23 января 2022  16:38 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 60 март 2020 г.


Крымские узоры



Людмила Непорент


Стихи Людмилы Непорент мы публиковали в предыдущем номере. В этом номере мы знакомом наших читателей с тремя небольшими рассказами Людмилы Непорент

Материал подготовлен редактором раздела "Крымские узоры" Мариной Матвеевой


АРИЯ В ГОРАХ


В большом просторном цехе, среди станков и машинного оборудования, молодая стройная женщина ловко орудовала метлой, сгребая рабочий мусор в ровненькие кучки, загружала тележку металлической стружкой и везла в отвал. Мыла, скребла, чистила окна и… пела, радуясь, что осталась одна, и её никто не видит, не слышит и не мешает. Пела во всю мощь, не сдерживая голоса – чистого и глубокого, и в самом пении слышалось, как счастлива эта женщина в этом полёте души.

Это была она! Это ей мастер сказал: «С таким-то голосом – да с метёлкой?!» Это она привозила родному заводу призы с конкурсов и смотров… Это ей предлагали заняться вокалом на профессиональной основе.

Но, потеряв в войну родителей и мужа, осталась в семье за старшую. И теперь у неё – трое, за чью жизнь она ответственна: брат с сестрою и её малютка-сын. Над предложением долго думала – и понимала, что такое случается однажды, и может никогда не повториться. Порой всё валилось из рук… Наконец сделала выбор. Она выбрала семью, и при другом раскладе просто не могла бы жить.

Недавно проснулась среди ночи. Долго лежала, не зажигая света. Полная луна светила прямо в лицо и разбередила своим притяжением. Неведомая сила заставила встать и подойти к окну. В неоновом свечении луны старенький сад едва заметно вздыхал листвой. Ветра не было. Как застывшие декорации, тёмные стволы чернели за окном с обеих сторон. Огромная звезда, пульсирующая ослепительно ртутным блеском, пугала своей величиной. Глядя на изуродованный постоянным отпиливанием сухих веток орех, вспоминала, какою большой и красивой была его крона. Девчонкой она забиралась в неё, на самый верх дерева, и пела на всю округу, собирая в слушатели соседскую детвору...

Надо бы подсадить молодых саженцев. Да и малину – тоже пересадить, вон туда, где когда-то стоял их прежний домик, ушедший в землю по самые окошки. На смену ему сын, ещё подростком, сработал новый – тоже маленький, но крепкий, в котором она живёт и сейчас. Вспомнилось, как, уже после войны, приходила с работы в тот крохотный домик с большой печкой. Её ждали три пары детских глаз и больше смотрели не на неё, а на сумку, в которой приносила паёк. И все оживало! «Мужчины» тащили небольшие полешки и хворост, топили печку, а она и сестренка готовили еду.

Трещали в печке дрова, пахло смолой, и тёплый дух быстро заполнял домик. В этот раз дали шкварки с мясокомбината. Варёная картошка и шипящие в золотистом луке выжаренные кусочки сала издавали такой аромат, что сосало под ложечкой. А когда она поставила миску на стол, – ни одна царская еда не была так вкусна, как эта!

Согревшись, сытые и порозовевшие, усаживались потеснее друг к другу и пели. И украинские, и русские песни. Все подряд. А она любила итальянские. Единственным источником и учителем тогда служило радио, а ученицей она оказалась способной.

Её хватило, чтобы поднять на ноги детей; прожить жизнь, испытать в полной мере тяготы бабьего одиночества; растить внуков; и всё это время с сыном и его семьёй ходить в горы.

Однажды они поднимались по одному из склонов Малого Кавказа, согнувшись в три погибели от его крутизны: сын с невесткой, внук и она сама.

Ей тогда исполнилось семьдесят. Они торопились. До вершины оставалось немного, но нужно было ещё успеть до захода солнца возвратиться в долину. А солнце уже спускалось за гору.

Обратный путь нормальным спуском назвать было нельзя. Чуть не сломя голову они скатывались вниз. Ускорение не давало замедлить движение. Сумерки густели. Сын бежал впереди, его белая рубашка становилась едва различимым ориентиром. А страх быть застигнутыми ночью на склоне превратил их спуск в «полет». И она, едва замечая, куда попадают ноги и что проносится мимо, не отставала, перепрыгивая через небольшие валуны и кустарники, громко вскрикивая при этом от захватывающей дух скорости. Как они тогда целыми и невредимыми скатились в долину, понять не могут до сих пор…

Походы эти она любила. Здесь она забывала о возрасте и ни в чём не уступала молодым. А оставаясь наедине, пела. Голос взмывал ввысь, разливался, едва касаясь верхушек деревьев, эхом прокатывался по склонам и окончательно растворялся в горах.

Как-то, отойдя от привала, заблудилась. Но не испугалась. Запела. И вздрогнула, когда откуда-то слева, с соседней горы, услышала мужскую партию из этого дуэта. Снова запела. И снова услышала продолжение… От потрясения быстро нашла дорогу к привалу. А вечером к их костру пришёл человек сверху – лесник. Он-то и был тем таинственным голосом, который отвечал ей в лесу. Намного моложе её, высокий, широкоплечий, с мягкой пружинистой походкой.

Он влюбился в неё сразу. Ухаживая за нею, приносил с гор лесные цветы. Помогал снимать с деревьев орехи. Выдолбил свирель, и длинными вечерами удивительные трели омолаживали её душу.

Когда он спускался с гор, они ходили к морю. Сидя на берегу, пели дуэтом итальянские песни. До темноты. Луна ласково обливала их голубым светом. Кинув несколько плоских камней в лунную дорожку, они прощались с морем и уходили домой. Море и горы любили оба. Он говорил, что любит сильней. Она улыбалась в ответ…

Её дети подшучивали над нею. В её-то годы!.. А она с грустью смотрела на этого человека, и что-то заставляло её очень бережно относиться к его объяснениям, что-то неуловимо знакомое щемило и тревожило душу. Сама сполна познавшая холод вдовьей постели, безысходную боль от осколков неосуществлённой мечты и тяжёлый физический труд, она находила что-то общее в их судьбах, видела в нём, как в зеркале, своё отраженье.

Он предложил ей руку и сердце. Она не лукавила с собой. Удивляясь тому, что выпало ей ещё раз в жизни испытать настоящее волнение, поражалась, что, пребывая в этом чувстве, совершенно не ощущала своего возраста, а наоборот, испытывала лёгкую радость в состоянии неожиданной влюблённости…

Но она слишком долго была одна – и не смогла в такую длинную одинокую жизнь впустить ещё одно одиночество…


КОТЁНОК



Котёнок кричал несколько дней. Жутким, затравленным, душераздирающим криком. Даже трудно поверить, что такие звуки могут исходить из маленького, исхудавшего, с торчащими ребрами существа.

Рассмотреть его можно было за штакетником соседского забора с большой осторожностью. От малейшего движения в его сторону он отскакивал, прятался и снова истошно орал.

Я стала кидать ему куски хлеба с расстояния пяти-шести метров. Он поначалу убегал, но какой-то кусок упал с ним рядом – и тут же исчез в его маленькой пасти. Котёнок его просто проглотил! Потом ещё, ещё… Мне казалось, что я вижу, как нежёваные куски хлеба движутся в его чреве. Понимая, что этот несчастный зверёк давно голоден, и дабы не вызвать заворот кишок, я перестала кидать ему хлеб. Он ещё поорал и затих.

А утром всё повторилось сначала – разрывающий утреннюю тишину крик… Но на этот раз при моём появлении котёнок не убегал, а затравленно выглядывал из-за штакетин забора. В свекольных листьях он был почти не виден.

Хлеб хватал с той же жадностью и громким внутренним урчанием. А когда я попробовала приблизиться, он угрожающе зашипел и резким прыжком бросился на меня. Я отскочила в испуге, даже не поняв намерения этого зверёныша. В какой-то миг уже стала сомневаться, что это – котёнок.

Прошло три дня. Я регулярно выносила еду, стараясь, чтобы не замечала хозяйка. Ей это не нравилось. Она сама пробовала отогнать приблудного котёнка от забора, стуча граблями. Упрямец скрывался в листве, но вскоре появлялся вновь. Кричать котёнок перестал. А я, пытаясь выманить его из-за забора, миску с едой ставила всё ближе и ближе к сарайчику – там было уютнее (так мне казалось).

Моей хозяйке (с которой я знакомаболее тридцати лет, изредка приезжалак ней летом) всё это действовало на нервы.

Однажды вечером мы сидели на садовой скамье. Совершенно неожиданно для меня самой, неизвестно как появившись, котёнок молча запрыгнул на скамейку и прижался к моему бедру. Я вздрогнула. Но не от удивления, а от крика хозяйки, что ей это уже надоело и переходит всякие пределы… Она встала и пошла за шваброй, чтобы выгнать со двора это мерзкое создание.

Мне было очень жаль кем-то сильно обиженного и загнанного страхом и голодом малыша. Быстренько столкнув котёнка в траву, я шикнула ему вслед. Он будто понял всё – и убежал…

К вечеру погода стала портиться. Дверь из дома в сад всегда открыта допоздна, а чтобы не залетали комары, завешена тонкой сеткой, к которой внизу были привязаны два небольших камешка, чтобы сетка не поднималась ветром. Я что-то делала в прихожей – помещении довольно просторном: здесь умещалась и вешалка с зеркалом, и холодильник, и газовая плита, и обеденный стол.

Темнело. И вдруг мой взгляд упал на полочку, где размещались сумки, фартуки, какие-то тряпки В самом углу, на этих тряпках, тихо сидел, сжавшись в комочек, этот самый котёнок, ещё два дня назад рвавший себе связки и не подпускавший меня ближе, чем на два метра…

В эту ночь я уезжала. Уходить из дома надо было в четыре часа утра. Хозяйка собралась меня проводить. Хотя из-за истории с котёнком, как в народе говорят, какая-то кошка пробежала меж нами. Разговор не клеился, проступало раздражение.

Обычно женщины, одинокие особенно, жалеют брошенных животных – кошек, собак… Подкармливают их, чем могут, отдают им остатки нерастраченной ласки, привязываются, как к членам семьи. Да у неё у самой в доме постоянно были кошки, и даже по нескольку сразу. И она их любила, ухаживала, стригла… Но на данный момент живности никакой: ни собак, ни котов при доме не было. И почему-то именно сейчас котёнок вызывал у моей знакомой неприязнь и полное непонимание моей жалости к бездомному сиротке.

Не так давно у этой женщины умер нелюбимый муж. Она никогда не была с ним ласкова – сухость, резкость и жёсткость определяли её отношение к нему. А он этого не замечал (или – не хотел…) и окружал её вниманием своей бесхитростной деревенской души, думая, что согревает жену и детей добротой и теплом. И сыновья его тоже любили, особенно младший. Будучи, по её инициативе, в разводе с ней, муж много лет продолжал сопровождать их переезды из города в город, учить и растить детей, помогая: где – деньгами, где – продуктами, где – оплатой жилья, когда сын женился, ещё не закончив учёбы...

Тем не менее, ему не суждено было умереть в её доме. Она не позволила. Это была последняя жестокость к бывшему мужу. Он умер не на её руках. Хоронили его сыновья и сваты. Видно, глубоко в душе этой женщины было много того, что знала только она сама, что сделало её чёрствым человеком, может быть – сломало жизнь…

Но память о муже она вытравливала, не щадя ни себя, ни детей. Душа её покрылась коркой.

А я, зная их много лет, искренне любила этого человека, как любят добрых, несколько авантюрных, но широких душою людей. Мы были с ним друзьями. Часто он говорил: «Ты одна понимаешь меня». И так же, как раздражала её моя жалость к нему, точно так сейчас в ней всё кипело и восставало против моей жалости к этому случайному котёнку.

…Неожиданно хозяйка увидела пригревшегося на тряпках и удивительно выразительно смотрящего на неё котёнка – и вышвырнула его на крыльцо, где уже шёл дождь, а вдали слышались раскаты грома.

– Что ты делаешь?! – не выдержала я. – Это не просто котёнок, это чья-то душа. Ведь говорят, что души переселяются… Смотри, как манит этого несчастного твой дом, как он рвётся в него! Так просто это не бывает.

– Прекрати, – резко оборвала она.

Легли спать. Встали по будильнику. На улице непогода разбушевалась. Сильный ветер гнул деревья, срывал листву, дождь лил, как из ведра. Быстро закрыв дом и калитку, разобрав сумки по весу, прикрывшись тонкими полиэтиленовыми накидками, в которых вмиг промокли до нитки, мы с хозяйкой быстрым шагом направились к вокзалу.

Вдруг сзади раздался знакомый истошный крик. Я оглянулась. От дома, от которого мы уже отошли метров на пятьдесят, во всю свою маленькую «мощь», не прекращая орать, за нами большими прыжками скакал котёнок. Это можно было увидеть только в свете молний. Не бежал! Скакал! В чёрной водяной завесе, обрушивающейся сверху, его почти не было видно.

Но, догнав, он стал бросаться под ноги, мешал идти, перебегая дорогу с одной стороны на другую, и кричал так, что меня стал одолевать какой-то ужас. Что это? Кто это? Почему он не остался в сухом сарае? Почему несётся с невозможной для него скоростью за нами? От кого или от чего он спасается? Или – кого теряет?

Сверкали молнии. Громыхал гром. На теле не было ни одной сухой нитки одежды. Идти в темноте и дожде приходилось почти на ощупь, проваливаясь в лужи и натыкаясь на камни.

То, что было на ногах, обувью уже назвать было нельзя. Вскоре, размокнув, босоножки просто потерялись в этой грязи. Осталась босиком. Но на это даже некогда было обратить внимание.

А котёнок всё бежал рядом с нами и кричал. Наконец моя спутница остановилась и резко сказала:

– Неужели не понимаешь, что он за тобой бежит!

Низко сверкнула молния, и на короткое время наступила абсолютная темнота. Затем раздался такой оглушительный грохот, от которого я непроизвольно присела до самой земли, прижав подбородок к коленям. Ни на что не похожий крик котенка был продолжением ада в ночи. В этом крике слышались ужас, мольба, отчаяние и боль…

И когда это создание, воспользовавшись тем, что я в страхе присела, прыгнуло мне на шею, при этом расцарапав коготками кожу, я неловко, одной рукой, схватила котёнка, сунула его под прозрачную плёнку накидки и крепко прижала подбородком к своей шее. Мокрое тельце прильнуло к ней, и я, потрясённая, сквозь шум грозы почувствовала его мурчание.

Тяжёлые струи проникали за воротник. Котик ползал у меня под плёнкой, которая ни от чего не защищала, и старался взобраться на плечо. И вдруг приник ротиком к уху и зачмокал, может быть – впервые в жизни проявленным инстинктом рождения…

Это было первое проявление его тепла и доверия. Он грелся под дождём у меня на шее, как должен бы греться на материнском кошачьем брюшке.

Руки устали. Одной – я поддерживала котенка. Другая – немела от тяжести сумки, поставить которую в лужу было жаль. Ноги шлёпали по грязной жиже, комочки которой чувствовались между пальцами ног.

Сердце попеременно то сжимало, то отпускало необъяснимое пугающее чувство. Что-то мистическое я видела во всём происходящем.

Хозяйка моя давно исчезла из виду. Видимо, она была уже на вокзале и дожидалась меня.

А я всё сжимала тёплый комочек, мокрый, костлявый, приникший к моему телу. И было удивительно, как легко он принял моё тепло… И что же происходило в его психике, если он даже замурлыкал у меня на плече?!

В течение трёх дней я наблюдала сильнейшее потрясение, в котором находился котёнок. Читала у Куклачёва, что кошки очень ранимы и тяжело переносят психические нагрузки. Это брошенное при рождении существо как-то сумело выжить и прибилось к старому забору. Что-то заставило его поверить, что этот дом примет его. Но его упорно изгоняли, отказывая даже в пище. И только во мне он нашел сочувствие.

Что мне с ним делать? Взять с собой – не пустят в вагон. Рука устала до изнеможения. Остановившись у какого-то кафе, я поставила сумку на парапет ограды.

Дождь приутих, и котёнок выполз из-под плёнки накидки прямо на парапет, а потом спрыгнул с него за ограждение. Небольшие ворота и ограда были из кованого чугуна и легко пропустили бы даже крупную собаку. За оградой стояли столы. И спасительная мысль вдруг пришла мне в голову. В кафе всегда есть остатки пищи, здесь бы котёнок не пропал.

Я достала пакет с продуктами, что приготовила себе в дорогу. Быстро очистила яйцо, но котик, не дав мне закончить, вырвал его у меня целиком и убежал под стол. Я не могла понять, как такое большое яйцо могла схватить эта кроха. Однакобедолага появился почти тут же. Я вспомнила, как он несколько дней назад глотал куски хлеба. Сейчас, наломав колбасы, я стала давать её небольшими кусочками. Но хронически голодный котёнок, никогда не знавший чувства насыщения, так быстро съел колбасу, что у меня ничего не осталось, кроме ещё одного яйца. Решив, что доеду и без него, я очистила и отдала его котёнку. Он снова убежал с яйцом под столы, причем, в самый дальний угол.

Я уже волновалась. Надо спешить на вокзал. Но маленький сорванец не появлялся. Он что, понял, что больше нет еды, или тут что-то другое? Я стала его звать. Хотя на «кис-кис» он не отзывался – этот язык был ему ещё незнаком. Я взяла в руки сумку, поправила накидку и приготовилась уходить.

И вдруг он выскочил! Поднял голову и упёрся взглядом в мои глаза. Через минуту он исчез и больше не появился. И только у дальней ножки стола, в темноте, светились его глаза… Подумала: ему тоже нелегко – он прощается со мною…

Слышала не раз, что именно кошки очень чувствительны к опасности, раньше всех предчувствуют беду. Но… тогда – и обратное! Чувствуют и покой, и безопасность?..

Возможно, это бедное создание ушло от какой-то страшной беды, или наоборот – искало пристанища? И вот, здесь, сейчас, почувствовал себя в безопасности – и остался? Тревожащие душу вопросы… Обжигающее чувство соприкосновения с чем-то необъяснимым, новым, не сразу понимаемым.

И мне очень жаль, что женщина, в чей дом он так рвался, не поняла боли этого маленького существа, не увидела его глаз. Не захотела.

…Я долго в поезде сохраняла ощущение мокрого тельца у своей шеи, не убирая руки с того места, к которому прижимала котёнка. Видимо, в тот момент, я тоже была дорогим для него существом – момент обоюдного притяжения и понимания на каком-то другом, неизвестном горизонте непознанного нами мира...

Но почему же он так быстро расстался со мной? Значит, всё-таки он бежал не за мной, и к дому пришёл не ко мне?.. Скорее всего, во мне он искал поддержки – попасть в этот дом. Но окончательно поняв, что крова ему там не дадут, он бросился в грозу за мной, за единственным на тот момент спасением его жизни. Он не ошибся – его искренне прижали к сердцу…

Но дальше… на каком уровне мог происходить наш с ним диалог? Ведь я ни единым движением не выдала своих сомнений и заблуждения, в котором находилась. Как пришел он к тому, что нужно остаться на вокзале?

Что знаем мы об этих, сопровождающих нас через всю историю человечества, домашних животных?

…И каким-то десятым чувством постигая, что дальше его не возьмут, мой котёнок остался сам. Он выскочил посмотреть мне в глаза и сказать, что он не в обиде, что его не бросили, а он сам так решил, и это – его выбор. И лишь бесконечную благодарность излучали его глаза!

Прошло много лет, а я не могу забыть взгляда, каким мой котёнок простился со мной.

Может быть, это и вправду была чья-то душа?

Дай-то Бог ей выжить! И – спасибо за встречу!


ПОСЛЕДНИЙ КОСТЁР


Пожилая женщина с крутым изломом бровей и чёткой линией губ, в чёрных брюках и темно-зелёном блейзере, ладно сидящими на ней, поставила за домом раскладной стульчик. Принесла две чем-то наполненные картонные коробки и ворох сухих веток. Осмотрелась. Присела, поправила кирпичи, положила между ними газету, сверху – несколько кривых сучковатых веточек, и зажгла спичку.

Язычок пламени нехотя, раздумчиво лизнул бумагу, исчез под её обуглившимися краями, обозначив их светящимся ореолом, на мгновение появился в центре, мигнул, – и вдруг взметнулся, взлетел, словно принял решение поскорее выполнить свою задачу.

Трещали ветки, женщина подкладывала новые, не отрывая взгляда от огня. Наконец, повернулась. Достала из коробок какие-то пачки, папки, высыпала на землю фотографии, письма… Нервными пальцами раскрыла одно из них. Застыла. Пробежала глазами по строчкам, и медленно, вместе с конвертом, опустила в огонь. Потом, туда же – несколько фотографий, общих тетрадей, опять письма, ещё, ещё – одно за другим…

А костер уже набирал силу. Гудел, подпитываемый живой энергией, впечатанной в эти маленькие конверты, деловые бумаги, медицинские карты – и поглощал останки горечи и счастья чужой судьбы.

Сегодня в этом костре она сжигала свою жизнь – всё, что будет ненужным никому после того, как её не станет. Никому! Страшное слово обрушившегося одиночества.

Для чего Творец предусмотрел старость? Для того, чтобы человек испытывал разочарование, какие-то угрызения, безысходную боль, что все было не так, и ничего уже не поправишь? Ушёл ли кто-нибудь «туда», сказав, подумав ли: «Я ухожу счастливым, все отлично и нет ошибок, и ни о чём не жалею?..»

Это – бравада, даже если кто и сказал. …

А костёр горел. Перед тем, как предать огненной инквизиции очередной кусочек жизни, женщина перекладывала, перечитывала, что-то отодвигала в сторону «на потом», горько всматривалась в лица на старых фотоснимках – пожелтевшие, далёкие, но очень дорогие, прощаясь с каждым из них навсегда.

Порыв ветра рванул из рук женщины ветхий лист бумаги, подняв невысоко над землёй, понёс через дорогу на другую сторону улицы...

К костру подбежали дети – три мальчугана с игрушечными автоматами наперевес. Постояв несколько минут у костра, сорвались с места и понеслись двое за третьим, строча из автоматов.

Огонь долизывал последний конверт, требовал очередной жертвы, – и женщина, не взглянув, бросила свежую пачку...

О чём думала она, сложив руки на коленях?

Воспоминания, навалившись, не оставляли.

Волнение нарастало. Она торопилась.

Неожиданно ветер утих. Обгоревшие листья крупным пеплом мягко кружились и ложились вокруг.

Женщина встала, прошлась к кустарнику у дома, нашла сравнительно прямую сухую ветку. Вернулась к костру, пошевелила угли – и высыпала полностью содержимое одной из коробок. Пламя на какое-то время исчезло, повалил белый дым. Пробившись из-под кипы, огненные язычки очерчивали границу своего владычества. А уже в следующую минуту костёр гудел во всю мощь своей уничтожающей силы.

Письма, фотографии, письма...

И вдруг улыбнулась. Перечитала письмо дважды. Взглянула на почтовый штамп на конверте, с трудом различая дату, и бережно разгладила его на коленях. Костёр ждал очередного жертвоприношения, а женщина, уйдя в воспоминания, была уже далеко…

…Там, где-то на границе детства и юности, шёл школьный новогодний бал. Она кружилась в костюме снегурочки, сделанном своими руками: платье, шапочка и сапожки из ваты сверкали искусственным снегом. Это был лучший костюм во всей её жизни. Ей вручили за него первый приз.

Счастливая, чувствуя, что красива, хотела быть ещё лучше, хотела быть первой.

А напротив, у стены, сине-голубыми глазами смотрел на неё мальчишка.

Новичок в этой школе, на класс старше, но уже – председатель ученического комитета, отличник… И главное, – в хромовых сапогах. Последние две недели она не спала ночами, думая о нём… А здесь – вспыхнула от восторга, когда он перевёл взгляд на нагрудный номер «почтовой связи» этого вечера и стал быстро писать записку. Схватив подружку – «почтальона» – за руку, горячо прошептала на ухо: «Мне будет письмо, смотри, не перепутай!» Сильно стучало в висках…

…Сердце зашлось.

С пронзительным сигналом сорвалась с места «скорая»…

Поднявшийся ветер подхватил несколько листов и усилил огонь. Догорал, становился пеплом брошенный в костёр целый мир человеческой судьбы. А на другом конце города угасала жизнь, невидимыми крепкими нитями связанная с этим костром.

Письмо, которое женщина зажала в ладони, вынуть не решились: по сокращению пальцев стало понятно – она этого не хочет. Так оно и осталось при ней, преданно сопровождая в небытие, туда – где холодно и одиноко...

Rado Laukar OÜ Solutions