23 сентября 2020  16:15 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 52 март 2018

Крымские узоры

 


Аполлинария

Аполлинария (Горских Надежда Константиновна) – родилась в Крыму, в Симферополе. По специальности художник-дизайнер. В юности – член литобъединения при Крымском отделении Союза писателей СССР (руководители М. Тернавский, А. Ткаченко). 1987 г. – первая публикация. Участница IX Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве (1989 год; известно как последнее Всесоюзное совещание молодых писателей): семинар «Юность» (руководители Н. Злотников, К. Ковальджи). В 1995 г. в Симферополе вышла книга «Чёрный Луч» (под двойным псевдонимом Аполлинария – Сара Горских). Публиковалась в московской «Литературной газете», журнале «Невский альманах», печаталась в крымской периодике: журнал «Предвестие», альманах «Поэтическая Карта Крыма» и др. Живет в Севастополе.

                                                                    Материал подготовлен редактором раздела «Крымские узоры» Мариной Матвеевой

СТИХИ


СОЛНЦЕ В ИЗГНАНИИ

«… тут посетили меня рифмы,

Я думал стихами.»

А.С. Пушкин в письме брату Лёвушке, 1820 г.

I

На Фиоленте грезилось стихами…

Курчавому Поэту – двадцать лет,

а у Поэта – Солнце за плечами.

И – равных нет.

Партениум* – волнующий стихами…

Вдохнуть и – выдохнуть…

как никогда легко,

быть может, мыс античными ветрами

его души разгладил полотно?

и утолил премногия печали,

от неба исходящий фиолет, –

им, верно, был Элизиум согрет,

как был в начале.

Феленк-Бурун* неистовый – стихами…

Да разве здесь иначе может быть?

Здесь – сам Гомер

гекзаметром!

веками!

учил волну морскую говорить;

И море Русское в тяжеловесной раме,

отнюдь не скал, но сотовых медов,

отваживало чуждых женихов –

корыстных лакомок с лукавыми дарами,

А ты –

жених из дорогих! И знамя –

твой крест стихов.

У храма Девы думал он стихами,

и гений рифмы посещал его;

Он так взлетал по лестнице легко,

как если бы соперничал с богами.

А ведь соперничал.

Лишённый плутовства,

присущего – всегда – меркурианцу, –

нулю доверил силу волшебства:

в любой душе кифарой отзываться.

Что впереди – далече, а пока –

как апокалипсис маячит расставанье,

и держит яблоко запретное рука…

Воистину,

теперь – перед изгнаньем…

II

«…любимая моя надежда

увидеть опять полуденный берег…»

В письме Л.С.Пушкину, 1820 г.

Что клятвы? Клятвам веры нет!

И всё-таки, клянись, Поэт,

на этот берег яшмовый вернуться,

чтобы ладонью смуглою коснуться…

В известняке запечатлённый свет –

печати патриаршей аммонита,

лишь прикорнувшего – на миллиарды лет!

на лист, еще не бывший монолитом.

Но кто сказал, что это смерти след?

Зим уплощенье – заблуждений пьеса.

Как ни крути, ан – круглая земля.

В ладонь ложится клёкот журавля…

А ты, Поэт, не видел Херсонеса

в цвету багряника и миндаля.

* Партениум (греч.), Феленк-Бурун (тур.) – античное и тюркское названия мыса Фиолент.


Из тетради «In vitro. Маркес»

***

И что-то в воздухе сомкнётся,

и разомкнётся над тобой,

и проплывёт над головой

твоё угаснувшее солнце.

И словно рядом кто-то вздрогнет

(и уловив, –

не объяснить!),

и завибрирует, и лопнет

над лампой паутинки нить.

Разуплотнится тишина,

и, накаляясь добела,

вдруг, выгнувшись дугой, замкнётся,

по дому вихрь пронесётся,

сметая чашку со стола.

Ещё в полёте разбиваясь

на колокольчиковый смех,

который множит без помех,

о память сердца отражая

сто лет пылившееся эхо.

Сто лет лелеемые звуки,

в тебе самом сто лет живут,

но раз в сто лет к тебе шагнут

навстречу.

Раз в сто лет шагнут –

к твоей не старящейся муке.

И рвётся бисер, рассыпаясь

пшеном для вымышленных птиц,

и катится, очей скрываясь,

к щелям зелёных половиц.

Вдруг успокоятся, касаясь

вязальных спиц…

Перемешавшиеся звуки…

Шуршащий шёлк, щёлк кастаньет…

На свете не было и нет –

ни расставаний, ни разлуки.

И новой плотью обрастала

залгавшаяся тишина:

когда же прежняя жена

о новой ничего не знала?

Секрет на несколько минут…

И паутинка – тут как тут.

И лампа чашку жжёт, как жгла, –

как мастер выжигает метку –

и только с кружевной салфетки

неслышно петелька ушла.

***

Ты помнишь пеший галеон,

по сельве рыскал доли лучшей…

Искал! Бессонницей сражён,

увы, забыл, что он – летучий!

Что волей волн – корабль он.

Влюблённый в соль лазурных вин,

от чарки бражничая к чаше, –

вином хитиновых глубин

избавлен от презренной блажи. –

Беспамятства испивши чашу

по мачты – с головой ушёл

в непроницаемую чащу

цветов и саблезубых пчёл.

Но если запрокинуть взгляд,

его фантом – просветом реет,

и рострою опасной бреет

густые бороды дриад;

сквозь чад тлетворных испарений

утопленнику вьёт канат…

Сошедший в ад – не уцелеет,

хоть жизнь и выгорела – тлеет,

верша иллюзии обряд.

***

I

Однообразно, неприметно

Жизнь в медленном теченье шла,

что и самой ей неизвестно,

как набрела на эту местность, –

как будто на исходе лета

с ума сошла.

Здесь жизни не было:

Великое Ничто!

И тонешь

тонешь

тонешь

бесконечно

и в бесконечности,

в немыслимом деленье –

безмерное, безличное оно –

во всей тщете

людских определений.

Здесь жизни не было.

Здесь не было её.

Но чьё же сердце

падало

металось

стучало

обмирало

задыхалось

и заходилось, и дрожало…

И, если это сердце не её,

тогда кому оно принадлежало?

II

В такой-то час, в такой-то год

та местность снова обрастёт

миндальным деревом. Утонет

в цыганском таборе бегоний,

где королев – не перебрать,

и стащут им дворцы улитки,

чтоб (обобрав себя до нитки)

ночами нагишом гадать.

И заведётся там сверчок,

наладит скрипку и смычок,

лазурные останки спрячет –

какой мечты! а как иначе,

ведь это чья-то жизнь была,

по ним и ныне кто-то плачет,

кто? – Облака? Колокола?

Всё ищет, ищет – не найдёт…

И час, и год, и целый век,

быть может, ищет Человек?

И – человек придёт.

Под черепичной стёртой плиткой,

с землёй набившейся, пробился,

как будто к встрече торопился,

подобный оперенью злак.

И, расценив, что это знак,

рука под камнем ключ найдёт

и, тронув ветхую калитку,

её, что книгу, распахнёт.


«И тетради Хроники любви»

***

Не воздвигавших усыпальниц

весенним миражам любви,

о, не растрогать! – лишь убить

уликой…

Мироточат пальцы,

коснувшиеся флёра постоялиц –

священнодейства жриц на целый миг –

нектара обладательниц, зеркальниц,

гостящих смертно на страницах книг.

Увы, моей виновницей-рукой

их участь решена:

закладкой книжной в сотах

твоих библиотек стяжать покой –

ни данью впечатлению в угоду –

в напоминанье обо мне одной!

В часы непредумышленной свободы,

когда, внезапной милостью, судьбой

обложит полуостров непогода,

и дождь сплошною крепостной стеной

собой закроет выходы и входы.

Откроешь книгу с лёгким беспокойством,

и, без оглядки на дверной звонок,

ты повторишь излюбленный урок

прикосновений, чувственного свойства,

вполне благонамеренного, но

на этот раз – твои зажгутся пальцы

сиянием, и в сердце оживёт

молчальниц-пядениц статичный хоровод…

В году шиповника опальные скитальцы,

мы прятались за бабочек полёт.

Я отняла у бабочек полёт –

уликою вины исходят пальцы,

грозя разоблаченьем,

но живёт

любовь, распятая на пяльцах.

***

Что сердце прячешь под чадрой? –

Мужчине это не пристало!..

Огородись ещё дувалом,

ещё китайскою стеной…

Но жребий твой решит пиала –

по кругу чести родовой.

И ты не сможешь доказать,

что ирис и улитка – пара.

Тмутараканская можара

Стожарами грузна. И жара,

сам знаешь, ей не занимать.

Ты слышишь, едет…

Едет…

тебя в супруги брать.


Из тетради «Роза Гермона»

***

С холмов стекают редкие рои,

в долинах обрастают, тяжелеют,

оставив улики на произвол родни,

о них сейчас не вспомнят, не жалеют:

все помыслы, вся суть устремлены

за Иордан, на землю Иудеи.

В движение – Песах! – приведены –

текут сочтённые, бесчисленно текут,

сердца их радостны и нет на них вины –

все к одному торопятся летку.

(Не все прилепятся к небесному летку).

И он их ждёт –

он жаден! он велик!

Поверженный, врагом необорим.

С глазами ангела его рогатый* лик –

Е р ш а л а и м !


*Рог – эмблема могущества чести и славы. Упоминается в пророческих видениях в качестве символа царей и царств (рога служили сосудами для жидкостей: елей, благовония и т. д.).

***

Оставлен Крит. Крит позади. И море

перемахнули хрупкие крыла,

то бабочка или душа была,

в неё вошедшая,

витавшая в просторе?

И море позади.

И на заре вечерней,

явлённый бражником спустился в Назарет, –

весь пурпурный! И необыкновенный

порфирою за ним струился след.

Угаданный. Зарей помазан в черни*.

И так ли уж её повинен свет,

переиначивший окрас его пещерный

на цвет венца и муки цвет?

Явился Он, внезапный, словно плеть,

когда сверчки забрасывают сеть,

ища в тиши ушко сквозное,

чтоб чрез него, не нарушая строя

о дне минувшем вечности пропеть.

Что солнце повернуло за весной,

стоит нисан по щиколотки в зное,

что появился Он во время непростое,

о, Господи, как сонмы дней назад,

и возмутил субботнего покоя

трёхмерности минорный лад.

И воскурялся ладан сам собой.

И миро изливалось дорогое,

и снова, как за яркою звездой,

пришли волхвы. И отступил без боя,

аидов мучавший с рождения галут.

когда необъяснимо-неземное

болит и плачет: «Как тебя зовут,

проклятие?» –

Проклятие благое.

*Здесь в значении темноты.

***

Анне Каландадзе

на книгу стихов «Тень яблони»

В начале медленно –

продлением длиннот,

но сокращённых хордой расставанья,

предполагает – время – расстоянье:

верста – парсек. Plazmoid.ru. – этрусск.

И пережив, казалось бы, утруски –

махиною обрушивалась грусть…

Крепчал за оборотом оборот:

улиткой, жужелицей, птицей

мужала скорость.

Но хочу учиться

от звука, зачерпнувшим кислород,

у – разразившейся

фиалкою в пространстве

бочоночною грамотою нот…

Под кожицею яблочного царства

такое замирание высот.

***

Как будто вызов в темноте –

зажжённых в доме три окна,

три ипостаси в полотне

снегов, застуженных до дна,

до основанья, до предела,

до изначальности своей…

Эллада под чехлами серыми

томится в кобальте аллей.

Иду меж нею завороженно,

иду на зов трёх фонарей,

что в окнах светятся тревожно

глазами загнанных зверей.

Бегу. И путь к тебе – ничтожен,

но как он тяжек, Боже мой!..

Как три клинка во власти ножен,

так три окна передо мной.

Оледенелыми перстами

терновник держит за колени,

зачёркнуты тремя крестами

любовь, печаль, сердцебиенье…

Но с дикой силою влечёт

к тебе неведомая Сила…

И три окна, как апельсины,

и три окна в кромешной сини,

но гаснет свет, на окнах лёд.


Двадцать восемь лет спустя

Никто в том доме не живёт.

И только прошлою зимой

прибился к дому домовой.

Уж он-то никого не ждёт! –

но не жалея керосина,

всё лампу медленную жжёт.

Копейка, литр керосина.

Свернуть