25 января 2022  10:27 Добро пожаловать к нам на сайт!

Крымские узоры № 49



Марина Матвеева


Симферополь, Республика Крым

Волна

И солнца раскаленный транспортир

меня измеривает, будто угол

к кабинке-раздевалке, полной дыр,

что не упрячут ни венер, ни пугал.

А выйду – сразу вдарит высота

по голове, по ребрам – медиана,

и прыгнет ящерицей без хвоста

волна из-под небесного секстана.

Она не любит мерностей и мер,
она давно бунтует против лета,

упряма, будто ярый старовер,

статична, как мгновенье пируэта.

…Плыву, и тело будто навесу,
и зной мне заволакивает память

туманною вуалью Учан-Су,

пронизанною скальными шипами.

Он впереди – сияющий каскад –

найду его, когда доплавит слиток

над волнами пьянящий солнцепад –

и станет тело золотом облито.

…Она не знает мерностей. Она –

волна, она – неповторимость эха,

она – взъерошенная тишина,

она – всепозволяющее эго,

она – волна...

Кызыл-Коба (Пещера Красная)

Падали капли на грудь сталагмита –

малые капли, немалые души.

Глухо рыдала пещера. Размытых

видела тысячи дней, утонувших

в тихой подземной реке, миллионы

слабых минут, что сдавались так быстро.

…Тикали капли, неслышные звоны,

выше и тише земного регистра.

Много ли мало ли здесь побывало

тех, кто искал в ней пестрей и красивей...

А находили – плечистые скалы,

полные древней размеренной силы.

Словно храмовники, в белом и красном, –

нет, и древнее их и потаенней –

высятся рыцари камня, бессчастны

в вечных турнирах со Временем, пленных

не убивающим, но и на волю

не отдающим – в пространство иное

дева в афинской белеющей столе

только протрет слюдяное окно им...

Много ли, мало... Собачий оглодок,

выеден, выгры... не помнящий мяса,

крови и нервов окосток природы,

как ты до неба без крыльев поднялся?

Как?.. поцелуями спящей царевны

не разбудить. Пусть останется спящей,

но чтоб дыхание было напевным,

а трепетанье ресниц – говорящим...

***


Вечор отсырелою крымской зимцою

не вьюга нам выла по виктору цою,

не хлопья пуржили лепёхами в лик,

а просто прожили мы с Лёхою миг.

А просто прожили, а просто поржали,

а просто кого-то в себе испужали,

как павка корчагин – не стыдно ему

бесцельно прожи то тому, то тому.

А после прожилки мгновение это

куда-то свалило из нас как предмета.

Видать, укатило, как леди с сумой,

набитою яствами, к мужу домой

на самом переднем бушприте маршлодки,

там, там, где в водителя тыкалось локтем,

в рычаг скоростей на спонтанной волне,

с ночнеющим городом наедине.

И вот, мы стоим, как удоды, без мига.

И нам не поможет ни умная книга,

ни дима билан, ни армен григорян,

ни санта лючия, ни небо славян.

И вот, мы стоим, как лохи, без мгновенья.

И нас не спасёт ни церковное пенье,

ни пиво, ни водка, ни млеко козлищ –

там, там, где сияет и вьюга нам свищ…

И вот, просолённою крымской зимищей

мы, два капитана, сокровище ищем.

Но нет у нас карты. И компас не тот.

И штормля. И вновь продолжается год.

***


Вновь по улицам города возят мессу

поклонения богу неандертальцев.

Ты намедни сказала сему процессу:

«Вот глаза мои, но не увидишь пальцев», –

и ошиблась. Не пальцы ли бьют по клаве,

вышивая оттенки для скепт-узора

социолога, плавающего в лаве,

будто рыбка в аквариуме – не в море,

где прекрасная юная менеджрица

привселюдно вершит ритуал закланья

женский сущности, сердца… Потеют лица,

и у почек несвойственные желанья,

и у печени в самом ее пределе

пролупляется гордость так малосольно…

У дороги, роскошный, как бомж при деле,

серебристый от пыли, растет подсолнух.

Он кивает ей: «Дева, менеджируешь…

Вот и я тут – питаюсь, а не пытаюсь.

Кто нам доктор, что сити – не сито – сбруя,

пылевая, ворсистая, золотая…

Кто нам Папа и все его кардиналы,

кто нам Мама, пречистый ее подгузник,

что кому-то премногого стало мало,

что кому-то и лебеди – только гуси.

Кто нам Бог, что сегодня ты устыдилась,

как вины: ты – какая-то не такая…

Не рыдаешь без сумки из крокодила…

А всего лишь гердыня – и ищет кая.

Он придет, пропылённый, как я, бродяга.

Он придет – и утащит. Туда, где надо…»

Лето. Менеджаровня. Пустая фляга.

Нечем даже полить тебя, цвет без сада.

Нечем было б утешиться, кроме вер, – да
нечем даже развеситься, обтекая…

Вновь на улице города злая Герда

раздает нам визитки… «Какого Кая?»

Росянка

Бессильная встреча. И жарно, и стужно…

И Млечных путей разлетается рой…

Она была хищным цветком Кали-южным,

а он – из Двапары наивный герой.

У «лилии» этой – полсердца на свалке,

другой половине – куски выгрызать

у тех, кто умеет любить из-под палки,

под дулом – и только. …Какие глаза!..

Увидела в фильме – и сразу за книгу:

а что это было? Ползи, партизан,

по строкам «писаний» к саднящему сдвигу:

плевать на идеи! … Какие глаза!..

Их боль – как твоя. О тебе и с тобою.

Уйти переносом из слова «шиза»

на новую строчку – да к новому бою

за что-то живое… Какие глаза!..

Не варится кашка («за маму», «за папу»),

борщ переассолен – привет, паруса!

За жизнь поднебесью давая на лапу,

швырни её кошкам.... Какие глаза!..

Из комнаты выйдешь – ипритовый Бродский.

Умеешь на газ – проверяй тормоза.

…Свирепое мышкинство по-идиотски

всё тянет и тянет его за глаза,

сминая, ломая, почти удушая,

граня под себя – иступилась фреза…

Вселенная стонет: «Я слишком большая!

Я вся не вмещаюсь в Какие глаза!»

«Да что ты, Голахтего? Аль ушибилась?

Тебе я в натуре имею сказать:

не боги горшки обжигают – на милость

нельзя полагаться, имея глаза!»

Была она вечной, и главной, и нужной,

спасительной – встреча! Живая лоза!..

…Ну вот, дожевала в тоске Кали-южной

ошмётки Двапары – «Какие глаза» –

и что теперь делать? Других-то не будет…

Я из лесу вышел – был сильный вокзал.

Гляжу: поднимаются медленно люди

в небесные дебри, держась за глаза.

Ролёвка

Я стала тобою на четверть, треть…

На две… На тройное сальто.

Ирония… Чтобы не умереть

от вывернутых гештальтов.

Ирония… Глауберова соль.

Цинизменность из-под дыха.

Прости, если можешь. Такая роль,

как ты, не бывает тихой.

Ей в дикое поле – да выйти в крик…

Потухшим вулканом силы

лежит тишина под крестом улик:

вхождение – выносимо.

Подобие может: улыбки рот,

спокойствие, бой, насмешку.

…подобие так же, как ты, умрёт,

в твоей тишине кромешной?..

Отнюдь. Завоюет страну глухих

в стосмысленностей каскады.

Подобие выйдет стрелять в других,

чтоб стрелы их стали градом.

Подобие выйдет стрелять в себя

сквозь солнце на горной круче.

И боги слетят от него, трубя

во все грозовые тучи.

И медью шарахнет в скалу прибой,

железом под ноги ляжет…

Но людям о том, каково – тобой –

оно никогда не скажет.

Оно для других – небосильный страх,

штормящая беззащита…

Распахнутым эхом гореть в горах,

теряя свои ключи там…

Оно ненормально. И это – жизнь!

И это – её коварство!

Родство моё, сила моя, кружи

над миром,

сияй и царствуй!

***


Белы лебеди метут воронью под стать…

Белену ли на спирту, спорынью хлестать…

То ли небо, то ли лють посинелая...

Из того, кого люблю, Бога делают!

Марш молиться, где стезя вьётся гречески…

Мне теперь любить нельзя человечески.

Только ангелово пасть – древней Башнею.

И страдание, и страсть – в корне – страшное…

Возносись, несмейный Дух, крылья белые…

…если свет уже потух, что тут делаю?..

Что тут делаю? Края раны тошные!

Не отдам его раям и святошникам!

Ни кострам и ни мечам, ни обителям!

Он не станет палачам искупителем!

Этим сахарным устам (хлыст и коновязь!)

кто переписал Устав под иконопись?

Кто назвал его святым – выйди из строю!

Из пожара вынешь ты ярой искрою –

не потир (в зубах держи!), не облатицу, –

ясноглазую, как ЖИЗНЬ, святотатицу!

…Даже если я одна среди этаких,

значит, выпьется до дна (сердце­­_секта­­_их)

чаша горькая… Разбить!

В лично-вечный скит

ухожу его любить

человечески.

***


И уже закрыто-затаено…

И молитва станет темна

Бхагавану Сурье Нараяну

в немоту ночного окна.

Смотрится на жизнь по-хорошему,

смотрится на смерть свысока.

Катится Вселенной горошина

мимо несвятого виска.

А вокруг – святые-рассвятые…

Плачут и поют небеса…

Так легко сбываться проклятиям –

будто сотворять чудеса.

Ходит аватар по околицам,

исцеляет слабых калек, –

только сильных, тех, кто не молится,

оставляя яростный след,

гасит, как лампады. Мгновение –

и в молитве станет темно…

Нужно лишь одно дуновение,

только дуновенье одно…

Всё равно на жизнь – по-хорошему!

Всё равно на смерть – свысока!

…Вот лежит Вселенная брошенно

возле несвятого виска.

***


Сознание! Зачем ты есть во мне?

Зачем ты сознаешь всю эту муку?

И эту радость… маленькую… нет,

большущую! И эту боль, и скуку,

и это одиночество, и страх,

и эту глупость, и умняк вот этот,

и эти недотрах и перетрах,

и голод, и любовь, и тьму со светом,

и то, что в этом слабеньком стишу –

ни капли рифмы и ни в грамм искусства,

а просто: захотелось – и пишу:

мне надоело знание о чувствах!

И то, что в каждом – то же: так же слаб,

болеет так же и зависим в том же –

но пыжится! И силится! Как раб

с одною мыслью – меньше бы на коже

следов кнута. «А чтобы меньше мне –

отдам другим – а что? Родней – родное.

Ведь я всегда услышу только «нет» –

пока не вырву «да» любой ценою.

Не вырву – вымолю, ещё прогнусь,

предам, возьму измором и изгладом…

Я – личность! Ну и что, что гниль и гнусь…

Совсем немного… Жить-то как-то надо».

Все это – осознание и есть:

чего? Да просто: никуда не деться

от зверя, вольного лишь жить, чтоб есть…

Ах, да: наоборот! Еще одеться

и выспасться. А остальное – ноль,

из коего не выбраться вовеки.

Сознание! В обложенном стеной –

с чего-то названном так – «человеке» –

ты есть кощунство! Ничего, уйдёшь

в перерожденье новом: не желаю

быть гением! А лучше буду – ёж,

нет, дерево… кристалл… Да лишь бы зла я

не сознавала! Равно как – добра.

И этой вечной склоки между ними.

И – одиночества – во всех мирах,

включая Божий рай: да хоть при нимбе –

там тоже одиноко. И светло.

Для тьмы другое место присмотрели.

А значит: тоже есть добро и зло.

Господь! Тебе они не надоели?

ИСТИНкт

Чуть нуждаются – где поможешь,

чуть любима – кого спасешь.

Приютишь под своею кожей, –

отдышавшись, оставит нож

там, – лишь сам, без тебя, сумеет,

распрямиться чуть из калек.

Не спасительствуй. Будь умнее.

Тварь ползучая человек.

Он, ничтоже сумняшесь, ляпнет:

«Я тебя не просил – сама.

Зрела нужности сирой каплю,

от ненужья сойдя с ума,

вот меня и тащила, дура, –

что тащился – благодари».

Вот такая литература

ИСТИНктинствует изнутри.

Не спасительствую. Жестока.

Счётчик крутится в голове.

А надвинется одиноко –

куплен будет мне человек.

Будет нежен и благодарен,

скажет всё, что скажу сказать.

Лишь опустит, когда ударю,

ненавидящие глаза.

***


Расплаканная словь поэтящей души,

где урвала любовь – вцепись и опиши.

Как пожилой маньяк, мечтающий о зле,

вроди ее в маяк, светящий на селе.

Чтоб тётки между вил кудахтали о ней,

как будто у любви другого смысла нет,

чем ляскать на устах прыщом на языке.

Где сумасшедший птах птенцов топил в реке,

полуголодный ёж пожрал своих ежат –

там ты не устаёшь словеть: пахать и жать.

Возвышенный мак-мак… В хлеву из-под коров

выгрёбывалась, как воробышек, любовь,

пыталась улететь, захлебывалась в…

Из проточелюстей выплевывалась ввысь.

И все-таки спаслась, взвилась поверх стволов!

Без хвостика и глаз. Зато без слов, без слов!

Не видя, полетишь? А ей ещё на юг.

Квохтали бабы: «Ишь!» Мечтали бабы: «Ух-х…»

И малость в стороне, силёнкой будто вровь,

летела рядом с ней расплаканная словь:

«Устанешь, упадёшь, уснёшь в чужом саду,

отяжелеешь в дождь – и я тебя найду.

На северах, югах, вершина ли, вулкан –

не плавок на ногах да липок мой капкан…»

Восторженная гнусь поэтящей души,

где урвала войну – вцепись и опиши.

Где голод и чума, где молятся всуе

возвышенный мак-мак. Воздушное суфле.

И так оно летит, покрытый ночью скат,

со звездами в горсти, с луною у виска.

И так оно плывёт, полнеба загребя

под волглый свой живот: «Куда я без тебя?»

Моно-ЛИТ

Я не люблю людей.

И. Бродский «Натюрморт»

Бог – это потолок

комнаты надо мной.

Если мне нужен Бог,

стану его стеной.

Лягу я на кровать

комнаты без окон.

Не на кого плевать –

я не люблю икон.

Плюнешь на потолок –

инда себе на лик,

ай да себе на лоб,

токмо себе и крик.

Как откричит, поймешь,

как бесполезен он.

Бог – это пото-ложь

комнаты без окон.

Хоть привались к стене,

хоть на полу отвой –

разницы, жено, нет –

дом. Потолок. Он твой

щит от земных потерь,

кокон земных забот.

Он говорит: «Я дверь,

люк и подземный ход –

лишь проруби! Давно

нет топора – грызи.

В комнате есть окно,

просто оно в грязи.

Мой! И увидишь свет,

Драй! И услышишь слог.

Глаз отвечает: «Нет.

Вижу: ты – потолок».

2.

Спи, нигилисте. Спят

все. Но приходит зло –

«Господи!» – и опять

ликом – на потолок.

Инда не лбом об пол –

ай да монаси в ряд.

Не от духовных зол

на потолки глядят.

Если б хоть пустоту

буддову – без идей…

Мать вопиет Христу:

«Сын ты мне или где?»

Тот, кто лежмя стоит –

дослеза извести…

Бог – это монолит.

На тебе – извести,

люстры тебе, лепнин –

пусть отвлекают взор.

Если ты мне не Сын,

значит, ты просто вор.

Инда взлечу, горда,

ай да над головой!..

Он отвечает: «Да.

И потолок я – твой».

***


Хамко, хамко, что вопишь ты на меня, глаза вскипая?
Ах, красиво, с блеском – ишь ты! – звезда – ну ты! – выступает!
Ай, да что ж ты не на сцене? Драматическою ролью
как бы сделала бесценней силу голоса и боли
русской, женской – да по рынкам, подешевле помидоры…
Развесёлою картинкой-матушкой – свобода ора.
Полуматом, полушахом – да смутить невинность чью-то…
На тебя бы полушалок – да куда-нибудь в каюту,
на моря, на окияны – конунгессою-пираткой!
Чтобы старый боцман пьяный обходил тебя украдкой.
Дабы каждому матросу – хоть на самом бом-брамселе –
доносился ор твой росный – от гррробов и до пассстели!
Чтобы в страхе трепетали все купцы от Истанбула
до Мадрида. Да хватали ножку, что в сапог обула, –
кованый, с булатной шпорой, – целовать! …хоть замолчала.
Ай, да рушатся опоры!.. Всё сметая – всё сначала!..
Чтобы жизнь!.. И все на свете вы хоть пламенем горите!..

…Видно за тебя в ответе я – единственный твой зритель.

То не ветер волны хлещет, встрескивая парус скорый –
Куртки, сумки, руки-клещи, да по венам – помидоры…

***


Чем ты живёшь, человек с глазами страуса?
Чем ты живёшь? Почему прыгуч и весел ты?
Вот ты идёшь – долгожданней Санта-Клауса…
Мог бы – картиною на стену повесил бы

Руки изящные, нежные, не грубые –
Саблями, шпагами, тонкими рапирами…
Вместе с улыбкою тридцатидвузубою,
С радостью искренней… Долго ль репетировал?

Руки настенные – не к кресту прибитые…
Очи огромные – только не от боли вот…
Зубы блестящие – золото испытывать…
Ноги прыгучие – души отфутболивать…

***


Что есть гордость? Конечно, она very good.
Внутригранный алмаз, полуслойный асбест.
Мой мобильный молчит, пожирая деньгу,
потому что звоню я другим, не тебе.

Мой мобильный не думает, не говорит,
соглашается, будто усталый пацак,
что безмерно тупы, примитивны внутри
все, которые мыслят с другого конца.

Позвоню-ка Эйнштейну. Скажу, что дурак.
Потому что дурак. Потому что не ты.
Наберу президента: «Я буду вчера,
в двадцать пятом часу», где кипенно пусты

банки с йогуртом, банки с валютой и сам
генетический банк, живоносный запас.
Что есть гордость? Огромнейший болт небесам
на попытки извлечь из под граней алмаз,

на попытки от стойла избавить коня,
на старания нищему втиснуть пятак,
на попытищи сделать счастливой меня…
Потому что не так. А вот так и вот так!

Воротник на дублёнке – уже не енот.
Выгорают топаз, турмалин и агат.
Жеребёнок стареет в коровнике, но
продолжает хотеть не в поля, а в луга.

ПРОЗРЕНИЕ

Что это? Что это? Стук молотка,
стук каблуков или грохот небес?
Тело лежит на тахте из песка,
мерно над телом колышется лес…

Плеск шелковицы… Какой-то дедок
ягод решил на компот натрясти.
Падают ягоды… Каждый шлепок –
словно пощечина разом с «прости»…

Тело проснулось, простило, ушло.
дрогнули веки в тенетах листвы…
Падают ягоды, падают зло,
будто в ответ на «подайте» – «увы».

Что это? Что это? Звёзды с небес
падают, будто под грохот стволов!
Мерно над миром качается лес…
дедушка внукам доносит улов.

provintiaЛИТs

Если ты умный здесь – явно привычный

враг каждой дуры и кожна осла.

«Что же у вас тут так не по-этично?» –

Муза спросила и сразу ушла.

Ох, не антично нам! Охлократично.

Охло решает и премий даёт.

Охло за охло. И будет ох, лично! –

там, где Отлично, – там каждый койот

мявкнет. И капнет. И ямку подроет,

встретившись в ней с одноглазым кротом.

Милые, милые, все вы – герои!

Вы – не прощайте! Поймёте потом.

Голотурии

ОбоВСЕть – возможно, «легче жить»,

но не легче утлому сознанью.

Мира- вира- куте- … просто ЖИ –

вое-т от бессильного признанья

собственной ненужности в тебе

под наслойками бытейской кури

цы-Ц! Не дай ему в святой борьбе

победить покойство голотури-

И!...

…Придет любимый – рядом муж,

схваченный за «шоб було» пантеро.

Из квартиры новой даже стужь

не исторгнет ввысь на поиск веры

или фиолетовой звезды,

что еще недавно – в юни юной –

так манила, что бежала ты

к ней – босая в раскаленных дюнах…

Обожглась… Боишься. Кто бы не?

И сейчас, по-над люля-кебабом,

из духовки вынутым, струне

рвущей в девы сызнова – из бабы, –

проплюёшь запретные слова

и, стоп-кран срывая пылесосом…

Звезды неподсмертны. ТАК жива –

фиолетовая в искрых росах…

***


каким ты, мой любимый автор, стал –

умнее самого себя и прочих...
не стал ли, авторче, ты одиноче,
из тонкостей построив пьедестал?

из тонкостей, что хрупки и легки,
и не удержат а-второго мозга...
скажи, а вторя, ты живешь не плоско
там, где другим объемно «от руки»?

рука – она для пальцев, не для крыл...
ей ногти взращивать, не идиомы.
умы, твоею странностью влекомы,
слегка побуйствовав, уходят в тыл –

искать покоя. просто не у дел
побыть. что, отдыха не заслужили?
но снова разрывает сухожилья
твой авто-рок... ты этого хотел?

***


Муж пришел домой – и удрых.

Устаёт, бедняга, в песцы.

Я сижу пишу этот стих

с мыслью об энергии ци.

Вот пойду я в горы пешком.

Встрену в горах гуру гурьбу.

Может быть, сумеют бочком

вывернуть такую судьбу.

Знаю, гуру любят гурить

гугурибуриборибы.

С ними хорошо говорить

либо об изгибах судьбы,

либо об уйти из себя,

либо о питанье любви…

Гуру любят только любя.
Гуру – это вымерший вид.

Гуру – это Красная Кни-

гадам и гадючьему се-

мени будешь с ними без них –

боли будет радостно всем.

Я пойду и съем пирожок,

разделив с лосями в лесу.

Но покуда спит мил дружок,

Я его в себе понесу.

Rado Laukar OÜ Solutions