе;

И тех, которые уж лотоса вкусили,

Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Сомнение

Белеет Истина на чёрном дне провала.

Зажмурьтесь, робкие, а вы, слепые, прочь!

Меня безумная любовь околдовала:

Я к ней хочу, туда, в немую ночь.

Как долго эту цепь разматывать паденьем...

Вся наконец и цепь... И ничего... круги...

Я руки вытянул... Напрасно... Напряженьем

Кружим мучительно... Ни точки и ни зги...

А Истины меж тем я чувствую дыханье:

Вот мерным сделалось и цепи колыханье,

Но только пустоту пронзает мой размах...

И цепи, знаю я, на пядь не удлиниться, –

Сиянье где-то там, а здесь, вокруг, – темница,

Я – только маятник, и в сердце – только страх.

Сон и нет

Нагорев и трепеща,

Сон навеяла свеча...

В гулко-каменных твердынях

Два мне грезились луча,

Два любимых, кротко-синих

Небо видевших луча

В гулко-каменных твердынях.

Просыпаюсь. Ночь черна.

Бред то был или признанье?

Путы жизни, чары сна,

Иль безумного желанья

В тихий мир воспоминанья

Забежавшая волна?

Нет ответа. Ночь душна.

Сонет

Мне душу странное измучило виденье,

Мне снится женщина, безвестна и мила,

Всегда одна и та ж и в вечном измененье,

О, как она меня глубоко поняла...

Всё, всё открыто ей... Обманы, подозренья,

И тайна сердца ей, лишь ей, увы! светла.

Чтоб освежить слезой мне влажный жар чела,

Она горячие рождает испаренья.

Брюнетка? русая? Не знаю, а волос

Я ль не ласкал её? А имя? В нём слилось

Со звучным нежное, цветущее с отцветшим;

Взор, как у статуи, и нем, и углублён,

И без вибрации, спокоен, утомлён.

Такой бы голос шёл к теням, от нас ушедшим...

Сонет (Когда весь день свои костры...)

Когда весь день свои костры

Июль палит над рожью спелой,

Не свежий лес с своей капеллой,

Нас тешат: демонской игры

За тучей разом потемнелой

Раскатно-гулкие шары;

И то оранжевый, то белый

Лишь миг живущие миры;

И цвета старого червонца

Пары сгоняющее солнце

С небес омыто-голубых.

И для ожившего дыханья

Возможность пить благоуханья

Из чаши ливней золотых.

Сплин

из Шарля Бодлера

Бывают дни - с землею точно спаян,

Так низок свод небесный, так тяжел,

Тоска в груди проснулась, как хозяин,

И бледный день встает, с похмелья зол,

И целый мир для нас одна темница,

Где лишь мечта надломленным крылом

О грязный свод упрямо хочет биться,

Как нетопырь, в усердии слепом.

Тюремщик - дождь гигантского размера

Задумал нас решеткой окружить,

И пауков народ немой и серый

Под черепа к нам перебрался жить...

И вдруг удар сорвался как безумный,

- Колокола завыли и гудят,

И к облакам проклятья их летят

Ватагой злобною и шумной.

И вот... без музыки за серой пеленой

Ряды задвигались... Надежда унывает,

И над ее поникшей головой

Свой черный флаг Мученье развевает...

Струя резеды в темном вагоне

Dors, dors, mon enfant!

Не буди его в тусклую рань,

Поцелуем дремоту согрей...

Но сама - вся дрожащая - встань!

Ты одна, ты царишь... Но скорей!

Для тебя оживил я мечту,

И минуты ее на счету

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Так беззвучна, черна и тепла

Резедой напоенная мгла...

В голубых фонарях,

Меж листов на ветвях

Без числа

Восковые сиянья плывут,

И в саду,

Как в бреду,

Хризантемы цветут...

. . . . . . . . . . . . . .

Все, что можешь ты там, все ты смеешь теперь,

Ни мольбам, ни упрекам не верь!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пока свечи плывут

И левкои живут,

Пока .дышит во сне резеда -

Здесь ни мук, ни греха, ни стыда...

Ты боишься в крови

Своих холеных ног,

И за белый венок

В беспорядке косы?

О, молчи! Не зови!

Как минуты-часы

Не таимой и нежной красы.

. . . . . . . . На ветвях,

В фонарях догорела мечта -

Голубых хризантем...

. . . . . . . . . . . . . . .

Ты очнешься - свежа и чиста,

И совсем... о, совсем!

Без смятенья в лице,

В обручальном кольце

. . . . . . . . . . . . . .

Стрелка будет показывать семь...

Сумрачные слова

За ветхой сторою мы рано затаились,

И полночь нас мечтой немножко подразнила,

Но утру мы глазами повинились,

И утро хмурое простило...

А небо дымное так низко нависало,

Всё мельче сеял дождь, но глуше и туманней,

И чья-то бледная рука уже писала

Святую ложь воспоминаний.

Всё, всё с собой возьмем. Гляди, как стали четки

И путь меж елями, бегущий и тоскливый,

И глянцевитый верх манящей нас пролетки,

И финн измокший, терпеливый.

Но ты, о жаркий луч! Ты опоздал. Ошибкой

Ты заглянул сюда,— иным златися людям!

Лишь сумрачным словам отныне мы улыбкой

Одною улыбаться будем!

Счастье и несчастье

Счастье деве подобно пугливой:

Не умеет любить и любима,

Прядь откинув со лба торопливо,

Прикоснётся губами, и мимо.

А несчастье – вдова и сжимает

Вас в объятиях с долгим лобзаньем,

А больны вы, перчатки снимает

И к постели садится с вязаньем.

Там

Ровно в полночь гонг унылый

Свел их тени в черной зале,

Где белел Эрот бескрылый

Меж искусственных азалий.

Там, качаяся, лампады

Пламя трепетное лили,

Душным ладаном услады

Там кадили чаши лилий.

Тварь единая живая

Там тянула к брашну жало,

Там отрава огневая

В клубки медные бежала.

На оскала смех застылый

Тени ночи наползали,

Бесконечный и унылый

Длился ужин в черной зале.

То было на Валлен–Коски

То было на Валлен–Коски.

Шел дождик из дымных туч,

И желтые мокрые доски

Сбегали с печальных круч.

Мы с ночи холодной зевали,

И слезы просились из глаз;

В утеху нам куклу бросали

В то утро в четвертый раз.

Разбухшая кукла ныряла

Послушно в седой водопад,

И долго кружилась сначала

Всё будто рвалася назад.

Но даром лизала пена

Суставы прижатых рук, –

Спасенье ее неизменно

Для новых и новых мук.

Гляди, уж поток бурливый

Желтеет, покорен и вял;

Чухонец–то был справедливый,

За дело полтину взял.

И вот уж кукла на камне,

И дальше идет река...

Комедия эта была мне

В то серое утро тяжка.

Бывает такое небо,

Такая игра лучей,

Что сердцу обида куклы

Обиды своей жалчей.

Как листья тогда мы чутки:

Нам камень седой, ожив,

Стал другом, а голос друга,

Как детская скрипка, фальшив.

И в сердце сознанье глубоко,

Что с ним родился только страх,

Что в мире оно одиноко,

Как старая кукла в волнах...

1909

То и это

Ночь не тает. Ночь как камень.

Плача, тает только лед,

И струит по телу пламень

Свой причудливый полет.

Но лопочут даром, тая,

Ледышки на голове:

Не запомнить им, считая,

Что подушек только две.

И что надо лечь в угарный,

В голубой туман костра,

Если тошен луч фонарной

На скользоте топора.

Но отрадной до рассвета

Сердце дремой залито,

Все простит им... если это

Только Это, а не То.

Только мыслей и слов...

Только мыслей и слов

Постигая красу,-

Жить в сосновом лесу

Между красных стволов

Быть как он, быть как все:

И любить, и сгорать...

Жить, но в чуткой красе,

Где листам умирать.

Тоска

По бледно-розовым овалам,

Туманом утра облиты,

Свились букетом небывалым

Стального колера цветы.

И мух кочующих соблазны,

Отраву в глянце затая,

Пестрят, назойливы и праздны

Нагие грани бытия.

Но, лихорадкою томимый,

Когда неделями лежишь,

В однообразьи их таимый

Поймешь ты сладостный гашиш,

Поймешь, на глянце центифолий

Считая бережно мазки...

И строя ромбы поневоле

Между этапами Тоски.

Тоска белого камня

Камни млеют в истоме,

Люди залиты светом,

Есть ли города летом

Вид постыло-знакомей?

В трафарете готовом

Он — узор на посуде...

И не все ли равно вам:

Камни там или люди?

Сбита в белые камни

Нищетой бледнолицей,

Эта одурь была мне

Колыбелью-темницей.

Коль она не мелькает

Безотрадно и чадно,

Так, давя вас, смыкает,

И уходишь так жадно

В лиловатость отсветов

С высей бледно-безбрежных

На две цепи букетов

Возле плит белоснежных.

Так, устав от узора,

Я мечтой замираю

В белом глянце фарфора

С ободочком по краю.

Тоска возврата

Уже лазурь златить устала

Цветные вырезки стекла,

Уж буря светлая хорала

Под темным сводом замерла;

Немые тени вереницей

Идут чрез северный портал,

Но ангел Ночи бледнолицый

Еще кафизмы не читал...

В луче прощальном, запыленном

Своим грехом неотмоленным

Томится День пережитой,

Как Серафим у Боттичелли,

Рассыпав локон золотой...

На гриф умолкшей виолончели.

Тоска вокзала

О, канун вечных будней,

Скуки липкое жало...

В пыльном зное полудней

Гул и краска вокзала...

Полумертвые мухи

На забитом киоске,

На пролитой известке

Слепы, жадны и глухи.

Флаг линяло - зеленый,

Пара белые взрывы

И трубы отдаленной

Без отзыва призывы.

И эмблема разлуки

В обманувшем свиданьи -

Кондуктор однорукий

У часов в ожиданьи...

Есть ли что-нибудь нудней,

Чем недвижная точка,

Чем дрожанье полудней

Над дремотой листочка...

Что-нибудь, но не это...

Подползай - ты обязан;

Как ты жарок, измазан,

Все равно - ты не это!

Уничтожиться, канув

В этот омут безликий,

Прямо в одурь диванов,

В полосатые тики!..

Тоска кануна

О, тусклость мертвого заката,

Неслышной жизни маета,

Роса цветов без аромата,

Ночей бессонных духота.

Чего-чего, канун свиданья,

От нас надменно ты не брал,

Томим горячкой ожиданья,

Каких я благ не презирал?

И, изменяя равнодушно

Искусству, долгу, сам себе,

Каких уступок, малодушный,

Не делал, Завтра, я тебе?

А для чего все эти муки

С проклятьем медленных часов?..

Иль в миге встречи нет разлуки,

Иль фальши нет в эмфазе слов?

Тоска маятника

Неразгаданным надрывам

Подоспел сегодня срок:

В стекла дождик бьет порывом,

Ветер пробует крючок.

Точно вымерло все в доме

Желт и черен мой огонь,

Где-то тяжко по соломе

Переступит, звякнув, конь.

Тело скорбно и разбито,

Но его волнует жуть,

Что обиженно - сердито

Кто-то мне не даст уснуть.

И лежу я околдован,

Разве тем и виноват,

Что на белый циферблат

Пышный розан намалеван.

Да, по стенке ночь и день,

В душной клетке человечьей,

Ходит - машет сумасшедший,

Волоча немую тень.

Ходит - ходит, вдруг отскочит,

Зашипит - отмерил час,

Зашипит и захохочет,

Залопочет, горячась.

И опять шагами мерить

На стене дрожащий свет,

Да стеречь, нельзя ль проверить

Спят ли люди или нет.

Ходит-машет, а для такта

И уравнивая шаг,

С злобным рвеньем «так-то, так-то»

Повторяет маниак...

Все потухло. Больше в яме

Не видать и не слыхать...

Только кто же там махать

Продолжает рукавами?

Нет. Довольно... хоть едва,

Хоть тоскливо даль белеет,

Н на пледе голова

Не без сладости хмелеет.

Тоска медленных капель


О, капли в ночной тишине,

Дремотного духа трещотка,

Дрожа набухают оне

И падают мерно и чётко.

В недвижно-бессонной ночи

Их лязга не ждать не могу я:

Фитиль одинокой свечи

Мигает и пышет, тоскуя.

И мнится, я должен, таясь,

На странном присутствовать браке,

Поняв безнадёжную связь

Двух тающих жизней во мраке.

Тоска мимолетности

Бесследно канул день. Желтея, на балкон

Глядит туманный диск луны, еще бестенной,

И в безнадежности распахнутых окон,

Уже незрячие, тоскливо-белы стены.

Сейчас наступит ночь. Так черны облака...

Мне жаль последнего вечернего мгновенья:

Там все, что прожито,- желанье и тоска,

Там все, что близится,- унылость и забвенье.

Здесь вечер как мечта: и робок и летуч,

Но сердцу, где ни струн, ни слез, ни ароматов,

И где разорвано и слито столько туч...

Он как-то ближе розовых закатов.

Тоска миража

Погасла последняя краска,

Как шёпот в полночной мольбе...

Что надо, безумная сказка,

От этого сердца тебе?

Мои ли без счёта и меры

По снегу не тяжки концы?

Мне ль дали пустые не серы?

Не тускло звенят бубенцы?

Но ты-то зачем так глубоко

Двоишься, о сердце моё?

Я знаю – она далёко,

И чувствую близость её.

Уж вот они, снежные дымы,

С них глаз я свести не могу:

Сейчас разминуться должны мы

На белом, но мёртвом снегу.

Сейчас кто-то сани нам сцепит

И снова расцепит без слов.

На миг, но томительный лепет

Сольётся для нас бубенцов...

. . . . . . . . . . . . . . . .

Он слился... Но больше друг друга

Мы в тусклую ночь не найдём...

В тоске безысходного круга

Влачусь я постылым путём...

. . . . . . . . . . . . . . . .

Погасла последняя краска,

Как шёпот в полночной мольбе...

Что надо, безумная сказка,

От этого сердца тебе?

Тоска отшумевшей грозы

Сердце ль не томилося

Желанием грозы,

Сквозь вспышки бело - алые?

А теперь влюбилося

В бездонность бирюзы,

В ее глаза усталые.

Все, что есть лазурного

Излилося в лучах

На зыби златошвейные,

Все, что там безбурного

И с ласкою в очах,-

В сады зеленовейные.

В стекла бирюзовые

Одна глядит гроза

Из чуждой ей обители...

Больше не суровые,

Печальные глаза,

Любили ль вы, простите ли?..

Тоска припоминания

Мне всегда открывается та же

Залитая чернилом страница.

Я уйду от людей, но куда же,

От ночей мне куда схорониться?

Все живые так стали далеки,

Все небытное стало так внятно,

И слились позабытые строки

До зари в мутно-черные пятна.

Весь я там в невозможном ответе,

Где миражные буквы маячут...

...Я люблю, когда в доме есть дети

И когда по ночам они плачут.

Тоска сада

Зябко пушились листы,

Сад так тоскливо шумел.

- Если б любить я умел

Так же свободно, как ты.

Луч его чащу пробил...

- Солнце, люблю ль я тебя?

Если б тебя я любил

И не томился любя.

Тускло ль в зеленой крови

Пламень желанья зажжен,

Только раздумье и сон

Сердцу отрадней любви.

Тоска синевы

Что ни день, теплей и краше

Осенен простор эфирный

Осушенной солнцем чашей:

То лазурной, то сапфирной.

Синью нежною, как пламя,

Горды солнцевы палаты,

И ревниво клочья ваты

Льнут к сапфирам облаками.

Но возьми их, солнце,-душных,

Роскошь камней все банальней,-

Я хочу высот воздушных,

Но прохладней и кристальней.

Или лучше тучи сизой,

Чутко -зыбкой, точно волны,

Сумнолицей, темноризой,

Слез, как сердце, тяжко полной.

Трактир жизни

Вкруг белеющей Психеи

Те же фикусы торчат,

Те же грустные лакеи,

Тот же гам и тот же чад...

Муть вина, нагие кости,

Пепел стынущих сигар,

На губах - отрава злости,

В сердце - скуки перегар...

Ночь давно снега одела,

Но уйти ты не спешишь;

Как в кошмаре, то и дело:

«Алкоголь или гашиш?»

А в сенях, поди, не жарко:

Там, поднявши воротник,

У плывущего огарка

Счеты сводит гробовщик.

Третий мучительный сонет

Строфы

Нет, им не суждены краса и просветленье;

Я повторяю их на память в полусне,

Они - минуты праздного томленья,

Перегоревшие на медленном огне.

Но все мне дорого - туман их появленья,

Их нарастание в тревожной тишине,

Без плана, вспышками идущее сцепленье:

Мое мучение и мой восторг оне.

Кто знает, сколько раз без этого запоя,

Труда кошмарного над грудою листов,

Я духом пасть, увы! я плакать был готов,

Среди неравного изнемогая боя;

Но я люблю стихи - и чувства нет святей:

Так любит только мать, и лишь больных детей.

Три слова

Явиться ль гостем на пиру,

Иль, чтобы ждать, когда умру

С крестом купельным, на спине ли,

И во дворце иль на панели...

Сгорать ли мне в ночи немой,

Свечой послушной и прямой,

Иль спешно, бурно, оплывая...

Или как капля дождевая,-

Но чтоб уйти, как в лоно вод

В тумане камень упадет,

Себе лишь тягостным паденьем

Туда, на дно, к другим каменьям.

Тринадцать строк

Я хотел бы любить облака

На заре... Но мне горек их дым:

Так неволя тогда мне тяжка,

Так я помню, что был молодым.

Я любить бы их вечер хотел,

Когда, рдея, там гаснут лучи,

Но от жертвы их розовых тел

Только пепел мне снится в ночи.

Я люблю только ночь и цветы

В хрустале, где дробятся огни,

Потому что утехой мечты

В хрустале умирают они...

Потому что - цветы это ты.

Трое

Ее факел был огнен и ал,

Он был талый и сумрачный снег:

Он глядел на нее и сгорал,

И сгорал от непознанных нег.

Лоно смерти открылось черно -

Он не слышал призыва: «Живи»,

И осталось в эфире одно

Безнадежное пламя любви.

Да на ложе глубокого рва,

Пенной ризой покрыта до пят,

Одинокая грезит вдова -

И холодные воды кипят...

Ты опять со мной

Ты опять со мной, подруга осень,

Но сквозь сеть нагих твоих ветвей

Никогда бледней не стыла просинь,

И снегов не помню я мертвей.

Я твоих печальнее отребий

И черней твоих не видел вод,

На твоем линяло-ветхом небе

Желтых туч томит меня развод.

До конца все видеть, цепенея...

О, как этот воздух странно нов...

Знаешь что... я думал, что больнее

Увидать пустыми тайны слов...


У гроба

В квартире прибрано. Белеют зеркала.

Как конь попоною, одет рояль забытый:

На консультации вчера здесь Смерть была

И дверь после себя оставила открытой.

Давно с календаря не обрывались дни,

Но тикают еще часы его с комода,

А из угла глядит, свидетель агоний,

С рожком для синих губ подушка кислорода.

В недоумении открыл я мертвеца...

Сказать, что это я... весь этот ужас тела...

Иль Тайна бытия уж населить успела

Приют покинутый всем чуждого лица?

* * *

У звёзд я спрашивал в ночи:

«Иль счастья нет и в жизни звездной?»

Так грустны нежные лучи

Средь этой жуткой чёрной бездны.

И мнится, горнею тропой,

Облиты бледными лучами,

Там девы в белом со свечами

Печальной движутся стопой.

Иль всё у вас моленья длятся,

Иль в битве ранен кто из вас, –

Но не лучи из ваших глаз,

А слёзы светлые катятся.


У св. Стефана

Обряд похоронный там шел,

Там свечи пылали и плыли,

И крался дыханьем фенол

В дыханья левкоев и лилий.

По «первому классу бюро»

Там были и фраки и платья,

Там .было само серебро

С патентом - на новом распятьи.

Но крепа, и пальм, и кадил

Я портил, должно быть, декорум

И агент бюро подходил

В калошах ко мне и с укором.

Умирание

Слава богу, снова тень!

Для чего-то спозаранья

Надо мною целый день

Длится это умиранье,

Целый сумеречный день!

Между старых желтых стен

Доживая горький плен,

Содрогается опалый

Шар на нитке, темно-алый,

Между старых желтых стен!.

И бессильный, точно тень,

В этот сумеречный день

Все еще он тянет нитку

И никак не кончит пытку

В этот сумеречный день...

Хоть бы ночь скорее, ночь!

Самому бы изнемочь,

Да забыться примиренным,

И уйти бы одуренным

В одуряющую ночь!

Только б тот над головой,

Темно-алый, чуть живой,

Подождал пока над ложем

Быть таким со мною схожим...

Этот темный, чуть живой,

Там, над самой головой...

Утро (Эта ночь бесконечна была...)

Эта ночь бесконечна была,

Я не смел, я боялся уснуть:

Два мучительно-черных крыла

Тяжело мне ложились на грудь.

На призывы ж тех крыльев в ответ

Трепетал, замирая, птенец,

И не знал я, придет ли рассвет

Или это уж полный конец...

О, смелее... Кошмар позади,

Его страшное царство прошло;

Вещих птиц на груди и в груди

Отшумело до завтра крыло...

Облака еще плачут, гудя,

Но светлеет и нехотя тень,

И банальный, за сетью дождя,

Улыбнуться попробовал День.

Хризантема

Облака плывут так низко,

Но в тумане всё нежней

Пламя пурпурного диска

Без лучей и без теней.

Тихо траурные кони

Подвигают яркий гнет,

Что-то чуткое в короне

То померкнет, то блеснет...

...Это было поздним летом

Меж ракит и на песке,

Перед бледно-желтым цветом

В увядающем венке,

И казалось мне, что нежной

Хризантема головой

Припадает безнадежно

К яркой крышке гробовой...

И что два ее свитые

Лепестка на сходнях дрог -

Это кольца золотые

Ею сброшенных серег.

Человек

Сонет

Я завожусь на тридцать лет,

Чтоб жить, мучительно дробя

Лучи от призрачных планет

На «да» и «нет», на «ах!» и «бя»,

Чтоб жить, волнуясь и скорбя

Над тем, чего, гляди, и нет...

И был бы, верно, я поэт,

Когда бы выдумал себя,

В работе ль там не без прорух,

Иль в механизме есть подвох,

Но был бы мой свободный дух -

Теперь не дух, я был бы бог...

Когда б не пиль да не тубо,

Да не тю-тю после бо-бо!..

Чёрная весна

(Тает)

Под гулы меди – гробовой

Творился перенос,

И, жутко задран, восковой

Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел

Туда, в пустую грудь?..

Последний снег был тёмно-бел,

И тяжек рыхлый путь,

И только изморозь, мутна,

На тление лилась,

Да тупо чёрная весна

Глядела в студень глаз –

С облезлых крыш, из бурых ям,

С позеленевших лиц...

А там, по мертвенным полям,

С разбухших крыльев птиц...

О люди! Тяжек жизни след

По рытвинам путей,

Но ничего печальней нет,

Как встреча двух смертей.

19 марта 1906. Тотьма

Черное море

Простимся, море... В путь пора.

И ты не то уж: всё короче

Твои жемчужные утра,

Длинней тоскующие ночи,

Всё дольше тает твой туман,

Где всё белей и выше гребни,

Но далей красочный обман

Не будет, он уж был волшебней.

И тщетно вихри по тебе

Роятся с яростью звериной,

Всё безучастней к их борьбе

Твои тяжелые глубины.

Тоска ли там или любовь,

Но бурям чуждые безмолвны,

И к нам из емких берегов

Уйти твои не властны волны.

Суровым отблеском ножа

Сверкнешь ли, пеной обдавая,—

Нет! Ты не символ мятежа,

Ты — Смерти чаша пировая.

Черный силуэт

Сонет

Пока в тоске растущего испуга

Томиться нам, живя, еще дано,

Но уж сердцам обманывать друг друга

И лгать себе, хладея, суждено;

Пока прильнув сквозь мерзлое окно,

Нас сторожит ночами тень недуга,

И лишь концы мучительного круга

Не сведены в последнее звено,-

Хочу ль понять, тоскою пожираем,

Тот мир, тот миг с его миражным раем...

Уж мига нет - лишь мертвый брезжит свет...

А сад заглох... и дверь туда забита...

И снег идет... и черный силуэт

Захолодел на зеркале гранита.

Что счастье?..

Что счастье? Чад безумной речи?

Одна минута на пути,

Где с поцелуем жадной встречи

Слилось неслышное прости?

Или оно в дожде осеннем?

В возврате дня? В смыканьи вежд?

В благах, которых мы не ценим

За неприглядность их одежд?

Ты говоришь... Вот счастья бьется

К цветку прильнувшее крыло,

Но миг - и ввысь оно взовьется

Невозвратимо и светло.

А сердцу, может быть, милей

Высокомерие сознанья,

Милее мука, если в ней

Есть тонкий яд воспоминанья.

Шарики детские

Шарики, шарики!

Шарики детские!

Деньги отецкие!

Покупайте, сударики, шарики!

Эй, лисья шуба, коли есть лишни,

Не пожалей пятишни:

Запущу под самое небо -

Два часа потом глазей, да в оба!

Хорошо ведь, говорят, на воле,

Чирикнуть, ваше степенство, что ли?

Прикажите для общего восторгу,

Три семьдесят пять - без торгу!

Ужели же менее

За освободительное движение?

Что? Пасуешь?..

Эй, тетка! Который торгуешь?

Мал?

Извините, какого поймал...

Бывает -

Другой и вырастает,

А наш Тит

Так себя понимает,

Что брюха не растит,

А все по верхам глядит

От больших от дум!..

Ты который торгуешь?

Да не мни, не кум,

Наблудишь- не надуешь...

Шарики детски,

Красны, лиловы,

Очень дешевы!

Шарики детски!

Эй, воротник, говоришь по-немецки?

Так бери десять штук по парам,

Остальные даром...

Жалко, ты по-немецки слабенек,

А не то - уговор лучше денег!

Пожалте, старичок!

Как вы - чок в чок-

Вот этот пузатенький,

Желтоватенький

И на сердце с Катенькой...

Цена не цена-

Всего пятак,

Да разве еще четвертак,

А прибавишь гривенник для барства,-

Бери с гербом государства

Шарики детски, шарики!

Вам, сударики, шарики,

А нам бы, сударики, на шкалики!...

Электрический свет в аллее

О, не зови меня, не мучь!

Скользя бесцельно, утомленно,

Зачем у ночи вырвал луч,

Засыпав блеском, ветку клена?

Ее пьянит зеленый чад,

И дум ей жаль разоблаченных,

И слезы осени дрожат

В ее листах раззолоченных,-

А свод так сладостно дремуч,

Так миротворно слиты звенья...

И сна, и мрака, и забвенья...

О, не зови меня, не мучь!

Я думал, что сердце из камня...

Я думал, что сердце из камня,

Что пусто оно и мертво:

Пусть в сердце огонь языками

Походит — ему ничего.

И точно: мне было не больно,

А больно, так разве чуть-чуть.

И все-таки лучше довольно,

Задуй, пока можно задуть...

На сердце темно, как в могиле,

Я знал, что пожар я уйму...

Ну вот... и огонь потушили,

А я умираю в дыму.

Я жизни не боюсь...

Я жизни не боюсь. Своим бодрящим шумом

Она дает гореть, дает светиться думам.

Тревога, а не мысль растет в безлюдной мгле,

и холодно цветам ночами в хрустале.

Но в праздности моей рассеяны мгновенья,

Когда мучительно душе прикосновенье,

И я дрожу средь вас, дрожу за свой покой,

Как спичку на ветру загородив рукой...

Пусть это только миг... В тот миг меня не трогай,

Я ощупью иду тогда своей дорогой...

Мой взгляд рассеянный в молчаньи заприметь

И не мешай другим вокруг меня шуметь.

Так лучше. Только бы меня не замечали

В туман, может быть, и творческой печали.

Я люблю

Я люблю замирание эха

После бешеной тройки в лесу,

За сверканьем задорного смеха

Я истомы люблю полосу.

Зимним утром люблю надо мною

Я лиловый разлив полутьмы,

И, где солнце горело весною,

Только розовый отблеск зимы.

Я люблю на бледнеющей шири

В переливах растаявший цвет...

Я люблю всё, чему в этом мире

Ни созвучья, ни отзвука нет

Я на дне

Я на дне, я печальный обломок,

Надо мной зеленеет вода.

Из тяжелых стеклянных потемок

Нет путей никому, никуда...

Помню небо, зигзаги полета,

Белый мрамор, под ним водоем,

Помню дым от струи водомета,

Весь изнизанный синим огнем...

Если ж верить тем шепотам бреда,

Что томят мой постылый покой,

Там тоскует по мне Андромеда

С искалеченной белой рукой

Ямбы

О, как я чувствую накопленное бремя

Отравленных ночей и грязно-бледных дней!

Вы, карты, есть ли что в одно и то же время

Приманчивее вас, пошлее и страшней!

Вы страшны нежностью похмелья, и науке,

Любви, поэзии - всему вас предпочтут.

Какие подлые не пожимал я руки,

Не соглашался с чем?.. Скорей! Колоды ждут...

Зеленое сукно - цвет малахитов тины,

Весь в пепле туз червей на сломанном мелке...

Подумай: жертву накануне гильотины

Дурманят картами и в каменном мешке.

Январская сказка

Светилась колдуньина маска,

Постукивал мерно костыль...

Моя новогодняя сказка,

Последняя сказка, не ты ль?

О счастье уста не молили,

Тенями был полон покой,

И чаши открывшихся лилий

Дышали нездешней тоской.

И, взоры померкшие нежа,

С тоской говорили цветы:

«Мы те же, что были, всё те же,

Мы будем, мы вечны... а ты?»

Молчите... Иль грезить не лучше,

Когда чуть дымятся угли?..

Январское солнце не жгуче,

Так пылки его хрустали...

Rado Laukar OÜ Solutions