15 августа 2022  01:44 Добро пожаловать к нам на сайт!

Проза № 49



Вадим Михайлов.

Осень маргинала


(Продолжение, начало в № 45)


И хотя Степан по природе своей был миролюбив и всю жизнь искал на карте России реку или озеро по имени Мзда, то есть — воздаяние за добро, благодарность, по прихоти судьбы, он встретил Мсту, полюбил её и был верен ей до конца своих дней.

Степан шёл к реке и молился.

Берёзовую аллею, посаженную двести лет назад графом Кушелевым, Степан называл Дорогой Молитвы.

Предвестником молитвы могло стать лицо, возникшее в памяти, или запах травы медуницы, или воспоминание о жесте, движении руки, или отпечаток детской ступни на песке.

Он шел к реке и читал всё правило и псалмы, которые помнил, а которые не держались в памяти словесно, он воссоздавал эмоционально и образно в сердце, обретая покой и отгоняя суетливые мысли.

Псалмы всегда радовали и восхищали его не только высотой духа и поэтическим совершенством, но и некоторой сдвинутостью смысла слов и синтаксических построений церковнославянского языка по сравнению с современным русским. Ему казалось, что древние, полупонятные слова и обороты более пригодны для молитвы. Они лишены лжи и пошлости, выше суетного словаря сегодняшнего русского человека.

Однажды, много лет назад, в Домбае, на Русской поляне, он встретил группу пожилых немцев-туристов. Степан и Козерожик возвращались с Птышского ледника в Домбай после съёмок. Они бежали по тропе вниз, а навстречу им поднималась эта группа туристов.

Немцы шли и пели псалмы. Это были пожилые тевтоны. Некоторые из них, возможно, посетили эти места во время прошлой войны. Возможно, здесь они потеряли своих боевых друзей… Их притягивали горы, где прошла их молодость, где когда-то они чувствовали себя спасителями человечества.

Степан с трудом понимал слова, они пели на верхненемецком диалекте, но по мелодии и лицам поющих он предположил, что это был двадцать второй псалом…

У них были такие светлые и благодарные, просветлённые лица…

… Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачнем, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Тевтоны изменяют символы, но суть их остаётся прежней — их неудержимо притягивает Восток. Это вечные наши враги и старшие братья. Почти как арабы и евреи. И сейчас, в последнее столетие наше, ни мы, ни они не желаем спасаться вместе, хотя ясно, что другого спасения нет. Может быть, вообще нет спасения… Но если оно возможно, то только вместе.

…Теперь Степан шел по берёзовой аллее не в горах, а в самом центре России и молился то в голос, то беззвучно, внутренне.

Он поймал себя на самодовольной мысли, что, молясь, он просит только просветления, света, избавления от тьмы и раздражительности, от недовольства людьми. И тут же осадил и обличил себя вопросом: почему он не молится в церкви или прохаживаясь по лесу, или стоя в избе на коленях?

Что было целью этих сопровождаемых молитвой прогулок? Пища — грибы, ягоды, рыба?.. Или благодать, которая иногда посещала его?

Возможно, подсознательно он надеялся, что молитва окажет влияние на улов или поможет ему найти белый гриб.

Степан утешал себя мыслью, что пойманная рыба предназначена не для обогащения, но чтобы выжить, потому что пенсии, назначенной ему, хватало только на хлеб, а нужно было еще платить за квартиру, электричество, газ, телефон и многое другое.

Он никогда не просил у Господа материальной помощи, хотя было искушение вымолить у него возможность поставить восемь пьес, которые пылились на полке. Он втайне надеялся, то хотя бы одну из них успеет увидеть на сцене до того, как покинет этот свет.

Степан молился о том, чтобы Господь был милостив к Львице, которую он любил, к Козерожику, которая была его единственной и любимой дочерью, и к Существу, девочке, которая любила их всех и тянулась к ним, хотя временами была непереносимо вздорна и агрессивна.

Степан вспомнил рассказ Львицы о том, как она провожала вместе с Существом Козерожика в Питер.

Козерожик помахала им на прощанье рукой. Она явно испытывала облегчение, наконец-то прощанье закончилось.

Львица и Существо стояли в толпе на остановке, смотрели на неё. У Львицы были измученные глаза, она тяжело переживала даже короткую разлуку с дочерью.

Автобус исчез на взгорке за поворотом. Он перекатился через мост. На миг открылся и пропал прекрасный до отчаяния вид темно-синих озёр меж темно-зелёных лугов. Автобус приник к серой, в бензиновом мареве дороге, и покатил дальше.

Козерожик устроилась рационально и удобно в углу заднего сидения, без слов и излишнего общения наладила доброжелательный контакт с ближними соседями и предалась движению и одиночеству, двум состояниям жизни, которые она больше всего любила.

Она услышала свой голос.

Жизнь под крылом Кастанеды.

Бредовая сказка — она уже здесь!

Холодный смех

И безвкусный ветер.

Да здравствует братство сестёр

В кольце одинаковых,

Тошнотворно-счастливых дней!

Львица и Существо шли по ранней улице городка, от которого отходили все поезда и автобусы.

Утренняя однотонность уже расцвечивалась яблоками, ягодами, тряпочной мишурой субботнего рынка.

— Купить тебе яблоко? — спросила Львица.

— Что я, сама не нарву, что ли? — отмахнулась Существо и приникла к витрине убогонького киоска. — Ой, накладные ногти! Какая прелесть!..

— Не куплю. Идиотство! — вспылила Львица. — До автобуса целый час. Что делать будем?

— Можно за грибами сходить… когда домой приедем… — Девочка явно поддразнивала Львицу. Она хотела вывести её из мрачного настроения.

— Какие грибы! Всё высохло! — зарычала Львица.

— Да она же скоро приедет! — с невинным видом сказала Существо. — Через две недели.

— Две недели! Сдохнуть можно!

— Нехорошо так говорить.

— Ладно, извини. Что будем делать?

— Тут магазин есть… Можно печенье купить… Внутри кизиловое варенье… Дома чай будем пить…

День без Козерожика понемногу наполнялся и приобретал форму и расцвечивался маленькими радостями.

— А вон мой папа идёт.

— Где?!

— Да вон, впереди, с двумя тётками.

Львица взглянула вдоль корявого тротуара. Там, среди редкого люда, медленно включающегося в дневной способ жизни, маячила высокая мужская фигура в короткой джинсовой курточке, длинноногая, широкоплечая и узкобёдрая... Даже издали было видно, как он белокур и густоволос. Львице хотелось, чтобы он обернулся и показал ей своё лицо.

— Отлично! — сказала она. — Я давно хотела на него взглянуть. Пойдём, познакомишь.

— Он меня не узнает! — тихо сказала девочка. — Он меня даже в церкви не узнал на Пасху. Мы рядом стояли, и не узнал.

— Как это не узнал?! Наверное, не заметил… Пошли! Давай догоним!

— Зачем? Он меня забыл. Ну как вы не понимаете?!

Мужчина оглянулся и, правда, не узнал. Далеко позади него шла какая-то не очень молодая и потому не интересная ему, женщина и девочка с распущенными волосами, тоже не интересная ему, потому что слишком молодая.

— Открыто! — радостно удивился он распахнутой двери магазина. — Ну, что, бабы, скинемся?

Львица и Существо молча пошли мимо них, туда, где продавали печенье с кизиловой начинкой. Молча купили полкило. Молча стояли на автобусной остановке. Народ всё прибывал, а автобуса всё не было.

Существо не плакала, бросала печенье голубям и воронам.

— Слушай, — сказала Львица, — может, мы ещё успеем купить тебе эти накладные ногти…

Она будто не слышала.

— …А меня мама в церковь водила… Причащаться… Перед началом занятий… Священник дал мне какую-то размоченную булку… И вина немного… Вино не очень вкусное… Сангрия вкуснее…

— Сангрия?!

— Ну да, Сангрия. Вы что, не знаете?! Потом священник сказал — покайся… Какие у тебя грехи? А я говорю, не знаю какие, или забыла… Он на меня так посмотрел и сказал: иди, нет на тебе больше грехов… Я вышла… и так мне нехорошо стало!..

— Нехорошо? Почему?

— Как вы не понимаете? Если он с меня все грехи снял… тогда же у меня вообще ничего не осталось!..

Козерожик меж тем вбирала в себя родные пейзажи. Они проникали в неё сквозь ресницы полузакрытых глаз. Она успевала при этом думать об отце и матери, об их любви и постоянной борьбе, о Коте Сэре и о сиамской Кошке её детства. Обрывки мыслей складывались в стихи, но они никак не могли приобрести законченной формы, что устраивало её, потому что законченность угрожала разрушить очарованье дорожного полусна. И снова о Львице и Степане.

… Время густеет вокруг меня.

Я не верю ему.

Я погружаюсь обратно.

Я пытаюсь схватить светлый образ.

Как электрик, соединяю провода.

Мне не нужно уже…

Заберите

Отданный мне когда-то ток!

Я, упрямая ведьма,

Так тоскую

О вашей юности!..

— Девушка, — раздался рядом голос.

Козерожик открыла глаза и взглянула на соседа.

— …О чём вы думаете?..

— Я?..

— Да, вы…

— О многом, но это не должно казаться вам интересным. Я ведь не спрашиваю, о чём думаете вы…

— И напрасно… Дорога длинная.

Она улыбнулась ему не враждебно, но холодновато, и он, обманутый улыбкой и заинтригованный необычным стилем общения, стал говорить горячо и бессвязно об Африке, Бразилии и Европе, в основном, какую пищу он там ел, какие вкусовые ощущения испытывал…

… Вы кулинар?.. Нет, я бизнесмен… А почему на автобусе?.. Вчера мой мерс подорвали... Устрицы нужно глотать живыми… Что вы всё о еде… А о чём же ещё?! Что ещё есть в жизни стоящего?! Кроме жратвы и женщин…

— Ну… тогда уж лучше просто молчать…

Он и вправду замолчал. Думал с обидой о странной соседке.

…Молодая, свежая, здоровая… Пахнет нормально… Женщины странные существа. В сущности, это та же пища… Для услаждения жизни… Женщина должна быть, как молодой барашек или поросенок — молодая, свежая, здоровая… Характер — это приправа… Забавная должна быть, чтобы не скучно… Нет, с этой не справится, эту не переварить… Хотя было бы, что потом рассказывать… Что с ней? Почему отказала? Может, влюблена? Нет, не влюблена… слишком прохладная… Монашка… Но интересно… Да ну её! Со мной в хороший ресторан в Новгороде любая тёлка побежит… Наплевать! Обидела… Ну и хрен с ней! Монашка!..

Козерожик подумала, что бы сказала об этом господине Наташа, давний друг их семьи, красивая и талантливая женщина, но не в меру увлечённая психоанализом. Козерожик к Фрейду относилась скептически, считала, что он замечательно исследовал свою психику, но при чём здесь другие люди?! Не любила.

— Ну что это?! Несчастье в личной жизни, потому что в детстве тебя ущипнули за попку.… А может, и сам дурак?!

Когда христианские молитвы теряли свежесть от частого употребления, когда они начинали звучать заученно и привычно, Степан вспоминал суры Корана или дзен-буддийские поучения, которые не противоречили православному пониманию мира.

«Ударь по траве и застань змею врасплох!..»

«Считается, что достойно похвалы отвечать на вопрос, не будучи взволнованным этим вопросом…»

Или

«Оружие — несчастный инструмент. Путь Неба ненавидит его. Использовать его тогда, когда нет иного выбора — вот Путь Неба…»

Степан не понимал, каким образом эти слова относятся к нынешней его жизни. У него ведь не было иного оружия, кроме топора и вил, которые являются необходимыми предметами обихода сельского жителя и только при стечении чрезвычайных обстоятельств могут стать оружием. Но эти слова нудели в его голове, как комариное облачко, въяве сопровождавшее его от Быковского ручья до Мсты…

… Степан открыл пластиковую коробочку из-под зубного порошка. Там среди влажного мшистого сумрака угадывалось едва заметное змеистое движение.

Степан не испытывал отвращения к червям. Он видел в них посредников между людьми и царством рыб.

Прежде чем отправить это кольчатое, безногое и безглазое существо в толщу вод, его следовало несколько дней кормить творогом и мёдом, а если таких деликатесов не было, хотя бы поместить его во влажный мох.

При всём ничтожестве и кажущейся простоте червячьей жизни, они не были, что говорится, «все на одно лицо», но, кроме внешних примет, отличались друг от друга темпераментом, жизнеспособностью, а главное — отношением к свободе.

Одни черви вполне обустраивались и были счастливы в червятнице, другие упорно стремились покинуть её и вернуться на родную свалку.

Вот и теперь один такой, красненький и полосатенький, выскользнул из коробки на свежий воздух, пролетел мимо Степанова сапога и, достигнув мокрой земли, тотчас ввинтился в неё.

Степанов указательный палец устремился за ним, пытаясь нагнать и вернуть беглеца, но тот был проворнее.

Зато под слоем грязи обнаружилась большая казара — личинка стрекозы.

Она выказывала все признаки умирания. Вид её был неприятен Степану — она напоминала ему скорпиона, который жил у него под кроватью в далеких пятидесятых, в ещё более далёком теперь городе Тифлисе.

Однако он приглядывался к этой маленькой страшилке — её сотрясали изнутри толчки, словно душа пыталась вырваться из уже мёртвого тела.

Хитиновая оболочка вдруг прорвалась, и, расширяя дыру, на свет божий вылезла невзрачная помятая « душа», которая имела теперь обличье стрекозы.

Она быстро обсыхала на ветру и солнце, обретая красоту и силу. Она уже пробовала пользоваться лапками, глазами и крыльями, данными ей для жизни…

Стрекоза радовала Степана, внушала ему надежду. Она намекала ему на тайный смысл его прошедшей жизни и будущей смерти.

Глядя на остов личинки казары, Степан подумал, что художник с каждым новым своим романом или картиной как бы сбрасывает кожу прежней своей жизни и прежних представлений об этой жизни. Эта кожа большая ценность для знатоков и гурманов – она вечно живая. Она вечно живой призрак художника, может быть посмертная маска того прежнего человека – дом призраков. Если она востребована, а новая шкура ещё слишком тонка и нежна, чтобы отделиться и быть проданной, художник, чтобы заработать, делает бутафорию, как бы живую шкуру свою, но на самом деле мертвую подделку. Так благородная икра осетровых рыб подделывается с помощью различных технологий из самых дешевых материалов и даже из дерьма. Многие достигают в этом больших успехов и благоденствуют, сохраняя свою боль при себе… продавая только стоны и стенания.

Степан давно чувствовал под своей кожей рождение другого человека, который сможет отделиться от прежних самообманов, чтобы отдаться новым красивым заблуждениям и миражам…

Степан любовался стрекозой, и ему не стоило труда подавить в себе искушение украсить ею крючок, хотя он знал, какая это неотразимая насадка.

Её крылья становились синими, а глаза и спинка зелёными.

Степан хотел погладить стрекозу травинкой, но она легко и привычно взмыла над его рукой, ещё поддаваясь порывам ветра, но уже утверждая в пространстве предназначенный ей путь. Она проглотила мимоходом комара, и это было хорошо.

Оставшийся в грязи панцирь походил на остов ржавого гоночного автомобиля.

Степан поднял голову, но стрекозы уже не было.

«…Ещё хранят моё тепло, — прошептал Степан. — Ещё хранят моё тепло…тяжёлые нечистые одежды…»

Забытые слова снова соединялись в его сознании. Из хаоса возникало нечто, похожее на гусеницу. Оно хотело жить, расти, превращаться в нечто неведомое, но желанное. Это нечто уже существовало, зрело и набиралось сил, ощупывая другие слова, приобщая их к себе… Хотело вырваться из Степана и жить самостоятельной, независимой от него жизнью…

Поплавок неподвижно лежал на воде.

Поплавок был центром Вселенной.

«И это вовсе не игра слов и не причуда ума», — думал Степан, если мир бесконечен.

Степан любил представлять беспредельность мира, хотя это представление отнюдь не было врождённым. Сначала Вселенная ограничивалась пределами зыбки, затем — комнаты, дома, двора, города, леса…

Однажды он поднял голову и увидел небо, полное звёзд.

Он полюбил звёзды раньше, чем понял, как они далеко, раньше, чем понял, что многих из них уже нет, но он, Степан, будет считать их живыми до конца своей жизни, и люди будут видеть их свет до конца жизни человечества.

Представление бесконечности мира завораживало и успокаивало… Беспредельность, освоенная чувствами, продвигала Степана на новую ступень веры, хотя и лишала Вседержителя бороды.

Беспредельность плохо уживалась со здравым смыслом.

Тем хуже для здравого смысла, решил Степан и стал свободным…

Бесконечность и беспорочность — два качества Создателя, которыми он не захотел поделиться с людьми, чтобы не лишить их возможности развития, то есть смысла жизни.

«Все мы порочны и ограниченны, — думал Степан, — но это единственная возможность расшевелить таких ленивых и грязных животных.»

…Я невесом… Я призрак… Вихорь снежный…

«Я зеркала неровного стекло! — ликуя, закричал он. — Запомни! Запиши! Опять ведь забудешь…»

Ручки как всегда не было. И бумаги не было.

Он отломил ивовый прутик и стал записывать слова на лоснящейся поверхности густой грязи, которая медленно, незаметно для глаз сползала в реку.

Было красиво, но царапины эти жили недолго — затягивались и исчезали.

Поплавок спокойно лежал на воде. Он был координатором, соединял слова и образы. Он отметал сорные, суетливые мысли, он отправлял их в глубину вод, к рыбам. Он врос в стекло реки, защищая Степана от страхов и тревог, как громоотвод защищает дом от разрядов атмосферного электричества.

Выточенный из крепкого белого пенопласта, он хорошо выделялся на чёрной неосвещённой воде, но на сверкающей глади реки, когда солнце достигало зенита, он казался тёмным.

Смотреть на него было приятнее, чем созерцать кончик носа или собственный пупок. Степан подумал, что хорошо бы написать письмо на полуостров Афон и посоветовать тамошним монахам медитировать, глядя на поплавок..

Было рыбье безвременье, и можно было стоять часами, предаваясь воспоминаниям.

— …Я невесом… Я призрак… Вихорь снежный… Я зеркала неровного стекло… Там на тропе еще хранят моё тепло тяжёлые нечистые одежды, — шептал Степан, радуясь стихам, повторяя их.

Он понимал: пора прекратить шептать эти строки, чтобы узнать, что было до того и что будет после.

Ну, давай же, откройся.

Но стихи не приходили, не открывались. И рыба не клевала.

Степан читал где-то или кто-то рассказывал ему, что в некоторых диких реках рыба клюёт на пустой крючок. Он часто раздумывал об этом странном поведении рыб и вдруг понял — живому невозможно жить без игры, паче же всего без игры со смертью. В этом объяснение многих странных поступков людей и животных.

Ночные бабочки летят на огонь. Танцуют, играют с огнём. И погибают.

Кот играет с пойманной мышью.

Коррида притягивает десятки тысяч людей.

Раньше Степан думал, что коррида моделирует игру человека с природой. Но теперь ему почудилось, что он приблизился к пониманию этого странного действа. Должно быть, бык — воплощение грубого мужского начала, заранее обречённого на гибель в борьбе с женским началом жизни. Матадор — женщина, притворяющаяся мужчиной, но все повадки у него женские. Матадор, на самом деле, женщина, дразнящая мужчину и убивающая его в нужный момент. Дон Хозе — бык, воплощение мужской силы и тупости. Кармен стремится слиться со своим идеальным образом — матадором, но рог быка настигает её. Это сложный, умело зашифрованный образ однополой любви…

Степан подумал, что он и сам любит играть с понятиями и словами. Он знал, что это одна из самых опасных игр, придуманных лукавым, но не мог избавиться от искушения и азарта.

Играя словами, он, незаметно для себя, превращал обычную речь в заклинания.

Одни играют со светом и цветом, другие — с тьмой, — подумал он.

Лишь простаки рассчитывают на выигрыш.

Лишь бы игра. Без неё — скука и тлен. Без игры нет жизни…

Поплавок чуть заметно дрогнул, немного приподнялся и косо пошёл вглубь, увлекаемый неторопливой, но уверенной в себе силой.

Ах! — вырвалось из груди Степана.

Он-то уж знал, что означает такое движение. Там был лещ и, возможно, большой.

Стихи, воспоминания, мечты устремились за поплавком, растворились в быстротекущей жёлтой воде, как горстка соли, брошенная в реку. Блестящая магическая нить была оборвана, оставалась реальная туго натянутая леска, на конце которой дёргалась большая рыба.

Лещ… Еда на неделю… килограмма на три с половиной… О, хоть бы не сорвался!

…Степан вытащил крючок из мягкой серой губы и затолкал леща в сетку.

Лещ напряжённо открывал большой округлый рот, будто заика пытался сказать что-то важное, но получалось одно беззвучное длинное «а-а-а-а». Степану передалась рыбья судорожь, беззвучное, но пронзительное «Ааааоооооопоооо!»

Степан тоже разинул рот, но леща не отпустил.

Болезнь подражания, переимчивость мимики и интонаций мучили его с детства. У него не было защиты от этой заразы, он остро чувствовал влияние людей и животных, которые ему нравились. Чужие слёзы вскипали в его глазах, чужие улыбки прилипали к его губам, сожительствовали там, чтобы через годы всплыть из подсознания полузабытым лицом…

Способность сопереживания не делала его добрее, ведь доброта — дитя простодушия, восхищения и любви… Но Степан не был простодушен, а любовь и восхищение посещали его не так часто.

Это резонанс, — подумал Степан, — не более того.

Он бормотал и развлекался сочетаниями слов.

Резонанс любви… в кресле у дантиста… Резонанс боли… на площадке у двери…Резонанс… камлания… в толпе…

Ах, если бы ты догадался тогда, что эта чувствительность была не болезнь, не патология, это было приглашение к другой жизни, о которой ты мечтал с детства, но шел таким кружным путём, через такие завалы и болота! Если бы ты отпустил того леща!

«Ну и что?!» — возмутился другой Близнец, он же Козёл. — Ну, отпустил бы… А его поймал бы другой рыбак… Его всё равно поймали бы другие и съели, а так он будет жить во мне. Чем я хуже?..

Степан понимал, что так же думали люди, которые обманывали его и Львицу, что таково оправдание всех бандитов.

Лещ мощно вздрагивал, пачкая сапог слизью.

Нога увязала в грязи медленно, но неотвратимо, не поддавалась желанию Степана высвободиться из вязкого жирного тлена, сползавшего в реку.

Осы кружили над Степаном. Рыбный запах кружил маленькие злые головки. Халява всегда манка.

Степан сдувал их с бороды, отмахивался свободной рукой.

Грязную ладонь щекотнуло что-то, чьё-то лёгкое прикосновение, будто мать будила его после дневного сна.

Степан судорожно сжал кулак и тут же напрягся от резкой боли — словно крючок вонзился в ладонь, где-то между линиями ума и сердца. Она успела ужалить его, прежде чем была раздавлена.

Степан сдунул с ладони полосатые останки, лизнул ранку, приложился к ней губами, пытаясь высосать яд, но боль не проходила. Боль была чужда смирению, она вобрала в себя всю ярость раздавленных насекомых, ярость ос.

Рука самовольно чертила в воздухе замысловатые траектории. Она вспухала на глазах. Рука барражировала и тряслась, пока сама не догадалась нырнуть в жирную хлябь. И сразу — облегчение…

О, целительная сила грязи! Что бы мы без неё?

Степан вспомнил давнишнюю свою знакомую, красивую и тонкую женщину из хорошей семьи, которая, тоскливо глядя в окно, сказала однажды:

— О, Господи, как хочется иногда лечь в лужу и вываляться в грязи… Как счастливы те, кто могут это себе позволить…

— Кто, например?

— Ну…хотя бы свиньи…

Осы продолжали виться вокруг сетки с лещом.

Мухи откладывали своих зародышей в желто-черный полосатый трупик.

Осы, те, что посмелее, сосали серый студень, выступивший на сетке.

Синекрылая стрекоза села на хлыстик удочки и смотрела в глаза Степана прозрачными каплями равнодушных прекрасных глаз.

Степан знал, что она воспринимает его в другом облике, чем он привык видеть себя, бреясь по утрам. Он хотел увидеть себя глазами других существ. Он очень хотел посмотреть на себя глазами других людей. Это было очень важно и нужно ему, чтобы наконец понять, кто он и для чего родился.

Он ведь был готов и к такому ответу — «ты никто», «ошибка природы», но тайно надеялся, что у Природы, у Бога, ошибок не бывает.

Мимолётные призраки, мстинки, были нечётки и забывались, едва возникнув в сознании, он видел себя со стороны только своими глазами, продолжая движение своих отражений, подправляя их кадрами любительских съёмок. Но в других людях, в других существах, даже в деревьях он без труда узнавал себя.

Степан увидел свои глаза в обрамлении крупной чешуи, с жабрами вместо ушей, на фоне чёрного квадрата классной доски, испещрённой формулами и геометрическими фигурами.

Он помнил, что думал тогда, пятьдесят лет назад. Ему во время урока некстати пришла мысль, что «Чёрный квадрат» Малевича был отражением ужаса художника перед этой чёрной классной доской, ужаса перед допросом. Он стал стирать влажной тряпкой все формулы и геометрические фигуры, чтобы подтвердить в себе свою правоту.

Учитель что-то спрашивал его, а он пытался ответить, но непослушное «п» встало поперёк его рта, как несоразмерная дверная рама, слишком большая, чтобы выпустить звук на волю и слишком твёрдая, чтобы родить его.

— Ппп… пп… п…

В усилии терялся смысл. В чрезмерном усилии вообще теряется всякий смысл.

Он очистил доску, потому что она была изуродована кругами, трапециями и треугольниками… Потому что слова, написанные мелом, были непонятны, как иероглифы. Наверное, тоже из-за чрезмерного усилия. Почти как во сне. Он становился тупым и безграмотным. Тексты не поддавались расшифровке, хотя он знал их смысл.

Степан передохнул и снова попытался членораздельно произнести — «2 ПиР квадрат равен…»

— Два…Ппп…пп…

— Он хочет пи-пи, — насмешливо и легко сказал худощавый и бледнолицый мальчик в сером мундирчике.

Его корёжило от сдерживаемого смеха. Маленькое тельце сотрясалось от судорог…

«Резонанс! И здесь резонанс!» — радуясь своему открытию, подумал Степан, чувствуя, как заражается смехом и смеётся со всем классом, освобождаясь от напряжения и страха.

Он увидел своих одноклассников, их лица.

Тот, бледнолицый, стал крупным врачом — психиатром, генералом медицинской службы.

Этот, смуглый, с тёмными живыми глазами, поражавший в десятилетнем возрасте виртуозным исполнением «Шествия гномов» Грига, стал известным музыкантом. Теперь живёт при испанском королевском дворе, учит маленьких вундеркиндов.

Этот, невысокий и спокойный, был даже одно время премьер-министром.

Этот погиб на сверхзвуковом истребителе. Он мог катапультироваться, но тогда боевая машина упала бы на город.

Он был из молоканской семьи, и десятилетний Степан у них впервые увидел Библию с иллюстрациями Доре… Степан читал её целый год, а потом всю жизнь…

Там было сорок мальчиков. Степан помнил каждое лицо и узнавал их, встречая через тридцать и сорок лет.

Не смеялся только маленький граф Энгельгардт, красивый, большелобый и аристократично бледный. Не потому, что было неприлично смеяться, но ему не казалось это смешным. Степан помнил его как приличного человека, запомнил на всю жизнь, хотел когда-нибудь встретить его, но так и не встретил.

Мальчики становились в его памяти большими, потрёпанными мужчинами, а парты оставались такими же маленькими, как в четвёртом классе. Они давили на потные животы и диафрагмы, привыкшие к просторным брюкам.

Парты мешали смеху, они разваливались и трещали, потому что смех сильнее знания и логики. Может быть, даже сильнее боли.

…Учитель стал маленьким, старый карлик с непомерно большой чешуйчато-коричневой лысиной, над которой кружили зелёные мухи. Он сидел за партой, закрыв лицо руками.

Наша жизнь — злая карикатура на истинную жизнь.

Пахло потом, дерьмом и еще чем-то сладковато-стыдным… Пахло мужской школой.

Смейтесь! Смех наше оружие и наш щит. От злых духов. От тёмного резонанса. Смех — наша свобода. Смех — наше заклятие бесов. Смех — драгоценный оклад наших слезоточивых икон. Не осуди смеющегося! Смейся!

…Мухи слетелись на запах крови. Стаи мух больших и маленьких, зелёных, чёрных, серых и даже с красными пятнышками на крыльях. Они питались и размножались и отправляли свои нужды, наполняя воздух едва слышным трепетом прозрачных крыл.

Ласточки носились, как безумные, заглатывая их десятками…

Степан попытался было облечь эту фантасмагорию яви, призраков и предчувствий в слова, но здесь, на берегу реки по колено в грязи, вместо яркой картины получался чертёж, не имевший отношения к той многомерной действительности, которая разворачивалась внутри него. Краски тускнели, как, обсыхая на ладони, блекнут камушки, поднятые со дна. Степан поглядывал на леща.

«Пожалуй, килограмма на три с половиной», — подумал он удовлетворённо.

Но вроде бы еще что-то хорошее было сегодня. Не столь весомое, но радостное… На пустынной лесной дороге он увидел гранёный стакан с букетиком маргариток. Это был знак.

Что-то в жизни менялось. Одновременно с одичанием шёл и другой процесс.

Красото — одно из имён Всевышнего.

Можно спорить, не глупо ли ставить на лесной дороге стакан с сорванными маргаритками, но то, что кто-то хотел обрадовать путника, передать ему свою благожелательность, несомненно. И в этой нечаянной радости было предчувствие любви…

Но это было вчера…

Ах, да, стрекоза!.. Остов личинки, ангар, из которого вылетела её «душа», лежал на прежнем месте…

Стихи… Он хотел вспомнить их. Но стихам не нравилась суета, они ушли глубоко в пучину мозга и не хотели возвращаться…

Что же там было?..

Вертолёты стрекоз над вечерней горячей травой…

Нет, не то…Что-то не то…

«Лещ — это, конечно, хорошо, — думал Степан, шагая по лесной дороге, — лещ — это очень хорошо».

В этот день в двух километрах от Степана охотники убили лося.

В этот день выстрелило ружьё и прострелило сердце охотнику, который свежевал лося.

В этот день один преданный пёс попал в капкан и был убит хозяином, потому что лапа не подлежала восстановлению.

В этот день у охотника, убитого ружьём, родился сын, который со временем тоже станет охотником и будет убит, если не умрёт раньше от плохой водки…

Степан возвращался по Берёзовой аллее и молился. Он смотрел на небо, на деревья, на траву и читал всё подряд, все любимые тексты и, конечно же, псалмы.

Ему снова вспомнились немцы на Русской поляне в Домбае. Без оружия. У них были хорошие, добрые, просветлённые лица. Они шли толпой. Среди них было несколько пожилых женщин. Они вполголоса пели двадцать второй псалом. Вокруг были горы, ручьи, цветы и водопады.

Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…

Степан увидел в траве белый гриб и обрадовался ему. Он аккуратно срезал его и поцеловал, а грибницу прикрыл мхом.

«Прерванная молитва — грех», — пробормотал он огорчённо.

Прерванная молитва неугодна Богу!

Стихи, идущие от сердца, тоже молитва…

Стихии, посещающие нас, ревнивы, как женщины, они не прощают пренебрежения, они требуют полной отдачи.

Степан верил, что так именно всё и обстоит, а вовсе не провалы памяти, связанные с возрастом, ведь он и в юности и в зрелом возрасте отпускал птиц, которые садились к нему на руку, а потом кто-то из друзей говорил ему: «Извини, в этом фильме (пьесе, романе) я воспользовался твоими мыслями (остротами)… Понимаешь, я не написал твою фамилию… Мне редактор сказал: - Зачем?! Кто знает этого Степана?!»

— Неужели это я придумал?! Не помню… Неужели это я мог так?! А ты молодец, что вспомнил… Кто бы другой?! Лучше уж мой друг, чем чужой, воспользуется, если я не могу сам продать. Да, вспомнил! Ты настоящий друг. Спасибо!

Да пусть бы и чужой воспользовался, не пропадать же добру.

Люта, люта ревность стихий, посещающих нас.

Было такое недавно.

Степан шёл на Мсту и молился.

Небо было безоблачно. Ветерок летал от дерева к дереву, сопровождая его до реки. Комары притомились на солнышке и не беспокоили Степана. Оводы описывали круги вокруг него, но нападать не осмеливались. Было безлюдно.

Сначала Степан почувствовал какой-то толчок изнутри, а потом — свет и радость… Но перед этим волосы на руках и спине шевельнулись, будто рядом пронесли сильно наэлектризованную ткань или работающий телевизор. Он знал, далёким внутренним знанием знал, что это такое. Он знал, что надо сразу, немедленно пасть на колени и молиться, принять и продлить эту милость…»глас хлада тонка»… И ноги сами подкашивались в поклоне.

Но сквозь деревья уже проглядывала Мста, и Степан услышал, как плещет у берега большая рыба.

Может, жерех или щука «бряскает», так новгородцы обозначают эти звуки.

И сказал Степан, будто бы самому себе: вот закину донки, тогда и паду на землю и буду молиться… пока колокольчики не зазвонят…

Стал Степан бросать закидушки и колокольчики прилаживать, чтобы звенели, когда большая рыба вьюна схватит.

И рогульки поставил на щуку. И удочки закрепил с разной наживкой…

Стал он вспоминать, что еще из важных дел незавершённое осталось.

Ага!

Бряк на колени, на землю и молитву начал читать, так чётко и красиво…

Ан, света в душе нет. И мурашек нет на коже. Просто стоит чудак, мягко выражаясь, в неудобной позе и говорит скороговорки сам себе… Он бы, конечно, мог бы и на голову встать, несмотря на возраст, и мантры вспомнить… Но к чему всё это, если внутри пусто, а слух и зрение прикованы к мутной глади Мсты?

Вспомнилась ему надпись, графитти, нацарапанная в Великом Новгороде на стене Святой Софии, внутри храма, семьсот лет назад.

…Вот, стою здесь. А в Ильмене рыба плещет. А в печи пироги стоят…

«Да, мы мало изменились за тысячу лет, — подумал Степан с сожалением. — лесные люди, как были, так и остались. Может, и к лучшему. Как Адам и Ева, в первый после изгнания из рая день. Еще не обременённые всеми пороками и извращениями, которыми обросло цивилизованное человечество, но уже познавшие сладость запретного плода».

Но стихии, посещающие нас, ревнивее наших женщин.

Он пытался вспомнить стихи, записанные на влажной земле, но вместо них всплывали слова самурая об оружии: оружие — несчастливый инструмент, оно ненавистно Природе и Жизни…

Степан подумал, что нужно поделиться мыслью о ревности стихий, посещающих нас, с Бароном. Нужно также предупредить тех, кого может посетить озарение, чтобы они не пропустили его в суете. Но он не нашёл среди своих соседей, кому бы мог пригодиться его печальный опыт. Все его знакомые, кроме Львицы и Козерожика, соблюдали однообразный порядок жизни — они с детства привыкли вставать в определённое время, вкалывать, зарабатывать, есть, пить, любить, читать и пополнять свой интеллектуальный багаж, чтобы побеждать в спорах, спать и снова просыпаться. И так до смерти.

Барон был человек начитанный и прозападный, владевший европейскими языками. Он вдоволь поездил по свету ещё при коммунистах.

Просыпаясь, он обливался водой из колодца. Включал сначала электробритву, затем электропилу или электрорубанок и работал дотемна, доводя доски до европейского вида. В лес и на реку он не ходил, объясняя своё домоседство нелюбовью к сырости и к лесным кровососам. Раз в неделю он включал мотокосилку и усердно трудился, превращая вольное поле в английский газон. Он тайно лелеял надежду принять здесь когда-нибудь английскую королеву. Но пока приезжали только друзья и родственники из Израиля.

Иногда он говорил, мечтательно щуря голубые глаза: «я умру с электропилой в руках» или «Я умру с электросверлом в руках»… или, поглаживая доски, «Я умру на этих досках»…

Видимо, он всегда ненавидел советскую власть, хотя служил ей преданно и честно. Местное население он называл не иначе, как совками и аборигенами. А Степану говорил иногда: «Ну, эти, твои друзья» …

Степану иногда казалось, что можно проследить связь высоких мыслей Барона о смерти с тем монументальным стилем, в коем были созданы знаменитые «Рабочий и Крестьянка» на ВДНХ.

Все мы вышли из Сталинской шинели, и, как бы ни отрекались, её суровое сукно под нашей кожей.

Степан увидел вдали, на другом конце поля, свой дом.

Степан всегда радовался, когда выходил из малинника и видел потемневший от времени шифер крыши и стену мягкого коричневатого оттенка, и короткую чугунную трубу над коньком.

Кухонное окошко, обращенное к северу, светилось, но Степан знал, что это лишь отблеск заходящего солнца, потому что Львица была занята в Петербурге добычей денег, и дома его никто не ждал. Никто, кроме Кота, которого зовут Сэр.

Степану показалось, что из-под стрехи крыши сочится дымок.

Сердце его сжалось от дурного предчувствия. Пожаров здесь боялись и люди, и животные, и даже насекомые.

Степан успокоился, вспомнив, что пугается не впервой и напрасно, потому что это и не дым вовсе, а ветки засохшей черёмухи. Он уж не первый год собирается срубить её, да руки не доходят.

Когда приезжала Львица, она ждала его и смотрела на дорогу в кухонное окошко, а ночью мигала ему электрическим светом, едва завидит его, бывало, выходящим из леса. Но теперь она была в городе и не могла видеть его.

Степан вышел из малинника и снова увидел свой дом. Ему захотелось пить. Он пошарил глазами в кустах и нашел первую в это лето красную ягоду, а рядом — две других… Ягод было много, не то что в прошлом году. Он собирал малину и давил её языком о нёбо, и сердце его заходилось от наслаждения.

Он снова был беззубым младенцем, и Земля кормила его своим молоком.

Он удивился, как быстро созрели эти ягоды. Ещё вчера их не было, ещё вчера он не видел их. Ещё вчера цвели белым цветом кусты. Ещё вчера безлистные, голые. Ещё вчера покрытые снегом… И вот тебе…

Степан продвигался в глубь зарослей малины, отодвигая плечом колючие ветки, и комары, считавшие малинник своей вотчиной, отчаянно дрались за каждый куст.

Степан вспомнил своего друга Илью, блестящего и успешного режиссёра, напоминавшего лицом молодого Пастернака, умершего десять лет тому назад. Он хотел купить дом неподалеку от Степана и Львицы и уже решил было, но всё спрашивал с застенчивой улыбкой, есть ли в этих местах малина. Он любил малину с молоком. Он любил свою жену, которая была красива, талантлива и тоже любила малину… Увы!

Степан явственно услышал голос Львицы. Она читала ему свои стихи, хотя была далеко от него.

Мы ели малину

Мы жили на свете.

Нас ветер с реки

Провожал домой.

И хищная ночь

Загоняла нам в сети

То две краснопёрки,

А то ни одной.

И мы пробирались

Сквозь буреломы,

Я ещё откликалась,

Когда ты звал.

И чёрного хлеба

Бурый ломоть

Мы ели с малиной,

А день убывал.

Тоска поразила его внезапно, как удар ножа. Он не понимал почему, даже не догадывался. Ну что из того, что Львица перестала есть мясо? Что из того, что перестала ловить рыбу? Хотя ведь именно она сделала из него азартного рыбака, научила всему, что знала с детства, может быть, даже от рождения. Молодой азарт, в котором жалость ко всему живому естественно заглушалась радостью удачи, радостью добычи, как бы подразумевал увлекательную игру, начало жизненного пиршества, бесконечную протяжённость жизни. Пойманная и съеденная рыба или освежёванный барашек воскресали в толще вод или на лугу и не отягощали утренних размышлений. Но теперь жалость и сострадание к прерванной жизни этих безгласных тварей были схожи с тяжёлым похмельем, когда с отвращением вспоминаешь вчерашний пир и ищешь в своих поступках и словах, во всей жизни своей — криминал, которого, может быть, и не было, но который мог быть, а потому был.

Степан вышел из малинника, ещё ощущая винную сладость ягод и аромат, который будет вспоминать зимними тёмными ночами в аду.

Степан увидел свой дом и улыбнулся. Поле было чуть выгнутое, и создавалась иллюзия, что земной шар ограничен пределами их деревни. Зелено-фиолетовые заросли иван-чая сглаживали переходы от травяного пространства к лесу.

В воздухе и на земле кипела жизнь — Рождение — Пожирание — Спаривание — Смерть, и снова — в том же или обратном порядке, с тем же азартом и поспешностью.

…Вертолёты стрекоз опустились на тёплые травы… Нет! Степан не принимал этих строк, они не были пошлыми, но это был тупик… Там, в памяти, были похоронены какие-то важные для него слова… другие стихи… Они не хотели всплывать…

Раскаты грядущих катастроф вторгались в его молитвы. Он любил белых людей. Он любил чёрных людей. Он любил жёлтых людей. Но его сердце сжималось от тоски, когда он думал о том, что, возможно, через сто лет белая цивилизация рухнет, а белые люди будут редки, как блондины в Китае …

Но пока здесь, в деревне, всё было, как тысячу лет назад. Лягушки ели комаров. Комары ели людей и животных, всю теплокровную тварь. И люди были белые, как тысячи лет назад. И белые люди ели рыб, птиц, оленей, коров, овец, кур и всякую растительность. А что не могли съесть — сжигали...

Оводы, осы и слепни кружили, летали вокруг Степана в надежде взбодриться его кровью. Всё было в движении, и только богомол, загадочное зелёное существо, сидел на травинке, смиренно сложив лапки и поджидая свою жертву в этом пиршестве — веря, надеясь, но не зная любви.

Мимо Степана проскочил микроавтобус. Это были его знакомые, охотники.

«Что-то случилось», — подумал Степан, потому что они не ответили на его приветствие, будто даже и не узнали его, будто приняли его за чужого прохожего человека.

Степан снова увидел свой дом. До него оставалось минут восемь, если через поле, и десять — по дороге.

Когда утром Степан шел на Мсту, этот белый микроавтобус обогнал его и остановился. Охотники предложили ему проехать с ними до Мсты, но Степан отказался, надеясь собрать на Березовой аллее красноголовиков, а повезёт — и белых на похлёбку.

Однако он потрепал по загривку знакомую шавку, которая тоже ехала на охоту. Собака лизнула ему руку — «я узнала тебя. Привет».

Ни Степан, ни его четвероногая знакомая не знали, что через некоторое время она угодит в капкан и будет убита хозяином.

Одного из охотников звали Сергей. Иногда он заходил к Степану и молча пил чай. Он был недоверчив и, по-видимому, жесток. Но в доме Степана со стаканом чая в руке он вдруг смягчался и становился таким, каким, видимо, был задуман — спокойным, доброжелательным, и всё же не очень весёлым человеком.

Опившись дрянным вином, Сергей насмерть бился со своим братом-близнецом Валерой, опровергая расхожее мнение о неразлучности и дружбе родившихся из одной утробы в одно время. В чём была причина этих кровавых разборок? Может, у них были разные отцы? Теперь уж об этом никто не узнает...

Оба брата прошли Чечню.

У Валеры был выбит глаз, но виноваты в этом были не чеченцы, а сосед Борька, которого прошлой весной Валера застал за преступным занятием — он «проверял» Валерины сети и пальнул со страху в лицо Валеры мелкой дробью.

Степан жалел Сергея и молился, чтобы Господь послал братьям доброту, потому что, по разумению Степана, жить во вражде и, тем более, ожесточаясь сердцем — не только трудно, но и невозможно.

Эти охотники были вовсе и не охотники, а настоящие новгородские ушкуйники, разбойники. За неимением работы они днём ходили по лесам и палили во всё живое, а ночью останавливали дальнобойщиков и даже поезда, раздавая окрестным селянам холодильники и стиральные машины, и дорогие коньяки, и даже компьютеры… Они придерживались совсем другой философии, чем Степан, но добра не забывали и считали Степана своим, хотя и с придурью.

— Как там Елена? — спросил Степан Сергея.

— Нормально, — ответил тот, поглаживая ствол своего карабина. — Утром в больницу отвёз… Куда ей теперь деться?

Он улыбнулся, пожалуй, впервые за всю историю их знакомства.

— Кого ждёшь?

— Сына.

— Дай Бог тебе сына.

«Оружие — несчастливый инструмент, — подумал Степан, вспоминая Ягю Муненори. — Мне бы такой!»

Мне бы такой карабин, прошептал кто-то внутри Степана.

Степан, несмотря на учёность, как все мужчины, любил оружие. С пяти лет он метко стрелял. В голод Степан бил разную птицу в горах и на скалах в центре Тифлиса. Доставать добычу на крутых откосах было трудно и опасно.

Когда кончились патроны, Степан выменял малокалиберку на мешок кукурузы. Простояв полдня на старой мельнице, он взвалил на спину тёплый куль и понёс домой. Как его не ограбили тогда? Или были другие нравы? Или кто-то невидимый защищал его?..

Степан вышел из малинника и увидел свой дом. В окошке горел свет, и дымок вился из трубы.

Но он знал, что это только игра света и воображения.

Оставалось ещё минут пять минут ходьбы по полю и десять по дороге.

Он пошёл по дороге, потому что на поле еще с прошлого лета были ямы от выкопанных кореньев хрена и можно было сломать ногу.

Теперь Степан видел свой дом уже не с севера, а с северо-запада. Четыре окна, палисадник. И новый забор…

Степан увидел свой дом, и на сердце у него посветлело, тем более что он свернул с дороги, которая была обозначена кровавым следом и вела к мосту через Шегринку, речку, протекавшую невдалеке от дома Степана.

Степан покинул дорогу, обозначенную красным пунктиром, капельками и кляксами крови, облепленными мухами.

Мир готов был взорваться от любви, от поедания, от деловитого копошения внизу и полётов в небе.

Близился час, когда птицы уступают место рукокрылой нечисти. Днём она пряталась в подземелье разрушенной Юрьевской церкви, а теперь наступало её время.

На столбе его ждал Кот Сэр.

Сэр сидел на новом столбе, к которому была прилажена новая калитка. Он сидел неподвижно и смотрел на закат. Он громко пел свою песню — то ли сам себе, то ли приветствуя приближающегося Степана. Он дружески муркнул ему и боднул его в ухо своей серой головой. И продолжил свой вечерний намаз.

Степан хотел взять его на руки, но кот не грубо, но настойчиво отпихнулся задними лапами, и, обретя свободу, снова утвердился на столбе. Смотрел на закат. Закат и вправду был красив, он притягивал, как чело русской печи морозной ночью.

Степан долго возился с запорами.

Чтобы создать иллюзию, что дом обитаем, Степан, отлучаясь, не вешал замка на дверь. Он соорудил сложную систему из лесок и роликов — одной леской он задвигал засов, второй опускал крюк, а третья и четвёртая служили для освобождения затворов.

На этот раз леска, которая должна была поднять крюк, оборвалась, и Степан ощупывал полоской жести щель между дверной рамой и собственно дверью, а затем, войдя в эту прогалинку, поднял крюк и вошёл на веранду.

Степан считал, что висящий замок не только свидетельствует об отсутствии хозяина, но и приглашает любого проходимца его сорвать, поскольку здесь исстари был обычай оставлять дверь открытой для странника или соседа, и замок воспринимался враждебно, как проявление неметчины, как вызов, презрение и недоверие к коренным жителям, подозрение, что они воры и разбойники. Тем более, что все дома здесь были рублены ими, их отцами и дедами, а уж теперь, когда деревня обезлюдела и пришла в запустение, куплены горожанами.

В избе был порядок, если не считать прогоревшей кастрюли с фасолью, которой надлежало быть мягкой и красной, а вовсе не чёрной. Он опять забыл выключить плитку, хотя на всех видных местах висели призывы « Не забудь!», «Не забудь», «Не забудь»… И всё же он забывал, потому что постоянное лицезрение любых призывов лишает их смысла…

Степан вспомнил, что сегодня не брал молока у фермера, но решил сначала почистить леща, пока не наступила ночь.

Он положил леща на жостерский поднос и спустился по Холодной тропе к Шегринке.

Уклея заканчивала вечернюю жировку, и он бы поохотился еще и на уклею, если бы не поймал такого большого леща.

Его чешуя сверкала, как рыцарский панцирь на картине соцреалиста. Она ложилась на темный песок отмели — крупная, больше ногтя большого пальца очень большой ноги.

Здесь принято было именно так оповещать о своей добыче деревню, чтобы все удивлялись и завидовали.

Степану было неприятно смотреть на очистки, они напоминали ему свалку ржавых банок под Гергетским ледником на Казбеке. Занудливому петербуржцу, жившему в нём, было неприятно всякое неряшество.

Степан наломал берёзовых веток и попытался сгрести отбросы в одно место, чтобы засыпать их песком, но это оказалось непростым делом — чешуя прирастала к новому телу, а собирать её, как обронённые монеты, уже не было времени.

Когда Степан подходил к дому, Сэра на столбе уже не было.

Вокруг была кромешная тьма, лишь светилась голая лампочка у бытовки фермера Володьки, которого за глаза здесь называли по-всякому, в зависимости от настроения, — «Володька», «Ваш Дурак», «Красный Полковник», а Степан и Львица дали ему прозвище «Глупый Испанец». Почему «глупый», знали все, но при чём здесь была Испания?

Лет десять назад приезжал к Володьке его сын, Гриша, тоже рыжий и толстый, похожий на композитора Журбина, только не музыкант, а компьютерщик.

Мечтательно озирая успевшие к тому времени одичать просторы, Гриша произнёс: «Ну, отец, ты тут такую кибуцу устроишь!»

Кибуцы, конечно, не получилось, но кликуха «Глупый Испанец» иногда всплывала в разговорах окрестьянившихся горожан, благо статьи за антииспанизм у нас пока нет.

Гренада, Гренада, Гренада моя!

Степан взял трёхлитровую банку и фонарь и вышел из избы.

Кот Сэр бросился ему под ноги с негромким мурявканьем, в котором слышался упрёк и просьба принести скорее парного молока…

…Сэр жадно пил молоко и чихал, обдавая белыми брызгами чёрную траву.

У Сэра в нёбе была дыра…

«Как в небе чёрная дыра», — возникла строка, но стихи эти не были и никогда не будут написаны…

У Сэра в нёбе была щель — след падения на асфальт с шестого этажа. Кот выжил, но остались два несчастья — дыра в нёбе и человеческий ум. Сэр даже пытался говорить, но пение ему давалось лучше — он пел на два голоса одновременно.

Степан закрыл глаза.

В тёмной пещере под черепом рождались далёкие сполохи. Они приближались и становились ярче… Ракета пересекала горизонт…

«Салют?» — спросил Степан и снова увидел эту яркую точку — она двигалась, пульсируя светом.

Ракета? Предупреждение?.. Салют?.. Праздник?.. Или начало войны?.. Последний штурм врага?.. Предвестие инсульта?..

…Знакомые слова смотрели на меня, как лица друзей, чьи имена я не могла вспомнить…

Откуда это?

Вспомни!..

Да, книжка в мягкой обложке… До двухсот страниц… Название близко, но смутно… Не даётся… Имя исчезает… Вижу, но не воспринимаю…

…Может быть… Автор… Автор! Открой имя!

Львица советует пройтись по алфавиту.

А… Б… В…

Засветилось "Б"… Брр… Барбара… Браен… Барбара О'Браен… О'Браен Барбара… Необычное путешествие в безумие и обратно…

Она, если это не фальсификация, имела дерзость переступить черту и имела силу, а может быть, счастье вернуться обратно… и даже запомнить всё и рассказать… Степан не хотел переступать запретную черту. Он подозревал, что, возможно, не захочет или не сможет вернуться. Он знал многих, которые не смогли или не захотели вернуться… Степан брезгливо поморщился — они были жалки и в своей ярости и в своём спокойствии. Правда, он знал и тех, кто вернулся оттуда в силе и славе. Но счастливых среди вернувшихся не было. Это как будто уехать из русского безумия в западное, а затем вернуться снова в Россию…

Степан был счастлив и свободен. Он не хотел подвергать риску это зыбкое счастье. Он знал — чужие фантомы ничуть не лучше своих. Он хотел всегда управлять собой, как управляет опытный водитель своим привычным автомобилем на городской улице в час пик.

Когда память начала давать сбои, Степан стал метить слова вкусом, запахом, цветом, радостью или злобой, привязывая к ним ниточки чувств… Имена обрастали плотью, меняли лица, кожу и походку…

«Не сдамся!» — прошептал Степан.

Он открыл глаза и стал вспоминать чудеса, которым был свидетель.

«Доброе оружие — несчастный инструмент», — наконец-то он вспомнил всю цитату этого изречения Лао-цзы. — «Люди ненавидят его. Поэтому тот, кто обладает дао, не полагается на него». — Степан вспомнил те странные красные пятнышки на земле. — «Оружие — несчастливый инструмент, это не инструмент мудрого человека. Если он использует его, когда нет иного выхода, он подчёркивает прямолинейность и, одержав победу, не восхваляет себя…»

…Пятна крови были свежие. Степан наклонился и тронул красное пятнышко. Понюхал. Вытер руку о штаны.

«Оружие — несчастливый инструмент, — сказал Степан вслух и подумал, — Наверное, лося завалили…»

Но запах крови тревожил, не лося запах был — человека.

Это было час назад, а теперь вспоминалось.

«Зачем мне всё это? — думал он, ворочаясь на своём топчане, — Зачем мне всё это знать? Зачем мне вспоминать это?»

Степан принял снотворного, чтобы скорее заснуть и не думать, потому что он знал «зачем», но уточнять словами было скучно.

…Невидимые нити…

Сон погружал его в другую реальность.

Последняя мысль была… Наверное, у наркоманов не всё в порядке со сновидениями и они компенсируют… Театр и кино тоже из этой области… Коллективные сны… Сны народов… Гипноз… Театр…

Он проснулся от треска мотоциклов во втором часу ночи. Не зажигая света, подошёл к окну и стал смотреть поверх занавески.

Мимо дома промелькнули два светлячка, два мотоцикла с колясками.

Он долго стоял, прислушиваясь, но мотоциклы не возвращались.

Он принял еще снотворного и закрыл глаза. Но сон не приходил.

Ему показалось, что у него азиатское лицо, и он, чужой, прячется в чужой избе посреди чужой земли.

Он ощупал своё лицо — под пальцами явно укрупнились скулы, глаза стали раскосыми, а волосы жёсткими.

Аллах силь Аллах!

Он встал, зажёг свет, стал всматриваться в зеркало.

Однако больше трети лица было занято растительностью, что скрадывало черты, и он решил сбрить бороду и усы, чтобы понять, в конце концов, кто он и к какому миру принадлежит.

Он вскипятил воду в пол-литровой стеклянной банке. Отыскал полусточенную бритву Чёрного Отца. На немецкой стали было различимо ещё клеймо Близнецов. Он правил бритву на ремне, как это делал когда-то Чёрный Отец. Он помахал ею в воздухе, подражая фехтовальщикам. И наконец приступил к бритью.

Сначала бороду… Потом усы…

Собственно, почему он всё это затеял?

Да, он ведь вспомнил, как выглядела его мать в гробу. Он едва узнал её. В живом своём облике она была вполне европейская красивая старуха, а на смертном одре обернулась вдруг старой монголкой. И другие его знакомые также преображались даже не в гробу, а во сне.

А он сам?

Ведь не зря же к нему подходили старики на Кавказе и в Центральной Азии — допытывались, не азиат ли он.

Он закончил бритьё.

Борода некрасиво плавала с клочьями белой пены в тазу.

В ночном зеркале на него смотрело усталое и уязвимое лицо европейца, не пожелавшего оставить Старый Свет. Лицо, в котором были заметны следы всех мифов и комплексов европейца…

В сенях негромко мяукнул Кот Сэр, деликатно намекая, что хорошо бы хозяину отворить ему дверь.

Кот был совершенно мокрый, и прежде чем пустить его под одеяло, Степан вытер его полотенцем.

Но Кот Сэр, увидев Степана без бороды и усов, не признал его и в ужасе бежал из дома.

Степан мысленно последовал за ним.

…Кот Сэр опасливо косился на освещенное окно, за которым двигалась неясная тень.

Вроде бы запах родной, но это жуткое голое лицо! Тёмные от загара лоб и белые щёки!

Кот Сэр считал Львицу своей матерью, неудачно родившейся без волосяного покрова, а Степана — отцом, тоже не вполне нормальным котом, который хоть и мог говорить по-кошачьи, но совершал много странных поступков.

Кот встал на задние лапы — только голова торчала из мокрой травы. Но птиц не было видно.

Летний рассвет мягко высвечивал избы и берёзы, и громадные лопухи, завезённые каким-то романтиком из Подмосковья в надежде, что их цветы дадут пищу пчёлам.

Кот неторопливо пошёл вниз по Холодной тропе к Шегринке. Его всегда привлекала эта небольшая речка, которая протекала в ста метрах от их дома. Он не знал, что люди дали ей это непонятное теперь имя, что в древности в её холодном чреве добывали золотой песок, и оклады новгородских икон украшены жемчугом, добытым из перловиц, оставлявших по утрам следы на песке в виде древних письмен. Но он знал, что Львица и Степан ранним утром после молитвы ходили окунаться в ледяную купель. И так от весны до белых мух, до первых ледяных заберегов. Он не мог разобраться, для чего они это делают, и потому каждый раз сопровождал их, стараясь понять смысл. Иногда он приходил на берег один, замирал, наблюдая жизнь реки и её обитателей, ходил вдоль берега. Осторожно пробовал лапкой прочность лавы, всматривался в быстротекущую воду. Он так и не смог понять реку, но каждое посещение Шегринки делало его мудрее.

На том берегу возникло сказочное существо, по виду кошка, но странной расцветки. Он видел такую же в Петербурге на картинах Козерожика, но въяве — впервые в жизни.

Комнаты питерской квартиры хранили её запах, но это был запах смерти, потому что она умерла за два месяца до того, как Козерожик нашла Кота Сэра на лестнице и принесла домой.

Но от этой деревенской сиамки исходил совсем другой запах — радостный и свежий — запах молодости. Она еще вчера была котёнком, а сегодня проснулась кошкой. И пошла в прибрежные травы в надежде встретить сиамского принца. Но это была Россия, и сиамский принц был далеко.

Она взглянула на Кота Сэра кротко и понимающе и отвела взгляд.

Кот Сэр был нестарый еще кот, он был в поре своего кошачьего расцвета, который соответствовал тридцати годам европейского мужчины.

Сэр знал цену этим кошачьим взглядам и, застыв, смотрел на тот берег.

От кошки исходило ласковое согласие.

Она тоже замерла. Тёмно-коричневая головка была покорно опущена.

Если честно, она не о таком мечтала. Но это был Кот, красивый Кот Сэр, аристократ…

Она еще до рождения знала, что коты ветрены, корыстны, грубы.

Особенно после утоления своих желаний.

Они мерзки.

Но без них жизнь лишалась смысла…

Не считать же смыслом жизни охоту на птиц и мышей… Это игра, а смысл в котах и котятах…

Она подняла глаза на Кота Сэра и тут же смущённо опустила их.

Кота Сэра охватил восторг и желание делать великолепные глупости. Он готов был переплыть Шегринку.

Сэр не боялся воды. Ему не раз приходилось срываться в воду и выплывать на берег, но предстать перед прекрасной сиамкой в мокрой шубе казалось ему неприличным. Поэтому он вернулся на тропу и направился к мосту…

Небо было похоже на старую выцветшую тельняшку и в дырку просвечивало неяркое солнышко — пирсинг на груди мироздания.

… Засыпающий мозг подавал сигналы. Они были, как морзянка с забытой начальством метеостанции.

Люди, живите!.. Люди, не умирайте!.. Старость — это драгоценный камень, который приходится шлифовать долго-долго, всю жизнь… Всю жизнь… Всю…

С отголосками этих пожеланий человечеству он ушел в сон, который, как и большинство его снов, погружал его в другие реки, другие города, которых он не видел никогда въяве, но которые всплывали в его снах снова и снова. Но почему и как они внедрились в его сознание, Степан не знал.

На этот раз перед ним высилась гора, вершины которой не было видно из-за неподвижно висящего тумана. Склон был покрыт ледником, грязным от камней и пыли. Было много трещин и опасных мостиков, которые приходилось обходить. Справа, среди льда, просачивались кирпично-красные блики. Присмотревшись, Степан понял, что это руины какого-то промышленного объекта, некогда возведённого в тех местах, а теперь покинутого людьми.

Он, как и положено, шел впереди отряда, экономя силы и подбадривая людей строгими взглядами. Он не знал, сколь долго еще придётся идти и где на самом деле вершина. Было холодно, неуютно и одиноко.

Степан проснулся и долго лежал в полусне, отторгаясь от безнадёжности призрачных видений, пытаясь вытеснить их воспоминаниями о реальных горах, которые были в его жизни.

Он вспомнил спуск с перевала Семи, когда он впервые испытал чувство полёта. Он был молод, и было ему всего-то сорок.

Он бежал впереди отряда, приучая новичков к быстрому передвижению на спусках. За ним бежало человек сто и среди них Львица, которую он впервые взял на восхождение. Никто из новичков не знал, что она его жена. Они договорились так, чтобы не было ненужных разговоров.

Бег по горной тропе всегда наполнял Степана радостью. Но в этот день бег был и взаправду «как радостный птичий полёт». Степан почувствовал в какое-то мгновение, что его существо раздваивается — один Степан в мокрой от пота рубахе и тяжёлых ботинках, под двухпудовым рюкзаком, лязгая триконями о камни, быстро двигался вниз, в долину, как все альпинисты, а другой отделился от него и летел над ним же и над всем отрядом, будто на дельтаплане. Он видел молодые лица своих подопечных… Видел Львицу, красную от натуги… Цветы рододендронов. Ему было хорошо, он боялся только споткнуться, упасть, потому что не был уверен, что душа успеет вернуться, если он упадёт.

Степан увидел хорошую площадку для отдыха у ручья и дал команду отдыхать.

Он подсел к Львице и хотел рассказать ей о своих ощущениях. Но Львица очень устала, к тому же натёрла ногу, к тому же потянула голеностоп, к тому же…

Она не хотела говорить с ним, и всё же высказала ему всё, что думала о нём на тропе.

— Козёл! Ты думаешь, все восхищаются тобою? Неужели ты не догадываешься, что никаких чувств, кроме ненависти ни в одном человеке из ста, — Львица оглядела полуживых новичков, лежащих на траве, — ты не вызывал во время этого безумного бега… Куда? Зачем?..

Внизу, в лагере, он спросил старого альпиниста, академика, что означает раздвоение, которое он испытал во время бега..

Тот сочувственно взглянул на Степана.

Да, мне знакомо это… Я почувствовал такое раздвоение перед первым инсультом… Да, именно, на этой тропе… Но сорок лет назад… Это очень опасное чувство… ликование от своей силы. Да...

Степан стряхнул сон и вскочил с топчана. Он нащупал на столе бумагу и ручку и стал лихорадочно записывать, не включая света.

Утром он с трудом разобрал каракули. То, что казалось ночью выразительным, оказалось паллиативом, лишь слегка напоминавшим ночные мысли. Он скомкал листок и бросил его в печь.

…Играть без побед тяжело… Но если это не игра, но путь? Тогда зачем победы?.. Главное, двигаться к цели… Но ведь победа не была его целью…

Утром Степан долго возился, приводя в порядок удочки.

Ему не хотелось идти на Мсту и ловить рыбу. Он чувствовал физическую усталость. Она копилась в нём с весны. Каждый день одно и то же — прополка, заготовка дров, приготовление еды, стирка, уборка комнаты, рыбалка. Люди обычно представляют себе ловлю рыбы так — приходит мужик, забрасывает леску с крючком и сидит себе, покуривает, ждет, когда поплавок уйдёт под воду. Однако Степану, чтобы поймать хотя бы полкило уклеи, приходилось продираться сквозь прибрежные заросли, искать труднодоступные места, где ещё не успели побывать владельцы электроудочек. Каждый день по двадцать километров. Он чувствовал, что вот-вот сорвётся. А тут ещё тащил из-под кряжа бревно, зацепился сучком в дверях дровенника и почувствовал, что нажил грызь. Её ещё можно было вправлять ненадолго, но чувство, что из тебя лезут кишки, унижало и угнетало его. Давно не было на душе такого мрака.

Он вспомнил, что в деревне есть колдунья Шурочка. Про неё говорили, что она отлично заговаривает грыжу. Но кроме заговора, процедура включала в себя покусывание выпятившегося места, а у Шурочки от старости выпали все зубы, кроме одного — клыка, и Степан боялся, как бы клык этот не причинил ему ещё большего ущерба.

Степан взглянул в зеркало — лицо без бороды и усов казалось непривычным и неприличным.

Он заметил на предплечье красное пятно, которого раньше не было.

Надо же, клещ!

Степан намазал клеща вазелином и стал ждать, когда он сам вылезет. Но клещ был жадный, он не хотел вылезать сам, хотя вазелин был ему отвратителен. Степан нашёл стеклянную трубочку и попытался извлечь паразита силой разряженного воздуха. Но клещ был упорный и умел защищать завоёванное жизненное пространство. Тогда Степан ухватил его нежно, но сильно, пинцетом и стал потихонечку вытягивать из своего тела на свет божий. Но клещ уже успел полюбить Степана и считал его своей собственностью, Землей Обетованной, на которой можно жить и размножаться, благо тепло и сытно. Рука Степана чуть дрогнула, и пинцет с туловищем клеща взлетел над плечом, а голова ещё продолжала внедряться в Степаново предплечье.

Голову необходимо было извлечь. Однако кожа у Степана оказалась на удивление прочной, и ни один из острых охотничьих ножей не мог разрезать её, и только золингеновская бритва Чёрного Отца помогла Степану завершить операцию. Он прижёг рану раскалённым гвоздём и обессиленный опустился в кресло.

«Однако кожа у тебя, блин, как у крокодила», — захихикал один из Близнецов.

«Заткнись, раб», — огрызнулся другой.

«Что за день сегодня, — с тоской подумал Степан, — даже эти ублюдки ссорятся, а ведь так дружили!»

Он сидел в кресле и наблюдал, как в столбе солнечного света между сверкающими пылинками плавали красные фонарики — капельки его крови. Легкий укол, и крохотная ампулка улетала, чтобы дать жизнь сотням новых певцов русского лета. Кожа Степана будет долго хранить память об этих поцелуях взасос.

(Продолжение следует)

Rado Laukar OÜ Solutions