15 августа 2022  00:12 Добро пожаловать к нам на сайт!

"Что есть Истина?" № 59 декабрь 2019 г.


НОВЫЕ ИМЕНА


Татьяна Лернер



СТИХИ

Диван

Мы нежности откроем школу,

широкий заведем диван,

где все — полулюбовь и полу-

обман.

М.Кузмин

А я ведь не люблю, ты знаешь, горькое.

Я сладкое люблю. И шоколадки.

Люблю, когда поют совсем тихонько. И

когда натянут без единой складки

чехол на старом кожаном диванчике,

видавшим виды. А уж повидал он!

И, если б не чехол, то одуванчиком

пропах бы он, и розой, и сандалом,

и земляникой (с сахаром и сливками),

и пепси-колой (ах, совсем случайно!),

и смехом, и коварными мыслишками,

которых смысл – загадка, но не тайна.

И мускусом, и потом, и пожарищем,

и страстью. И попыткой сто тридцатой

расстаться, словно жаропонижающим

упиться, чтоб переболеть утратой.

И амброй куража неодолимого,

чтоб помнила, и верила, и знала…

А я скучаю по тебе, любимый мой,

а я давно не сплю без люминала,

я ненавижу крик оркестра медного,

хотя ведут красиво, я не спорю.

И проклинаю скрип дивана бедного.

И запах горя.

***

Чемодан

Хочешь, я научу тебя правильно складывать чемодан?

Осторожно и грамотно, бережно, тет-а-тет?

Первый слой – тихий смех, тёплый мех, а вдруг холода.

Вслед за ним – пара бед, как пара привычных кед.

В уголок, аккуратно, чулки, носки, грешки.
И, бретельку к бретельке, – кружавчики тайных слёз.
Так, теперь – груз забот, переложенных строго, почти по- мужски,
удивлением, купленным нАдолго и всерьёз.
Вот солидность-смокинг: мы же не перекатная голь.
Вот платочки и шарфики: нежный дурманный газ.
Ну, в передний-то клапан, естественно, алкоголь.
А рубашку поярче – наверх, для отвода глаз
от секретных карманчиков. Что ж, он почти готов,
с крокодильим упорством зовёт нас хоть раз – посметь.
Что осталось? Проверить главное: где там лежит любовь?
Вот и всё. Погляди, дорогой, как сверкает замочков медь.
Ой, забыли брелок! Чебурашка, подвешенный за ушкО,
мягкий, рыжий, доверчивый, дурень, не по годам.
Нет, ничто так не ценится странствующей девушкой,
как надёжно
и грамотно
сложенный
чемодан.
***

Квартира на Рубежной

Я двум каштанам под твоим балконом
молилась, – с них-то всё и началось.

Бельём казённым, пледиком суконным,
ковром – там воду пил из речки лось, –
набором чайным в трещинах, кувшином,
в котором кипятильник обитал,
рассветным дальним воплем петушиным,
тремя томами Маркса «Капитал»,
чем было ей, квартире на Рубежной,
гордиться? Только видом из окна.

Ты открывал балкон. Курил неспешно.
А я, оставшись в этот миг одна,
смотрела на каштаны в красно-жёлтом.
Считала по затяжкам: докурил.
Не запирая двери на щеколду,
ты выходил, на поручни перил
облокотившись, листья рвал с каштана
и в комнату вносил осенний свет,
ронял его к ногам моим. И странным
мне не казалось, что суконный плед
усыпан весь признаньями твоими
в любви, в тепле, в желании, в тоске
бездонной. Ты моё чудное имя
ласкал, крутил-вертел на языке.

Срывалось имя, листья опадали
с кровати на пол. И шурша, шурша,
летели по Рубежной вдаль. А дали
не ясно было: листья ли, душа...
***

Геодезическое

Сегодня – День Первый от сотворения мира.
И я на работу еду. Пахать, трудиться
и землю святую ровнять, подкрутив нивелира
винты. Это ты, мой творец, подарил землицы,

на картах моих обозначенной как-то условно,
горячей, незрячей, залитой враждой и потом.
Была бы священной, но цены здесь баснословны,
была бы любимой, но бьющийся под капотом

мотор матерится на скалы, и солнце, и ветер.
Была бы землёю, но зримо врастает в небо.
Была бы моею, но мирно пасущийся грейдер,
не зная покоя, кромсает её. А мне бы,

а мне бы, вдыхая столетних кадастров запах,
искать не границы земли, а границы света.
А мне ворошить архив, в нём – позор этапов
моих отступлений с земли, не чужой, а этой,

которую меряю шагом, и шаг мой – Офек,
которую знаю верней, чем свои ладони.
И пульс её гулкий мои оживляет строфы,
и зёрнышком малым когда-нибудь в ней схоронят

меня. А пока в раскалённом до боли джипе
холмистой пустыней я еду неторопливо:
ломаются тени, с зимовок кочуют выпи,
и лани мне смотрят вслед, и цветут оливы.
***

Всемогущие

Пока мы ходили по лугу, по кругу,
Пока мы сшибали репейников пену,
Пока мы с собакой мешали друг другу
Ловить богомола и нюхать вербену,
Пока мы коляску в тенёчке качали,
Пока ворожили на завтра прохладу,
Пока собирали шелковицу к чаю,
Нашли тайный лаз и чинили ограду,
Пока мы варили овсяную кашу
На масле, кормили дитя и собаку,
Пока обсуждали с соседями кражу
Их новенькой Хонды, погоню и драку,
Пока мы событиям мерили цену,
Пока временам городили границы,
Нас медленный бог уводил с авансцены.
На ней оставались орущие птицы:
Из гнёздышка горлицы выпал птенец.
Он маленький, тёплый. Но мертвый.
Конец.
***
Ладушки

Ладушки

Над нашей грушей кружатся шмели,
огромные, почти с твою ладошку.
Промчались громкой стаей кобели
за сучкой или заблукавшей кошкой.
Декабрь – а по-весеннему тепло.
И, кажется, природа обманулась,
прибавив солнца. Слышит всё село
переживанья двух соседских куриц:
«Гляди, снеслась!» «И я, гляди, гляди!»
(конечно, на иврите). Перегрета
земля, но долгожданные дожди
висят за головами минаретов
на ближней горке. Груша зацветёт
вот-вот. Не как обычно, к ту-би-швату.

А где-то там готовят Новый Год
весёлые и пьяные ребята,
лопатами отбрасывая снег
с дорожек. День короткий иссякает,
шипит на сковородке чебурек,
в стаканах – по сто пятьдесят токая,
поскольку водка кончилась, а нрав
велит залить пылающую нежность
ко всем рожденным от чужих шалав.
Но – семьи, праздник, быт и неизбежность
зовут лопатить. Боже, сохрани
отважных этих, ветреных и вьюжных.
Не знают сами, что творят они.

От груши тень – неровная окружность –
их не включает. Их не помнит шмель,
о них не плачет дождь, не шепчет строчка.
Здесь полдень сладок, словно карамель.

Мы ладушки разучиваем с дочкой.
***

Двадцатый день от расставанья

(ИЛИ АНТИ-ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ Л...)

*мини-поэма*

Не верится. Но нет, не снится:
была – жива. Была – твоя.

В час ночи, носом ли клюя
над виртуальною страницей,
в час дня ли, в дали заграницы,
нытья и полузабытья
после бессонной лажи нашей,
(на шее – прыщичек монаший,
а в душах – сладкий ералаш
и блажь), я гоночный вираж
закладывала на дороге,
а у самой дрожали ноги,
ручник не слушался руки,
и упирались каблуки
не в коврик Гольфа – в небо. Рдея
над бесконечной Иудеей,
со мною наперегонки
оно летело. Я – летала?

Чем, начитавшись «Капитала»,
нет, Троцкого, ты объяснишь,
что провокации – успешны,
что банки брать – грешно, конечно,
но весело? Шкафов и ниш
пространства от скелетов пряча,
чем объяснишь ты, что удача
вдруг зряче, трезво и легко
сама нашла твоё бунгАло?
А может – бУнгало. Какой
нам фиг, где ударять.

Мигала
от блеска грянувшей весны,
тогда как надо было в оба
смотреть на блеф, что ты – не ёбарь,
как шутят взрослые сыны,
а мастер ловких расставаний,
что экземпляр ушёл Дианий,
сам по себе – блевать.

В кровать
я добиралась лишь к рассвету,
гадать: ещё я есть – иль нету?
Ещё не время бунтовать?
Ещё я помню бугенвиллий
багряный цвет? Недавно свили
гнездо колибри – вижу их?
Вяжу ли лыко? Или стих
связать осталось? (Между строчек
про мам и их подросших дочек
там выглянет премудрый чёрт,
немолод, в переделках тёрт,
но озабочен, как и прежде).

К чему такой, как я, невежде,
был обещаний чемодан,
легко и безвозмездно дан?
Хороший, кожи крокодильей.
Легко и отнят. Без идиллий
мне, идиотке, на чеку
бы надо быть, чеку срывая.
Но на понюшку табаку
вся и ушла, как таковая.

Мне б на чужого каравая
большой кусок – не зявит рот,
жевать свой сочный бутерброд
не без боязни подавиться.
(О, здесь рифмуются ресницы
и прочие осколки тел,
которые жалел, хотел,
желал, хватал и, вдохновляем,
весенним деревом вставал).
Не верится, но я – за краем.
Легко и просто.

Ритуал
годами, потом наработан:
Сегодня что у нас, суббота?
Шаббат, по-вашему? К столу
сегодня подаётся рыба?
Что, либо карп зеркальный, либо
простая мойва? Ремеслу
разделки рыбы – очень ловко
ты обучаешь. А сноровка
видна и в оформленьи блюд,
и в ароматах. Что дают
сегодня у тебя в столовке?
Ты ел сегодня? Кто тебя
сегодня спрашивал об этом,
прости за пошлость, но – любя?
Неинтересен ты поэтам
и дивам с вильных украин…
Один, совсем один.

Раин,
а проще – тополей дурацких
вкруг озера – не перечесть.
Ныряешь. Заливаешь честь
и совесть вовсе не эпохи,
а жизни. Не чужой. Своей.
Ни с кем не делишься по-братски.
Что ищешь? За спиной – теней?
Что отвергаешь? Так уж плохи
все те, кто быть хотели в ней,
в твоей бездомной жизни, – рядом
побыть, без оды, без награды,
ни дерзкой сукой, ни рабой.
А просто – быть, дышать тобой,
всерьёз подыгрывать дрессуре,
куриным супчиком в обед
кормить… Ну нет так нет.

Обет
не заключив с богиней дури,
не выпьешь царского вина.
И будоражит не цена
(хотя она – беспрецедентна),
а то, что, может быть, посмертно
объявят гением. Гони
ты нас, смешных провинциалок,
не трать на нас, наивных, дни.
Глядишь, найдём тебе аналог,
а не найдём – так на пятак
наврём кому-нибудь… По званью
нам больше не дадут. Итак:

двадцатый день от расставанья.

Не верится. Но это так.
***

Татьяна Лернер – Я напророчу

Я напророчу

Натке

Я напророчу нам, двум мирным клячам,
Что мы любимы. Хочешь – получай!
Нас пустят в рай! А мы там насвинячим,
Мы наследим, всем раздадим на чай,
Невинными слезами и соплями
Всех перемажем в поисках платка,
Расплатимся чужими векселями,
Все – без покрытья, чтоб наверняка.

Мы будем громко кликать и аукать,
Нагоним страху, сваху позовём,
Чтоб помогла своей лихой наукой
Нам разобраться сразу и во всём.
Мы заморочим головы, напишем
Стишков на тему, в темя настучим,
От наших волн на берег кверху днищем
Там выбросятся тысячи мужчин.

Короче, мы устроим там разборку,
Но мы своё найдём! И уж тогда
Мы станем – две скупые крохоборки,
Чужим – ни пяди! Страшного суда
Не убоимся, и своих желанных,
Нас любящих счастливых бедолаг,
Мы пустим в сердце, чтоб хватило манны
До дней последних. И – да будет так!

Rado Laukar OÜ Solutions