20 мая 2022  11:31 Добро пожаловать к нам на сайт!

Проза


А. Константинов, Б. Подопригора


Если кто меня слышит. Легенда крепости БАДАБЕР


(Прдолжение, начало в № 35)

Первая брачная ночь прошла в квартире Глинских, которые тактично оставили молодых одних. Не было ни свечи, ни музыки… Только кровать — та же самая, родительская, что в ту ночь с Виолой. И те же простыня, наволочки и пододеяльник… Секс получился каким-то выпрошенным и односторонним, что ли. Собственно, его и не было — кто сказал, что онанизм — когда руками? А Оленька тогда расплакалась и по-детски спросила: «Неужели без этого нельзя?» А потом, нахлобучив какую-то бабушкину ночнушку, говорила, что не хочет детей, что ей нужно доучиться и вообще больно…

Утром неожиданно рано зазвонил телефон: это была Виола. Она откуда-то узнала о свадьбе Глинского и решила «поздравить». Откуда женщины всё узнают? Она насвистела в трубку ту мелодию из «чилийского» спектакля, особо памятную по концерту в Иванове, а потом издевательски сказала:

— Поздравляю. Горевал ты по мне недолго. Кто бы сомневался…

«Подожди, Виола!» — чуть не закричал Борис, но она бросила трубку.

Борис попытался перезвонить ей по ещё не забытому номеру, но на том конце провода трубку не снимали. Борису показалось, что звонок был международным, значит, звонила Виола откуда-то издалека. Глинский покосился на жену — она спала, по-детски свернувшись калачиком на краю кровати. Или делала вид, что спит. Вздохнув, Борис пошёл на кухню, достал из шкафа пепельницу и закурил. На сердце у него была тоска. И не простая, а, что называется, лютая…

7

…Пятый курс пролетел стремительно. Тем более для Глинского, с его обозначившимся укладом жизни женатого человека. И вообще, быстро как-то всё закончилось. Вроде бы совсем недавно вступительные сдавали, глядь — а уже надо сдавать «госы». И как-то разом повзрослевшие пятикурсники ностальгически вздыхали, вспоминая свои «молодые» годы, и терзали друг друга бесконечными «а помнишь?». Тем более что вспоминать было действительно много чего. С одной стороны, всем хотелось побыстрее ощутить на плечах офицерские погоны, зримо, так сказать, подтвердить свою самостоятельность. С другой — жаль было расставаться с курсантскими, прикипевшими за пять лет. Ведь больше всего мы боимся сменить привычки…

В тогдашнем ВИИЯ переход ещё от курсантской жизни к офицерской был недолгим и, строго говоря, занимал меньше суток: от окончания последнего государственного экзамена до вручения утром следующего дня дипломов на плацу. Говорят, последний курсантский день запоминается ярче, чем первый офицерский. Тем более что этот первый всегда бывает каким-то вычурным, что ли. Группа Глинского последней на курсе сдавала заключительный «гос» по «дуборощинской» тактике. И самым последним из всех отвечать выпало как раз Борису. Так что он, можно сказать, дольше всех на курсе пробыл курсантом.

А вышло это не случайно. Из мальчишеского озорства и уже взрослой, почти офицерской солидарности одногруппники решили устроить Боре пятерку. Это был, наверное, единственный предмет, который Глинский знал очень и очень средне — недолюбливал он тактику, честно говоря. Считал её факультативным предметом в ВИИЯ. Ну а «дубы», то есть преподаватели кафедры оперативно-тактической подготовки, это отношение чувствовали и обычно долго колебались между тройкой и четверкой. Друзья решили исправить эту традицию и прибегли к маленьким хитростям. Во-первых, Глинского вопреки алфавиту поставили сдавать последним, а Новосёлова предпоследним — так и список составили. Илья-то себе уже практически гарантировал пятерку — его «дубы» явно жаловали: у них существовало негласное правило: командиру группы оценку на полбалла завышать. Для поднятия авторитета. К тому же Илья уже стал полноценным сержантом и из девятимесячной командировки вернулся с медалью «За боевые заслуги». «Дубы» от таких «финдиборций с кондиснарциями» просто млели.

Так вот именно оценкой Новосёлова на предстоящем «госе» вдруг озаботилась вся курсовая общественность — дескать, у Ильи в последние дни зуб мудрости болит, может помешать хорошему ответу. Даже целую делегацию к преподавателям снарядили, мол, войдите в положение, у парня красный диплом горит… А о последнем экзаменуемом, о Борисе, заметили походя эдак: вот о Глинском беспокоиться, мол, не стоит, этому ответить — чистая проформа, этот выучил всё на «ять», даже целую неделю к молодой жене не ходил, явная, пусть и вымученная нечеловеческими страданиями пятерка. А вот бедный Илья…

Это была чистой воды психологическая «разводка», нормальная «психокоррекция», на которую преподаватели тактики вполне повелись. Или сделали вид, что повелись, с удовольствием сыграв отведенные им обормотами-курсантами роли. В общем, после предсказуемого ослепительно-глубокого ответа Новосёлова, да ещё подтверждённого «свежим боевым опытом», двое экзаменаторов тактично удалились из аудитории, говоря остававшемуся полковнику Ионченко об очевидности блестящего ответа последнего курсанта. Раз уж Новосёлов, о котором все пеклись, так хорошо сдал, то уж Глинский-то… Когда Борис остался один на один с полковником, ему вдруг показалось, что Ионченко обо всём догадывается. Николай Васильевич Ионченко вообще был странным «дубом». С одной стороны, он навсегда вошёл в фольклор ВИИЯ фразой: «Малая саперная лопатка предназначена для обустройства индивидуального укрытия и поражения живой силы противника, а не кого-то там закопать!» С другой стороны, порой он очень тонко и язвительно улыбался, казалось, даже иронизирует над самим собой. У него был длинный тонкий шрам на лбу, а среди орденских планок на кителе — несколько боевых орденов.

Глинский начал что-то отвечать на первый вопрос, когда в аудиторию стали потихоньку «просачиваться» уже сдавшие однокурсники. Полковник только благодушно усмехался, глядя на вроде как маскируемые приготовления к отмечанию последнего «госа». Слушал он Бориса вполуха, и, когда тот перешёл ко второму вопросу, почти сразу махнул рукой и объявил:

— «Отлично», товарищ курсант. Уши вам резать на сей раз не за что

Тут все закричали «ура!» и начали, уже не стесняясь, звенеть доставаемыми бутылками.

— Товарищ полковник, ведь правда, Глинский здорово подготовился? — хлопая глазами, спросил Новосёлов, у которого как-то разом прошёл зуб. Наверное, от только что полученной пятёрки.

— Правда, товарищ сержант, — усмехнулся в ответ полковник Ионченко. — Хотя, если честно… Я всегда, когда могу, то есть когда ответ не совсем уж безнадёжный, последнему с курса ставлю пятёрку. На счастье, так сказать. В качестве символа последнего юношеского везения. Я думал, вам рассказали про эту мою традицию…

Аудитория взорвалась хохотом — смеялись над собой, конечно же… А полковник Ионченко добродушно смотрел на этих мальчишек, вспоминал собственный послевоенный выпуск и улыбался… К предложению выпить шампанского он отнёсся позитивно, правда, предложил пригласить ещё и начальника курса. Сбегали за Шубенком, накануне ставшим подполковником. Тот для порядка нахмурился, посмотрев на бутылки в аудитории, но сходил за стаканом, после чего произнёс то, что ещё вчера было невозможным:

— Товарищи арабисты, поздравляю! Разрешаю по бокалу шампанского, потом всем сдать военные билеты и получить удостоверения личности. После всем — в «гражданку» и по домам. Построение завтра в восемь часов! Всем выспаться и сиять, как медный пятак!

Выпили, конечно, не по одному бокалу, но хмель почти никого не цеплял. Прощание с военным билетом прошло несколько скомканно: построились, услышали номер приказа о присвоении лейтенантских званий… Некоторые, в последний раз глянув на родной с первого курса номер военного билета, даже прослезились. А офицерские удостоверения брали в руки, как чужие. Наконец, все потянулись в «Хилтон», чтобы там приступить к «народным» и «священным» приготовлениям к завтрашнему выпуску. Ещё с утра Илья Новосёлов, которого уже давно никто не называл Военпредом, притащил солдатскую каску — отцову, с войны, специально присланную из Свердловска. Каску предстояло после вручения дипломов наполнить до половины водкой, сложить туда «поплавки»[21] и пустить по кругу «для первого офицерского глотка». («Ромбики» потом вынимали наугад — какой чей неважно, это символизировало виияковское братство).

Так вот, для этой торжественной процедуры каску нужно было ошкурить до стального блеска, а потом покрыть золотой краской. Разгорелась целая дискуссия. Некоторые считали, что красить каску нужно и изнутри, и снаружи, другие решили, что только изнутри. Победили те, кто полагал, что снаружи каска должна выглядеть всё же солдатской, а не как шлем Александра Македонского из кинофильма «Джентльмены удачи». Возились с ней долго — шкурили, красили, сушили… Потом спохватились, что у каски нет ремня, за который её предстояло поднять над толпой. Поскольку свои брючные брезентовые ремни сдали вместе с полевой формой, стали думать, где взять. Курсантов младших курсов трогать неудобно. Поэтому ремешок изъяли у солдатика из роты обеспечения учебного процесса, пообещав вернуть сразу после завтрашней церемонии. А чтобы солдатику было веселее, ему доверительно показали тех, кто ночует в «Хилтоне», дескать, отдашь им честь «с самого ранья», когда они уже лейтенантскую форму наденут, получишь денежку.

В те времена существовал обычай — первым трём козырнувшим новоиспеченному офицеру нужно было вручить по металлическому рублю, желательно юбилейному. Все выпускники готовили эти рубли заранее. В «Хилтоне» засиделись до «ой, через час метро закрывается». Не сказать чтобы много пили, просто не хотелось расставаться. На лицах у всех читалась одна мысль: «Эх, если бы ещё денёк… хотя бы один денёк…»

Когда Борис вернулся домой, его встретил только отец. Надежда Михайловна и Ольга уже спали. Отец и сын посидели на кухне, покурили, выпили по рюмке, а потом, пластмассовой офицерской линейкой отмерив расстояние от лацкана до погона, прокололи дырку для ромбика на новеньком, шитом на заказ парадном кителе — так, чтобы дырка не бросалась в глаза, но была готова к привинчиванию знака.

К построению в восемь ноль-ноль никто не опоздал. Наоборот, многие, в том числе Борис, приехали к семи утра. Хотелось ещё раз пройтись по альма-матер, попрощаться со своими памятными местами. Этих чувств ещё по-мальчишески стеснялись. Зато охотно делились историями, кому достались первые лейтенантские рубли. Оказалось, многие их ещё не растратили: солдаты, как на грех, не попадались, а прапорщики в упор не желали замечать зелёных «летёх». Борис вручил пока лишь два — у метро «Бауманская» — какому-то сверхсрочнику-«химдымовцу»[22] и оставшемуся накануне без ремня солдатику. Он стоял у КПП и дисциплинированно отдавал честь всем выпускникам. Поодаль покуривали ротные «деды» — они не мешали «производственному процессу» и подсчитывали выручку…

К восьми часам утра по обе стороны плаца уже бурлила разноцветная толпа: друзья, родители, соискатели лейтенантских сердец, жёны, тёщи… Отец и тесть Глинского пришли в парадной форме. Женщины тоже не ударили в грязь лицом. Борис заметил, как однокурсники поглядывали на ножки его жены, и только внутренне хмыкнул. Потому что «сексуальный прогресс» у Ольги шёл с трудом. Если вообще шёл. Но эта грустная мысль быстро растворилась в праздничной суете, в поздравлениях и объятиях на всю оставшуюся жизнь. Подполковник Шубенок деловито раздавал поздравительные открытки от преподавателей, не сумевших прийти на вручение дипломов. Наконец, через всю эту суету в начале девятого на плац вынесли два столика с кипами дипломов и коробочками с «ромбиками». Столы окружили офицеры из экзаменационной комиссии и кадрового и строевого отделения — столпились так, будто кто-то из выпускников мог подскочить, схватить диплом и убежать.

Прозвучала команда «строиться». Строились долго. Замначальника института оценивающе глянул на часы:

— Равняйсь! Смир-на!

Оба курсантских курса («западники» и «восточники») и один офицерский (спецпропагандисты — «спецпропагандоны») замерли. Из-за поворота появился начальник института с целой свитой гостей. Среди них Борис увидел отца и тестя, они шли чуть позади всем известного космонавта.

— Знамя вынести! Равнение на знамя!

Сабли знамённой группы сверкнули на солнце. Все замерли. Начальник института произнёс пафосную, хотя, слава богу, недлинную речь, а потом, почти без паузы, вызвал из строя медалистов-краснодипломников. Их было пятеро, и среди них стоял сержант Илья Новосёлов. Они предстали перед генералами, олицетворяя собой курсантскую заповедь: лучше быть с синим дипломом при красной роже, чем наоборот…

Долго играли туш… Потом начальник института начал вызывать остальных по алфавиту. И вот:

— Лейтенант Глинский! Ко мне! Поздравляю с окончанием Военного института иностранных языков и желаю успехов в дальнейшей службе!

— Служу Советскому Союзу!

— Встать в строй!

Дипломы генерал брал из рук невозмутимого кадровика. Потом начальник института притомился и остальных вызывал-поздравлял уже не так торжественно. Да и туш уже играли невпопад… Когда дошла очередь до последнего, все изрядно подустали. Потом оркестр отыграл гимн, и раздалось протяжное:

— К торжественному маршу! Повзводно! Первый взвод прямо. Остальные — нале-ВО! Шаго-ом марш!

Приближаясь к трибуне, лейтенанты сцепились мизинцами под «и-и-и… раз!». А через двадцать шагов выкрикнули: «и-и-и-и… Всё!» вместо «и-и-и… два!». Это «всё» эхом звенело в «Прощании славянки». В зрительской толпе многие заплакали. Вот и всё… Финальная точка.

— Вольно! Приказываю поздравить родителей!

Некоторые жёны завозмущались: почему, мол, только родителей? И снова смех, вспышки фотокамер, объятия. В суматохе чуть было не забыли про каску с «поплавками». По глотку хватило всем…

Вечером собрались курсом уже в ресторане «Будапешт». Там было как на свадьбе, только с шестьюдесятью женихами. Правда, родителей не приглашали, друзей тоже, только жёны и офицерские невесты, то есть те, с кем уже поданы документы в загс. Ольга щебетала со своими «коллегами» вполне уверенно. Она по такому поводу даже разрез на длинной юбке сделала и пуговицы выше пришила. В память чужого для арабистов, но тут вполне ими понимаемого китаиста Бориса Григорьевича Мудрова история запечатлела самый афористичный тост: «У меня было три любимца. Лёша Ефремов копал вглубь. Серёжа Репко (тот самый Репс) — вширь. А „араб Борух“ — вглубь и вширь одновременно, постоянно проваливаясь в выкопанное…»

После пятого тоста Борису вдруг показалось, что он увидел Виолу. Он даже вскочил, но, как ни крутил шеей, найти в ресторанной суматохе её лицо не смог. Может, и показалось…

Наконец-то подъехал начальник курса, поздравил каждого лично и сказал сакраментальное:

— Время, когда можно было закосить под дурачка, — прошло!

Ему устроили овацию. В двадцать три ноль-ноль лейтенанты, чтобы не привыкать к «ресторациям», сами себе устроили последнюю вечернюю поверку на Красной площади. Правда, туда добрались уже не все. Некоторых, особо «уставших», увезли домой жёны. На Красной площади москвичи-холостяки демонстративно перед женатиками обменивались ключами от родительских квартир: «мой дом — твой дом». Договаривались обязательно встречаться каждые пять лет. Непременно в главных «виияковских» банях — Хлебниковских, у заставы Ильича. Наверное, навеяла «Ирония судьбы», ставшая неформальным символом второй половины семидесятых…

Выпускникам сообщали место будущей службы в индивидуальном порядке — кому в течение месяца, а кому — даже трёх. Так что к выпуску большинство уже знали о своих назначениях. Многих китаистов даже поздравлять было как-то неудобно… Они, кстати, заблаговременно придумали про себя притчу об угасающих надеждах: «На первом курсе ВИИЯ готовит кадры ООН, на втором — военных атташе, на третьем — разведчиков, на четвертом — переводчиков, на пятом — командиров взводов». По этому поводу на Красной площади хором спели переделанную песню на мотив «Mrs Vanderbilt»: «Пролетели все пять лет — получай в Читу билет. / Если хочешь, можешь взять диплом… / Хоп! Хей-хоп…»

Впрочем, и «арабам» было что ответить традиционно креативным китаистам. Мудрости Боруха курс обязан не менее глубокомысленным пророчеством: «Когда часы последние пробьют, / И расставаньем в воздухе повеет, / То помните: в „арабии“ нас ждут, / Но, говорят, в Марах ещё сильнее…» Большей части арабистов предстояло для начала познакомиться с учебными центрами или бюро переводов при военных вузах. Чтобы только через несколько лет отправиться в вожделенную «арабию».

Хотя кое-кому посчастливилось с неё и начать. Со всего курса в Москве оставались единицы. Среди этих счастливцев был и Боря Глинский. Он узнал об этом перед самым выпуском от тестя. Именно генерал-полковник Левандовский по-родственному сообщил, в какой «конторе» предстояло служить Борису… Глинский с сочувствием смотрел на смеющихся сквозь слёзы однокурсников и думал, что его судьба уже предопределена и устроена.7

Часть II
РАЗВЕДКА

1

Положенный Борису после выпуска отпуск пролетел быстро, да и слава богу, как говорится, что быстро. Совместная с Ольгой поездка на юг была наполнена лишь солнцем и морем, но не любовью. Нет, Глинский постепенно вроде как даже притерпелся к сексуальной холодности супруги, он даже утешал себя мыслями о том, что и у самого Александра Сергеевича Пушкина с Натальей Николаевной поначалу не очень-то зажигалось… Но на самом-то деле даже Пушкин не мог развеять прочно поселившуюся в душе Бориса тоску.

Честно говоря, Ольга и так-то не была его романтической грёзой, а уж подслушав однажды случайно её жалобы по телефону маме на «садистские наклонности мужа», Глинский и вовсе скис. Супруга «товарища» Пушкина хотя бы телефонной связи была лишена…

Так что Борис еле дождался дня, когда ему надлежало явиться к новому месту службы.

«Контора», куда Глинского пристроил тесть, в документации именовалась обыкновенной войсковой частью с пятизначным номером, хотя на самом деле была научно-исследовательским центром Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны СССР. При этом внешне в этой части ничего такого «разведческого» в глаза не бросалось. И никакой особой «таинственной атмосферы» не ощущалось. Ну часть — и часть. Много таких. Правда, в этой части почти не было солдат — сплошь одни офицеры. А ещё Борис очень удивился тому, что официально, по документам, никакого ГРУ как бы и не существовало, потому что слово «разведывательное» просто опускалось. И получалось просто Главное управление Генерального штаба. Как говорится, пишите письма.

Кстати, офицеры центра именно писаниной и занимались, потому что в «конторе» обрабатывалась информация про всё, что требуется знать о «вероятном противнике». Разумеется, в основном речь шла о более-менее открытой информации, из которой, впрочем, тоже можно было выудить немало полезного. Начальник Бориса, майор Беренда, постоянно об этом напоминал. Петр Станиславович слыл главным «конторским» занудой и изводил молодых лейтенантов бесконечными рассказами о том, сколько ценного и важного разведчики разных стран просто вычитывали из обычных газет вражеских государств.

— Вы представляете? Это из га-зет! А у вас материалы радиоперехватов! Да вы, как те курочки, должны просто нестись золотыми яйцами! А вы не то что золотым яйцом покакать, вы обобщающее донесение по-русски-то грамотно написать не можете!

Молодые офицеры только вздыхали, зная, что спорить с Петром Станиславовичем не только бесполезно, но и чревато. Тем более что у него действительно многому можно было поучиться, прежде всего «несоветской» какой-то эрудиции, а ещё логике и ясности в изложении, а стало быть, и в мышлении. Кроме этого — невероятной, просто нечеловеческой грамотности. Беренда слыл ведь не только главным занудой, но и лучшим редактором «всех времён и народов». На совещаниях он карандашными пометками машинально правил даже директивы главка. Правил без позы, без желания выпендриться, а чисто автоматически, просто потому, что здесь нужна точка с запятой, а не просто запятая, а вот тут «не» пишется слитно, а в этой фразе — лишняя «бы»… Не очень уже молодой майор считал, что всё должно быть правильно — и по языку, и по инструкциям, и по жизни: то есть не выделяться, ни с чем никогда не опаздывать, «зримо блюсти социалистическую нравственность», быть умеренным и аккуратным во всем.

Кстати, по поводу «социалистической нравственности», — Беренда чуть ли не на третью неделю службы Бориса намекнул ему, что стоит «умерить экзальтацию» по поводу «несоветской эстрады».

У Глинского вообще сложилось впечатление, что Беренда его как-то сразу невзлюбил. Может быть, за то, что Бориса в «контору» устроил по блату тесть? Ну так Глинский был не один такой. Среди молодых офицеров центра почти никого не было совсем чтобы уж «от сохи»… А может быть, эта неприязнь была связана не столько с Борисом, сколько с его тестем, генералом Левандовским? Как бы то ни было, но майор Беренда редко принимал донесения Глинского даже с третьего предъявления. Обычно всё происходило примерно по такому сценарию: Глинский заходил в единственный в здании треугольный кабинет, где за круглым журнальным столиком сидел этот самый Беренда, и отдавал ему донесение. Петр Станиславович, попыхивая «Беломором», внимательно читал, хмыкал, наконец, поднимал глаза на стоявшего навытяжку Бориса и изрекал с непередаваемым сарказмом:

— Товарищ лейтенант! Вы-то сами читали, что мне принесли: «Президент Франции Миттеран сообщил министру обороны ХЕРНЮ» — и далее по тексту… Уточните, о какой, как вы настаиваете, «херне» следует доложить начальнику ГРУ?

Глинский покрывался красными пятнами, но сдаваться не собирался:

— Товарищ майор! Если вы о фамилии, то я по справочнику проверял. Вот, посмотрите: по-французски — Hernu.

Беренда презрительно поджимал губы:

— А теперь пойдите и проверьте по «Красной Звезде», как у нас принято по-русски писать эту французскую фамилию! И вообще, не плохо бы вам освоить хотя бы газетный французский. Мозги-то свежие…

Борис шёл, проверял, разумеется, оказывалось не «Херню», а «Эрню». Шарль Эрню. Беренда никогда не ошибался. Как биоробот.

Постепенно Глинский всё же стал делать успехи, и его донесения принимались уже не с третьего, а со второго, но пока ещё не с первого предъявления.

Приобретение профессиональных навыков Бориса не очень-то радовало. Точнее, радовало, но… Вот в этом «но» и было всё дело. Скучно было лейтенанту Глинскому. И не только скучно, но и немного страшно — что вот в таком прилежном составлении донесений и пройдет вся его жизнь. Старайся, будь аккуратным, будь таким, как все, и, может быть, переживёшь и Беренду. И дослужишься как минимум до майора. А если повезёт — поступишь в «консерваторию».[23] И всегда, если что-то не сложится, можно найти себе оправдание — мол, служил где Родина приказала. Надеялся стать «бойцом невидимого фронта». Поэтому нигде не светился и вообще… И вообще жил под грифом «секретно»… Короче, шикарность распределения в Москву уже через год службы обернулась для Глинского зелёной тоской.

Однажды Борис обрабатывал смешной такой радиоперехват — американцы сообщали о международном военно-морском происшествии. Наш БПК[24] «Очаков» шёл через Босфор. А по международным правилам, скорость прохождения узких проливов не должна превышать 5 узлов. Наши «отличники» превысили её почти вдвое. При этом волной от винтов чуть не смыло турецкую свадьбу человек на восемьдесят, были перевёрнуты почти все рекламные щиты на берегу и утоплено с десяток катеров и лодок. Американский коллега докладывал своему руководству: «Нештатное сближение корабля с берегом произошло, судя по всему, из-за музыки, не позволившей своевременно услышать и исполнить поданную команду. Предположительно, замполит „Очакова“ приказал включить на полную громкость „коммунистическую“ песню „Do the Russians Want a War?“ („Хотят ли русские войны?“)».

По поводу этого донесения Глинского рассмеялся даже Беренда. Впрочем, «рассмеялся» — это не совсем то слово. Хмыкнул несколько раз, сделал пару пометок неизменно оточенным карандашом и вернул Борису текст на переписывание. Борис вернулся за свой рабочий стол и обхватил голову руками, уставившись в лист бумаги невидящими глазами:

«Боже мой… Я тут просто сойду с ума, в этом бумажном сарайчике… Вон у людей какая жизнь интересная — через Босфор ходят, волны поднимают… Свежий ветер — солёные брызги. А тут… Сидишь, как крыса, бухгалтерских нарукавников не хватает…»

Глинский чуть не застонал в голос. Нет, он, конечно же, понимал, что времена героев-одиночек типа Пржевальского прошли. И всё же… Романтика дальних странствий манила. Борис, кстати, однажды побывал в октябрьские праздники в Ленинграде и, возвращаясь с концерта во дворце спорта «Юбилейный», в поиске фирменного питерского мороженого — «сахарной трубочки» — наткнулся на памятник Пржевальскому в Александровском саду. Памятник — занятный такой, с верблюдом, а не лошадью. Глинский неожиданно для себя долго стоял у этого памятника, откусывал «трубочку» и размышлял, кто и зачем положил к верблюду букет красных гвоздик.[25]

Борис жевал мороженое и, стыдно признаться, мечтал… Нет, ну пусть такие путешествия уже не совершить, но всё же… Почти все сокурсники-«арабы» уже уехали за границу. Про «персов» и говорить нечего — уже началась война в Афганистане, и уже даже успела прижиться пришедшая оттуда традиция третьего тоста — когда первые потери появились… Борис не то чтобы завидовал своим однокурсникам (живым, естественно, а не погибшим), но… Чем он дольше служил в центре, тем чаще вспоминал произнесенную когда-то отцом старую, ещё дореволюционную офицерскую заповедь: «Чин присваивает государь, а утверждает война. Она рассудит, кто ты: „служака“, „чинохват“, „шляпа“ или „ни к чёртовой матери“» — такой была «окопная» классификация русского офицерства в Первую мировую войну…

Борис попытался сосредоточиться на донесении, но у него ничего не получалось, накипело видать. Трудно месяцами напролёт сидеть, не высовываясь, и молчать в тряпочку. А страна между тем воюет. Впрочем, страна воевала всегда.

…В тот вечер Глинский пришёл к тестю с серьёзным разговором, дескать, не поможет ли Петр Сергеевич съездить куда-нибудь переводчиком, хотя бы в ту же Сирию, которую он толком-то и не видел. Борис говорил, что без практики начинает забывать «родной арабский», зато неплохо освоил второй для Сирии французский (в этом, кстати, ему помог не столько Беренда, сколько Джо Дассен с его разрешёнными в СССР песнями). Просьбу свою Глинский мотивировал ещё и тем, что он, как глава молодой семьи, должен пытаться и заработать что-то в расчете на возможное появление детей.

Генерал Левандовский слушал его, ни разу не перебив, и потом молчал ещё долго, когда у Бориса уже иссяк поток аргументов.

Затем Петр Сергеевич медленно встал, достал из бара бутылку коньяка, налил два бокала и вернулся к столу:

— Давай, зятёк, чокнемся.

Выпив, он помолчал ещё немного (видно было, что затеянный Борисом разговор генералу совсем не нравится) и сказал:

— Вкусный коньяк? Вкусный… Хотя и армянский, а не французский… А всё-таки коньяк, натуральный, качественный… Говорят, армянский коньяк Черчилль любил. Ну да бог с ним, с Черчиллем… Ты вот в Мары, говоришь, ездил, и что вы там пили? «Чашму» за двадцать копеек литр? «Чемен»? «Кто не пьёт „Чемен“, тот не джентльмен, а кто его пьёт — долго не живёт…» Смешно, да? Ты что, хочешь Ольгу с собой в пустыню забрать? Не надейся, она с тобой не поедет. Ей ещё в аспирантуру поступать… А без жены в пустынях этих… Да ты и сам всё понимаешь… Сирия, конечно, не Мары, но тоже, знаешь, не Европа. И что в этой Сирии заработать можно? Больше, конечно, чем в Союзе, но всё равно копейки… А я хочу, чтобы на следующем месте службы не я тебе мог коньяк налить, а ты — мне, и не армянский, а французский. Улавливаешь разницу? И если тебе всё равно, то мне — нет, я не хочу, чтобы мои внуки жили в пустыне! Научись ждать. Место, о котором я тебе намекаю, — «вы-па-сы-ва-ют»! Потому что желающих много. Очень много.

Французский коньяк всем нравится. Даже тем, кто его никогда не нюхал. И кстати, этим-то в первую очередь он и нравится. В мечтах…

Ты должен пойти на хорошее, на надёжное место — надолго, основательно. В Европу или… Там посмотрим. И идти надо через «консерваторию», а для этого в центре зарекомендовать себя как следует. Послужить ещё года три, там, или четыре… Чем тебе Москва-то не угодила? Над тобой же не каплет… Однокурсники все уехали, понимаешь. Ты б видел, куда они приехали! Как в том анекдоте — так им, дуракам, и надо![26]

…В Сирию он захотел… Ну съездишь на два года, а что потом? Как белка в колесе, от командировки в командировку, пока где-нибудь своё «счастье» меж барханов не поймаешь? А Ольга соломенной вдовой будет детей подымать? А я не вечен! И твои родители — тоже. В Сирию, понимаешь, захотел, все голодранцы туда поехали, а его, видите ли, не взяли, дома оставили, как маленького… Ты и впрямь как маленький. Ты думай, с кем тебе по пути, а с кем — нет. И не о себе думай в первую очередь, а о родных… Всё, разговор окончен. А если начальство по дури прижимает — скажи. Я разберусь. Прижимает?

Борис покачал головой. У него горели щеки. Ему почему-то было неловко, и не из-за того, в чём его тесть пристыдил, а как раз за то, что говорил генерал. И воспользоваться удобным моментом, чтобы «накапать» на Беренду, Глинский не смог. Борис ещё раз покачал головой, уже увереннее:

— Да не то чтобы прижимает. Просто этот наш Беренда — он требовательный очень. Настоящий педант. С ним тяжело, но он — всё по делу…

— По делу, говоришь? — Генерал Левандовский налил себе второй фужер коньяку — под срез. И вдруг неожиданно сказал: — Этот твой Беренда в своё время очень серьёзную карьеру мог сделать. Да только всё кончилось в один миг. По двум причинам. Первая — это то, что он в Москве в своё время не закрепился. Связями устойчивыми не обзавёлся. Вот как ты сейчас — ещё не доказал семье, что можно на такого положиться. Да, семья! Я знаю, что говорю. А вторая причина — гордыня его.

— Гордыня у Беренды? — поразился Глинский. — Он же живет по принципу — чем незаметнее, тем правильней!

Тесть усмехнулся, выпил фужер залпом, отдышался и рассказал через долгие паузы (чтоб не сболтнуть лишнего) удивительную историю.

Дело было в одной из «просвещённых» европейских стран. В библиотеке столичного университета, в отделе славянских рукописей, трудились два сотрудника, командированные Академией наук СССР. И вот так вышло, что местная контрразведка, как говорится, «по факту» установила «несовместимую со статусом деятельность» одного из этих «славистов». Скандал вышел довольно серьёзный, ведь удалось зафиксировать контакты советника премьера этой страны с советской разведкой. Контакты эти проходили как раз в библиотеке, через тайник, оборудованный в помещении, куда имели доступ оба «слависта». Контакты-то были установлены неопровержимо, и тайник удалось накрыть — его даже по телевидению показали, но, как это часто бывает, было одно «но» — не было ясности, кто именно «снимал» тайник. Слишком поторопились местные контрразведчики, не успели пронаблюдать. А поскольку в том помещении, где его обнаружили, «слависты» работали по очереди (второй в это же время дежурил в советском культурном центре), выходило так, что на двоих у них было только одно алиби. Москва в то время активно искала сближения с этой страной и делала всё, чтобы замять скандал, возникший очень не ко времени. Да и «принимающая сторона» тоже вдруг прекратила раздувать это дело и подала советской стороне внятный сигнал: уберите, мол, одного из этих «филологов-архивариусов», и вопрос будет закрыт. Это означало, что одному из этих двоих придётся возвращаться в Союз — то есть фактическую «засветку» в принадлежности к советской разведке. Это означало клеймо на всю жизнь во всех странах Запада и крест на всей зарубежной карьере, без права на «международную научную реабилитацию». И вот, кому именно возвращаться в Москву, эти двое должны были решить сами, то есть разобраться между собой.

Нет, Москва, конечно, могла вынести и собственный вердикт — после «разбора полётов», после объективных докладов одного и другого… Но на это не было времени. Скандал надо было гасить срочно. А старшим по возрасту и опыту в этой парочке был как раз Беренда, и он воспользоваться своим старшинством не смог. Гордыня его обуяла, как же — вдруг кто-то подумает, что он специально коллегу «подсидел». Просто корнет Оболенский! В общем, Беренда взял всю ответственность на себя, доложил начальству, молча собрался и уехал. Хотя «накосячил»-то как раз второй, а Беренда лично не только ни в чём не прокололся, но и даже многократно предупреждал напарника о допущенных им ошибках. Вот так Беренда попал в центр — что называется, без особых перспектив выбраться оттуда… А второй «ученый-славист» остался трудиться над рукописями, доработал командировку до конца, защитил диссертацию и уехал без «засветки» и дипломатических осложнений…

Услышанная история произвела на Бориса сильное впечатление. Тесть-то рассказывал её с явной назидательной иронией, с насмешкой над Берендой, но Глинский всё равно увидел своего начальника совершенно в ином свете. Борис увидел не дурачка, погубившего свою карьеру из-за гордыни, а настоящего офицера почти с «белогвардейским» представлением о чести, буквально следовавшего правилу: «сам погибай, а товарища выручай»…

Как звали второго «слависта», Левандовский, разумеется, не уточнил, да и имя этого в ту пору капитана ничего бы Глинскому не сказало. Этого человека звали Андреем Валентиновичем Челышевым, и в судьбе Бориса он сыграет очень важную роль. Но это произойдет лишь через несколько лет, а когда произойдет, Глинский так доподлинно и не узнает, что вёл речь генерал Левандовский именно о Челышеве…

Борис заверил тестя, что всё понял, и откланялся, несмотря на настойчивые приглашения заночевать. Глинскому хотелось поделиться своими мыслями с отцом.

Генерал Глинский предлагать сыну коньяк не стал — дома была только водка, её-то он и налил сыну и себе. Бориса он выслушал спокойно, не перебивая, и, в отличие от Левандовского, раздражаться не стал. Лишь вздохнул с усмешкой:

— У Петра Сергеевича на погоне звёзд больше, чем у меня, это так… И он тебе, конечно, желает добра… Но вот что я тебе скажу, сынок. Наш род — это потомственные служаки. Твой прапрадед, как ты знаешь, ещё в Балканскую кампанию против турок воевал. Так вот он рассказывал, что в войне побеждали не те, кто слушался, а кто заставлял себя слушать, если своё имя, да и заодно судьбу на кон ставил. Ты уже взрослый, сын. И если ты мужчина, решай сам, а если решишь, то ни у кого не спрашивай. Только решай осмысленно, не сгоряча. Ладно, пойдём спать, лейтенант. Утром нам с тобой обоим на службу…

Легко сказать «решай сам». В конце концов, Глинский сам себя в командировку в Сирию послать не мог. А если поговорить с майором Берендой? В свете рассказанной тестем истории Петр Станиславович, возможно, понял бы тоску Бориса по настоящему делу, ведь и сам майор когда-то был на переднем крае. И превратился в «центровую Тортиллу» лишь после того, как его «сбили»… Глинский ждал случая, чтобы поговорить с начальником по душам, а время шло — недели, месяцы.

А потом случилось то, из-за чего Борис резко расхотел уезжать из Москвы в дальнюю командировку.

В столицу тогда на гастроли американский джаз приехал, тесть два билета достал для молодых. Однако у Ольги в последний момент вдруг «разболелась голова», и Глинский пошёл на концерт один, хотя и порывался остаться дома с женой из солидарности. Но супруга его практически вытолкала из дому, сказав, что хочет спокойно полежать одна в тишине. Ну одна, так одна. Мать, как всегда, задерживалась на работе, тёща с тестем джаз не любили, так что в Кремлевский дворец съездов (а именно там проходил концерт) Глинский отправился в одиночестве. Концерт оказался очень даже неплохим, хотя про выступавшую группу Борис раньше не слышал. Ну да он и не был совсем уж ярым поклонником джаза. В перерыве между отделениями Глинский вышел в буфет и буквально нос к носу столкнулся с Виолой. Они оба замерли, потом Виола сделала слабую попытку уйти, но Борис просто схватил её за руку. Виола ойкнула от рывка и уткнулась Глинскому лицом в грудь, впрочем, тут же вырвалась:

— Что ты делаешь? Я… Я тут не одна!

Борис отступил на шаг:

— Прости… Это я от неожиданности… А ты с мужем?

— А ты с женой? — тут же парировала Виола.

Глинский покачал головой:

— Нет, я один. Слушай, рядом со мной кресло свободное — может быть, вместе посидим?

— Я же сказала, что не одна.

— Значит, всё-таки с мужем?

— С подругой. Но это ещё более стрёмно. А замуж я не вышла. Пока.

И она в подтверждение своих слов пошевелила пальчиками перед лицом Бориса: видишь, мол, никакого обручального колечка, одни только перстни золотые.

Глинский, плохо себя контролируя, схватил её пальцы и начал их целовать.

— Боря! Боря! Боря, ты что делаешь, люди же смотрят! Боря!

Виола шептала что-то урезонивающее, но пальцы какое-то время не вырывала из ладоней Глинского. Впрочем, она быстро опомнилась:

— Всё, мне надо идти. Боря, мне правда надо!

— Что, вот так просто возьмешь и уйдешь?

Виола глубоко вздохнула, как перед нырком. Борис думал, что она скажет какую-нибудь очередную колкость, но вместо этого молодая женщина тихо и даже как-то обреченно произнесла:

— Триста восемнадцать, пятьдесят один, восемьдесят девять.

Потом Виола повернулась и ушла, быстро растворившись в толпе. Обалдевший Глинский даже не пытался её преследовать. Он лихорадочно записал новый телефон Виолы прямо на ладони, вздохнул со счастливым облегчением и пошёл к буфетной стойке. Там он взял сто грамм коньяку, чтобы успокоиться, а когда выпил и слегка расслабился, начал с любопытством разглядывать зрителей, подсознательно надеясь ещё раз увидеть Виолу. Её он, однако, не нашёл, зато случайно разговорился с одним американцем явно азиатского происхождения — тот почти не знал русского языка, и Борис помог ему объясниться с буфетчицей. Этот американец так расчувствовался, что даже захотел сфотографироваться с Глинским, пребывающим в полной эйфории. Если бы не эта радость от встречи с Виолой, Борис бы, наверное, всё же уклонился от совместного фотографирования с иностранцем, но, как гласит не самая приличная, но всё же народная мудрость: если бы у бабки были бы член и борода, то это был бы дедка.

После окончания концерта Глинский сумел убедиться в качественности работы советской контрразведки — несмотря на то что он был в «гражданке», контакт с американцем не остался незамеченным. На выходе из Дворца съездов милиция дотошно, с записью проверила у него документы, а уже наутро в центре Борис, доложив о несанкционированном контакте с иностранцем, сел писать подробную, как потребовал Беренда, объяснительную. Дойдя до третьего листа, он долго размышлял над вопросами: кто и когда заинтересовал его западной музыкой, где он достаёт и у кого переписывает магнитофонные записи и кому пересказывал содержание «американских» песен.

В общем, отголоски «несанкционированного контакта» долго не затихали. Взыскание объявлять Борису не стали, а вот с заявлением в партию рекомендовали подождать, мотивировав «совет» тем, что «молодой офицер ещё ничем себя не проявил». Впрочем, все эти служебные неприятности Борис пережил легко, его мысли и чувства были заняты восстановлением отношений с Виолой. Впрочем, назвать это «восстановлением» было бы, наверное, не совсем правильно.

То есть в койке-то они оказались достаточно быстро — через пять дней после концерта. А вот вернуть то, что когда-то было в полной мере, так и не смогли. Наверное, за прошедшее время они оба изменились и тосковали по тем образам, которые хранила память. Долгая разлука всё же чаще разрушает любовь, чем делает её ярче. К тому же у каждого продолжалась своя жизнь, в которую другой ну совсем не вписывался. Глинский догадывался, что у Виолы есть другой мужчина, и аж заходился от ревности, Виола платила ему той же монетой, частенько совсем некстати поминая Ольгу. Короче говоря, в этих их новых отношениях нервов и слёз было больше, чем счастья. Когда-то их закружил водоворот любви «запретной», но искренней и оттого свободной, а теперь… Теперь в их отношениях было слишком много чего-то вороватого… В общем, старая история: когда тебе не сильно за двадцать, вдвойне тяжело спать с одной, а ласкать другую. И дело тут не в аморальности. Бориса не то чтоб допекали муки совести — нет, просто он ощущал себя как в тюрьме. Заключенным, которого из камеры иногда выпускают погулять в тюремный дворик. А из него не всякий раз можно солнышко увидеть, чаще дождь накрапывает, а отказаться от прогулок всё равно невмоготу…

Через несколько месяцев такой «весёлой» жизни Глинский похудел на несколько килограммов, а ещё его вдруг начали мучить сны. Ему снилась Виола, но совсем не в эротических образах, нет. То они вдвоем под маленьким зонтом спасались от дождя, то куда-то летели на самолете, крепко сжав руки, то искали друг друга в затуманенном лесу…

Кстати, любопытно, что Ольга заметила изменившийся сексуальный интерес к ней со стороны мужа, и не только заметила, но и, можно сказать, встревожилась. Причём настолько, что однажды фактически почти принудила Бориса к занятию «этим», чем удивила его несказанно. Он-то считал, что Ольга только рада будет обходиться без «этого» — ан нет. Всё оказалось не так просто. И при этом его жена по-прежнему не выказывала никакого удовольствия от занятия сексом. Глинский долго ломал голову над этим парадоксом, а потом махнул рукой — пусть идёт как идёт… На самом деле загадка эта объяснялась не так уж сложно: его жена была «девочкой-отличницей», у которой всё должно быть правильно, даже если это «правильно» ей самой не по душе…

Виола же его в постели радовала, никаким «садистом-извращенцем» не считала, но на этом все радости и заканчивались. Вне постели всё было очень даже банально.

Однажды они очень сильно поскандалили в вагоне ночного метро. А как обойтись без скандалов, если сердца говорят, что нужно в один дом ехать, а приходится ехать в разные… Виола выскочила тогда из вагона на ближайшей станции, а он не стал её догонять, лишь молча смотрел вслед, как она быстро идёт по пустому перрону в модном буклированном пальто и огромной шапке-«колоколе». Он смотрел ей вслед и почти физически ощущал, что скоро что-то должно случиться. Ну просто невозможно жить в таком нервном напряжении, буквально истязая друг друга. Тогда, в вагоне метро, ему казалось фальшивым буквально всё, чего он физически касался: и купленная тёщей турецкая дублёнка, и подаренная Ольгой джинсовая рубашка с удлинёнными уголками воротника, и ботинки на высоком каблуке — тогдашний писк моды — новогодний подарок тестя.

…Чаще всего их любовные встречи проходили на даче у Бориса, утром или днём, в основном по понедельникам. Беренда взял манеру ставить Глинского дежурить в центре по воскресеньям, наверное, решил таким образом отвадить подчиненного от «чуждо-музыкальных» соблазнов. Ну а после дежурства Борис был свободен целый день. Вот только Виола-то далеко не всегда была свободна по понедельникам. И не раз, и не два Глинский сидел на пустой даче один…

В состоянии такого внутреннего раздрая, раздвоенности и ощущения не им строящейся жизни Бориса застигло одно очень приятное известие — приказ о присвоении очередного воинского звания. Когда в центре обмывали третью звездочку на погон, Беренда выпил водки и сказал, как ему казалось, напутственные слова Глинскому:

— Если будешь знать, где и с кем упражняться в языке, да и держать его за зубами, то можешь стать приличным аналитиком. Задатки у тебя есть.

От этого «комплимента» Борис чуть было горько не рассмеялся — он совсем не мечтал о такой «славной» карьере. Он не хотел стать как все, хотя и менять что-то в жизни было боязно — и вовсе не из-за пресловутой «разницы в напитках», о которой тогда говорил тесть. Беренда всё же намёк на грустную усмешку заметил, посмотрел на старшего лейтенанта внимательно и каким-то другим взглядом. Потом налил себе водки и тихо, для одного только Глинского, сказал на абсолютно не русском — «оксфордском» английском:

— You seem to be into American songs. Well, there’s one that goes like this. Be afraid to lose your bliss. Otherwise, don’t be afraid to be brave.

(Тебе вот песни американские нравятся… В одной из них есть хорошая строчка, что-то типа: «Бойся потерять счастье. В остальном не бойся быть смелым!» — Англ.)

Глинский от неожиданности вздрогнул:

— Это вы к чему, товарищ майор?

— Да так, — пожал плечами Беренда, переходя на русский. — Не понимаю я вас, молодых… Чего вы все к Москве-то так прикипели? Зачем тогда было форму надевать? Я смотрю на вас — вы настоящего дела боитесь ещё больше, чем меня…

— Я не боюсь, — помотал головой Борис. — И к Москве не прикипал. Я давно хотел с вами на эту тему поговорить, только повода не было.

— Ну давай поговорим. Только завтра, на свежую голову…

Однако на следующий день разговор не состоялся. Беренду внезапно вызвали к начальству, а оттуда прямиком отправили в недельную командировку — вроде как кого-то сопровождать.

А пока Пётр Станиславович был в отъезде, резкие перемены в жизни, которые давно уже предощущал Глинский, всё же произошли. Внезапно, как оно обычно и бывает, даже если умом и понимаешь необходимость и закономерность этих перемен.

Всё случилось в понедельник после очередного дежурства Бориса. Утром, ещё не сменившись с наряда, он позвонил Виоле:

— Ты как сегодня, сможешь?

— Постараюсь, — коротко ответила она.

Он перезвонил ей днём, уже с дачи. Виола после небольшой заминки сказала:

— Приеду, если смогу, — и повесила трубку. Борис промаялся несколько часов и позвонил ей снова. Она долго не подходила к телефону, а когда всё же ответила, то говорила очень сухо, словно была не одна:

— Я не знаю… Сегодня вряд ли. Не звони мне больше, ты же не маленький…

Вот так, словно пощёчину Борису отвесила. Интересно, зачем женщины бывают такими жестокими? Почему бывают — понятно, они сами могут десятки, если не сотни причин привести… А вот всё-таки зачем? В смысле: для чего? Чтобы что произошло? На этот вопрос им ответить труднее. Женщины всегда легче отвечают на «почему», нежели на «зачем». А может быть, так просто кажется мужчинам…

Глинский долго молча смотрел на телефон, потом пошёл на кухню и закурил. Ему было очень плохо.

Он так и сидел на кухне без света, когда во входной двери вдруг заворочался ключ. Борис вскочил с резко забившимся сердцем, забыв, что Виоле он ключа не давал. Конечно же, это была не она. Это пришла домработница Людмила. У неё был свой ключ, и она пару раз в неделю приходила после отъезда хозяев — прибрать, подмести, навести порядок. Разумеется, Борис встречал её и раньше. И даже машинально посматривал на неё мужским взглядом, особенно когда Людмила неспешно поднималась на второй этаж по вертикально крутой лестнице. Там было на что посмотреть…

Она приехала в Москву из Тарусы поступать в институт. В первый год не поступила, на второй — поступила на вечернее отделение. Кто-то из соседей-дачников порекомендовал её Глинским, и Надежда Михайловна пригласила девушку, так сказать, на испытание. Его она прошла легко, поскольку была работящей, неприхотливой и не очень разговорчивой. Прибиралась она всегда очень тщательно, работала быстро и в дела хозяев не вмешивалась. Вплоть до того вечера, когда застала Бориса одного на тёмной даче. Несмотря на довольно юный возраст, Людмила как-то очень быстро и очень по-женски поняла внутреннее состояние Глинского. Она посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Вам плохо? Я могу помочь?

Борис, уже выпивший, усмехнулся:

— Водки выпьешь со мной?

Людмила покачала русой головой:

— Я не пью. Совсем. Хотите, я просто рядышком посижу?

Глинский пожал плечами и закурил очередную сигарету:

— Ну… посиди…

Людмила послушно пристроилась рядом с ним на старом диванчике.

— Вы не бойтесь. Я болтать не буду. Я же вижу, что вам не до разговоров.

— Ишь ты, какая понятливая… У вас в Тарусе все такие?

Людмила вздохнула и добавила с каким-то философским подтекстом:

— У нас в Тарусе даже воздух не такой, как в Москве. А люди — они разные. Всякие встречаются. И понятливые тоже.

Глинский снова саркастически усмехнулся:

— Ну и что же ты понимаешь?

Девушка поправила свои длинные, не очень ухоженные волосы и ответила после короткой паузы:

— Маетесь вы, Борис. Тошно вам.

— А почему тошно, тоже понимаешь?

— Что ж тут понимать-то… С женой у вас не очень ладится… И с другой женщиной тоже.

Глинский аж подскочил:

— А ты откуда знаешь? Ну, про другую…

Людмила улыбнулась:

— Так я же прибираюсь тут. Жена у вас блондинка, а… другая ваша женщина — брюнетка. Длинные тёмные волосы. Откуда ещё им взяться.

Борис обескураженно поскрёб в затылке:

— Ну ты прям… Эркюль Пуаро… точнее — мисс Марпл. Чудеса дедукции. И что же ты хочешь за сохранение тайны?

Девушка вздохнула и отвернулась, покачав головой:

— Ничего мне не надо. Чужие тайны невыгодно раскрывать. Себе дороже.

— Мудро. Не по годам. А свои тайны?

— А свои — они на то и тайны, чтобы о них никому не рассказывать. Борис, вы успокойтесь. Давайте я вас по голове поглажу. Мне мама в детстве, когда я уснуть не могла, всегда пальцами голову массировала. Я и не замечала, как засыпала…

Глинский после секундного замешательства подставил голову, и Людмила начала её осторожно гладить. Это было действительно очень приятно — поглаживания были лёгкими и нежными. Борис не заметил, как начал поглаживать её в ответ — сначала тоже по голове, а потом… Короче говоря, догладились они до того, что оказались голыми в постели. Очень как-то органично это получилось. И надо сказать, не такой уж наивной и провинциальной девочкой оказалась Людмила. Ну, может быть, не такой уж страстно-резкой, как Виола, но более ласковой, чем она, — это точно…

Они заснули лишь под утро, и, засыпая, Борис спрашивал себя: интересно, кто кому отдался — он ей или она ему? Ответа он так и не нашёл, провалившись в глубокий сон.

Разбудил их генерал Левандовский, решивший по-свойски зайти на дачу родственников — у него тоже был свой ключ.

Людмила ойкнула и спряталась в ужасе под одеяло. Борис, моргая, сел и молча уставился на тестя. После очень длинной и к тому же нехорошей паузы генерал сказал, будто не замечая Людмилу:

— Почему телефон выключил? Собирайся. Ты ж говорил: у тебя — отгул. Ольге сегодня нужно в гости идти. К научному руководителю. С мужем, если ты… помнишь. Так что собирайся. И приведи себя в порядок. И вообще приберись тут…

Пётр Сергеевич вскинул подбородок, развернулся и вышел, как и зашёл, — как «главный по жизни». Как хозяин, не замечающий всякую там прислугу. Если бы он стал кричать на Бориса, даже если бы захотел ударить — это было бы как-то по-человечески, что ли… А вот так свысока: «Приберись, Ольге надо в гости с мужем» — это уже для Глинского оказалось слишком циничным. Циничней, чем про разницу в напитках.

Несколько дней Борис выжидал, но тесть, как оказалось, ничего не рассказал Ольге. Это окончательно взбесило Глинского, он снова приехал вечером на дачу, позвонил Левандовскому и вежливо попросил зайти. Генерал явился не сразу, где-то через полчаса. Зашёл и, не здороваясь и не присаживаясь, вопросительно посмотрел на Бориса. Тот встал, одёрнул на себе подаренную Левандовскими рубашку и решительно сказал:

— Петр Сергеич, я думаю, нам с Ольгой следует развестись. В любом случае, я так больше не могу. Я взрослый человек и, кстати говоря, офицер, а не кукла, за которую придумывают её личную жизнь. Спасибо вам за всё и простите, что не оправдал ваших надежд. Ольга — хорошая девушка, но ей нужен другой человек. Я не смогу сделать её счастливой и не буду счастлив сам. Ещё раз простите — …моё решение окончательное.

Глинский замолчал, и в доме стало тихо, лишь еле слышно поскрипывали половицы под генералом, который слегка покачивался с каблуков на носки. Тесть, теперь уже бывший, молчал очень долго. Наконец он кивнул и тихо, не скрывая презрения, сказал:

— Ну что ж. Видимо, я в тебе действительно ошибся. Перспективы у тебя были хорошие. Были. Считай, сплыли. Ищи свое счастье дальше — между уборщицей и цыганкой.

После этого Петр Сергеевич положил ключи от чужой теперь дачи на стол и вышел, не хлопая дверью. Даже дверь закрыть у него получилось не просто так, а со значением… В тот же вечер Глинский позвонил Ольге. Разговор вышел недолгим и неожиданно спокойным — она как будто его ждала. Гораздо больше разнервничалась мама, когда Борис обо всём рассказал родителям. Надежда Михайловна ведь всерьёз занялась Алевтиной Ефимовной — действительно не очень здоровой…

Мама даже всплакнула, а вот Глинский-старший хоть и молчал, но вроде как бы с некой моральной поддержкой сына. Молчать ведь тоже можно по-разному…

Домработница Людмила, разумеется, сразу же уволилась. Борису она успела шепнуть, что позвонит, если тот позволит. Он лишь грустно улыбнулся ей в ответ. Зла на неё он совсем не держал. За что? За то, что она пожалела его по-женски? А заодно и себя тоже?

Виола откуда-то быстро узнала, что Борис ушёл от жены, и что в этом деле не обошлось без какой-то ушлой «лимитчицы». Она позвонила Глинскому, долго говорила что-то обидное, а потом, успокоившись, сказала, как о чём-то решённом:

— Хватит обманывать всех по кругу. Не звони мне больше, — и повесила трубку.

Борис даже не пытался ей перезвонить. Он сидел у телефона, грустно покачивая головой, и думал, что вот если бы всех трёх его женщин — Виолу, Ольгу и Людмилу — можно было бы соединить в одну, то, возможно, идеальная жена для него получилась бы. Но такое бывает только в сказках. Если бывает и в них.

Ещё через несколько дней из командировки вернулся майор Беренда. Он тоже уже откуда-то всё узнал. Глинский даже не удивился — в «аквариуме», как известно, все рыбы на виду, со всех сторон просматриваются. Начальник не стал читать Борису нотаций, даже наоборот, как-то подбодрил:

— Я смотрю, ты, брат, решительней, чем сначала мне показался… Что ж… Нас всегда учили не рубить сплеча — это для службы правило. А для жизни, тем более личной, — иногда только так и можно, чтоб себя до конца не потерять. Я тебе уже сказал в прошлый раз: «Бойся потерять счастье. В остальном не бойся быть смелым». Похоже, ты мой совет воспринял буквально.

— Да нет, — пожал плечами Глинский, — просто как-то оно всё сошлось сразу вместе.

— Бывает, — усмехнулся мудрый Беренда. — Только впредь старайся сам управлять обстоятельствами, а не чтоб они тобой управляли. Ничего. Побыл блатным, побудешь опальным. И это пройдёт. Важно, что в концовке остаётся. Ты готовься в дальнюю дорогу. Сам понимаешь, не за кордон. Ничего, у настоящего офицера должен быть разнообразный опыт… Да. А я уже к тебе привыкать стал. Старею, наверное.

— Спасибо, Петр Станиславович! — только и смог сказать Глинский, едва ли не впервые назвав начальника по имени-отчеству.

— Да мне-то уж точно не за что, — с лёгким вздохом ответил ему Беренда.

…Через две недели Бориса вызвал к себе кадровик центра и без лишних эмоций сообщил о его «плановой замене на должность переводчика арабского языка в 476-й отдельный учебный полк „спецназ“». Несмотря на то что «пилюля» была вполне ожидаемой, кадровик решил всё же её как-то подсластить отеческим напутствием:

— Значит, так: идёшь на равнозначную должность. Капитана, во всяком случае, получишь. Будет нормальная аттестация, и если не наживёшь врагов, — годика через два вернёшься по такой же замене. Вот, смотри — я даже твоё личное дело на всякий случай скопировал — по секрету тебе скажу, не только по своей инициативе. Да. Нашлись у тебя и заступники, так сказать. Кстати, в личном деле у тебя всё нормально — звание-то недавно получил… А так… Насчет Афгана ты не думай — он хоть и рядом, но тебя туда не пошлют, с арабским языком там делать нечего. Да и всё там скоро закончится, я так думаю. Это я к тому, чтоб твои родители чего не напридумывали. Ну и, как говорится, делай выводы… Урок тебе будет. Полезный, если выводы правильные сделаешь. Не ты первый, не ты — последний. Главное — не бузи. У тебя и так в первой аттестации — «вспыльчивый», да. Всё. Взрослей.

Сборы к новому месту службы были недолгими. Перед самым отъездом Борис всё же позвонил Виоле, чтобы попрощаться. Она оказалась дома. Когда Глинский сказал ей, что уезжает далеко и надолго на юг, она долго молчала и, как показалось Борису, даже всхлипнула, но потом сказала спокойно и почти даже твёрдо:

— Знаешь, Боря… Я много думала и про нас с тобой, и про тебя… Честно говоря, в твоих проблемах, конечно, большая доля моей вины есть. В конце концов, я старше и, не обижайся, опытней. Я хочу, чтобы ты знал: я это понимаю. Так что прости, если можешь. Ну а насчёт моих проблем — я тебя ни в чём не виню и зла на тебя не держу. Будем надеяться, что всё, что ни делается, — всё к лучшему, так ведь? Посмотрим, что из этого всего выйдет. Бог даст — может, ещё свидимся.

— Может, и свидимся. Пока, Виола. Прощай. Береги себя.

— Ты тоже береги себя.

На вокзал Глинский уходил из дома с большим американским вещмешком (подарком Ильи Новосёлова ещё из Адена) и лёгким, как это ни странно, сердцем. Что ждало его впереди, он не знал. Но главное — все долги по Москве были розданы, и он чувствовал себя свободным. В голове крутилась строчка из «Прощания славянки»: «Тебя мы помним, и в небе тёмном горит солдатская звезда…»

2

Отдельный учебный полк специального назначения базировался в узбекском Чирчике под Ташкентом и был известен в узких кругах подготовкой «мусульманского батальона» — «мусбата». 27 декабря 1979 года «мусбат» под командованием майора Хабиба Халбаева вместе с «Альфой» штурмовал дворец Амина. Только почему-то потом вся слава досталась «Альфе», а о «мусбате» не то чтобы забыли, но и старались не вспоминать лишний раз — и в те времена, и много позже, когда прошлую славу вроде бы уже и смысла не было делить. Так бывает. Зато… по красивой легенде, несколько десятков «альфовцев» круто взяли неприступный дворец — почти без потерь. Как говорится, «умело действуя штыком и прикладом». Так бывает. А «альфовцы», кстати, действительно молодцами себя показали, с этим никто не спорит. Другое дело, что молодцами были не только они…

…О прибытии для дальнейшего прохождения службы Борис доложил кряжистому узбеку подполковнику Халбаеву — тому самому, только уже выросшему и в звании, и в должности. Командир полка встретил его в кителе с внушительными рядами орденских планок и знаком заслуженного мастера спорта. Вообще-то, подполковник очень редко надевал китель — видимо, в тот день просто выезжал куда-то «в свет».

Халбаев встретил новичка без особых расспросов и нотаций. Однако об аттестации всё же напомнил:

— Значит, товарищ старший лейтенант, с москвичами у нас так: сдашь подряд четыре итоговых — можешь искать себе замену. Хоп! Иди к зампотылу, пока он не уехал, — он разместит.

И подполковник сам куда-то стремительно унёсся, Борис даже не успел переспросить, почему надо сдать именно четыре итоговых…

Впрочем, всё было предельно ясно и так, ведь ещё в центре кадровик предупреждал: минимум два года Глинскому, совсем как «срочнику», предстояло служить в «песках». Без надежд на Москву и на всё, что с ней связывало. Без особых шансов увидеть Виолу или, на худой конец (прости, Господи, за цинизм!), Людмилу. Если только в отпуске, а когда он ещё будет?

То, что полк — не московская «контора», субтильная, как Ольга, с её докладами маме о «происшествиях за ночь», Борис понял с первого же дня. В полку было намного больше мата, пота и грязи, хотя и жизни тоже. Служба была тяжёлой, а после неё Глинский шёл в спортзал и буквально истязал себя «железом». Особо близко с местными офицерами Борис не сошёлся, потому что они, обладатели местных и прочих восточных корней, достаточно избирательно относились к немногим «ссыльным» русским. А их было действительно немного. И вот среди этих немногих Глинский встретил не кого-нибудь, а старшего переводчика капитана Вячеслава Самарина.

Да-да, того самого, памятного по конфликту во время кухонного наряда на первом курсе.

Впрочем, ту историю при встрече оба вспоминать не стали, встретились, будто впервые, без особых воспоминаний и традиционных для виияковцев объятий и восторгов.

Самарин был посредственным переводчиком, без особого интеллектуального разлёта, но при этом слыл дисциплинированным до педантичности, аккуратным, не по возрасту осторожным и даже скрытным — а в спецназе этого не любят. Слава ни с кем не ссорился, но и особо не дружил. Жил себе наособицу, с Глинским тоже сближаться не стал, а время он коротал за любительской фотосъёмкой. Его за это периодически даже особисты дёргали, боялись, что он кого не надо сфотографирует. Впрочем, Борис и сам особо не набивался в друзья к Самарину. Ему даже проще было с офицерами азиатского происхождения, тем более что у них можно было многому научиться, например непринужденному переходу с узбекского языка на таджикский и даже на туркменский.

Хватало Глинскому и работы с арабским языком: в дислоцированном буквально за соседним забором учебном центре готовили «коммандос» для армий дружественных арабских стран. В этом центре было своё отделение переводов, но виияковцев там на момент прибытия Бориса в Чирчик не осталось, всех откомандировали в «арабию». Поэтому «спецконтингент», то есть арабских и прочих курсантов, обеспечивали переводами лейтенанты-двухгодичники, сплошь — узбеки и таджики. Их призывали в армию после окончания ташкентского или душанбинского университета. Арабский язык, в отличие от родного, они знали неважно. А когда в учебном центре возник ещё и некомплект, на занятия по-соседски стали приглашать Глинского с Самариным.

К тому же особой необходимости в переводягах в полку спецназа не было, ведь в нём служили свои, а не иностранцы… Да и занятия по арабскому языку, ради которых в полку держали переводчиков, проходили, что ни говори, в облегчённом варианте.

Другое дело, что и в полку, и в учебном центре эти занятия шли почти в круглосуточном режиме — в классах, на спортплощадках и в десантных городках, в столовой и даже в бане. И уж точно занятия эти проходили не по академическим учебникам. Глинский, вдоволь наевшись бумажной работы, особенно любил практические занятия и схватывал на лету сам преподаваемый предмет. Об этом феномене, вообще говоря, мало кто задумывается, но не так уж редко переводчики приобретают самые разнородные знания и навыки и порой становятся сноровистей самих инструкторов. Ведь способность быстро перенимать (не так уж важно что) — это профессиональное качество хорошего толмача. А учебные программы в Чирчике постоянно оптимизировались и «доворачивались», поскольку инструкторы были не только матёрыми, но и со свежим (спасибо Афганистану) боевым опытом. Так что московский «плейбой» Глинский постигал не просто «ать-два-службу». Каждый день он буквально впитывал в себя огромное количество новых знаний и навыков. Фактически он не особо выходил за рамки своей военно-учётной специальности, то есть занимался лингвострановедением, но… как бы это сказать поточней, в его сермяжно-прикладном варианте и с довеском в виде этнопсихологии. В Чирчике слишком многое напоминало об Афганистане, и Борис то ли из-за каких-то предчувствий, то ли из-за сложившихся добрых отношений с двумя офицерами-«душанбинцами» из учебного центра — на редкость из интеллигентной среды (они памирцами на самом деле были) — начал учить таджикский язык и «схватил» его достаточно быстро. Однажды он на спор всё с теми же «душанбинцами» перевёл в арабскую графику таджикский текст, написанный в кириллице. То, что получилось, им и показал, а получился текст уже, скорее, на дари,[27] хотя и с «советско-таджикским акцентом». Те просто не смогли скрыть своего восхищения:

— Ну ты, Борис-ако, прямо устод.[28] Просто Борис Владленович «Авиценна»!

— Тогда уж — Ибн Сина,[29] — засмеялся в ответ Глинский. На самом-то деле его успехи в таджикском языке были впечатляющими, но не настолько уж удивительными: и в таджикском, и в дари много слов с арабскими корнями, а уж арабский-то Борис в Чирчике подтянул более чем неплохо. В последние месяцы каждый день часов по шесть переводил лекторов-инструкторов в учебном центре, да и с арабами было о чём поговорить.

Однако, исходя из профиля полка, основным критерием профессионального роста была всё же боевая подготовка — главная дисциплина зачётной проверки за полугодие (а для замены Борису таких проверок нужно было сдать не менее четырех). Первую проверку Глинскому пришлось сдавать на пятом месяце службы в полку. Поначалу всё шло очень даже неплохо: прыжок с парашютом, потом тактическое десантирование с вертолёта с последующим десятикилометровым кроссом и разведывательными действиями в составе групп, потом установка мин и стрельба из автомата и снайперской винтовки. На этих этапах проверки проблем не возникло, Борису оставалось лишь сдать зачёт по РОССу.[30] Все «молодые» перед этим зачётом тянули «билет», чтобы определиться со спарринг-партнёром. Глинскому достался почти сорокалетний угрюмый прапорщик-дагестанец. Он явно весил больше Бориса, был коренастым и кряжистым, а его левое колено перетягивала плотная оранжевая повязка. Это был такой знак: нога травмирована, без особой нужды «работать» её нельзя.

Они вышли на сдвинутые маты, поприветствовали друг друга, а потом дагестанец поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Глинскому и в голову не пришло, что соперник молится. Как это молится? Прапорщик Советской армии во время итоговой проверки? Ну, ребята, вы даёте… Поэтому Борис, не думая, провёл подсечку сзади, усадив противника на пол, а когда тот попытался встать — буквально выбросил его за край ковра. Казалось бы, что не только по факту, но и по спецназерской хватке Борис зачёт, безусловно, сдал. Однако майор Фархадов, заместитель по боевой подготовке, зачёт не принял. А это означало, что полугодовая проверка не засчитана. Стало быть, Глинскому предстояло куковать в «песках» на полгода дольше. Борис попытался получить какие-то разъяснения — и получил их: якобы он вступил в единоборство ещё до команды и «не по-офицерски» задел травмированную ногу товарища. Но если всё было так, то почему же Фархадов не остановил поединок ещё до броска? Чего выжидал? Майор просто отмахнулся от его вопросов, и вот тогда Глинский вспылил и напрямую заявил Фархадову, что тот его специально «зажимает». А раз так, то и он, то есть Борис, имеет полное моральное право задействовать свои московские связи… Словесная перепалка ни к чему не привела, майор Фархадов зачёт всё равно не принял.

Командир полка Халбаев нехотя согласился поговорить со старшим лейтенантом лишь через день. Борис вошёл в кабинет подполковника строевым шагом и отдал честь. Халбаев сопя встал со своего кресла, кивнул в ответ Глинскому и быстро оглядел его с головы до ног, явно выискивая, к чему бы придраться:

— Э-э… Това-арищ старший лейтенант… Вы когда падши-ва-ца научитесь? А? А бузить не нада. Права качать — не нада. У нас всё справедливо. Спроси у товарищей — они объяснят. Итоговую пересдашь через полгода. Иды. Служи.

Собственно говоря, Глинский даже рот не успел открыть, как аудиенция была окончена.

Весь в красных пятнах от возмущения, Борис выскочил из штабного домика и столкнулся с майором Фархадовым.

— Жаловаться ходил? — хитро сощурился майор.

— Я не жалуюсь, — угрюмо ответил Глинский. — Я просто не понимаю… Это всё из-за того, что я — москвич?

— Э-э, — прищёлкнул языком Фархадов, — москвич-чирчич… Ты некрасиво сделал, да? Ты Энверу даже помолиться не дал. Он на Олимпиаде выступал — ему все дали помолиться. Араб дал. Иранец дал. Даже американец — дал. Ты не дал. Зачем так делаешь?

— Подождите, — потряс головой Борис, — кому я помолиться не дал? Аллаху, что ли?

Фархадов (член партии, разумеется) тут же по-восточному хитро вильнул в сторону:

— Э-э… зачем Аллаху? У него свой бог есть — советский. А Москвой нас пугать не надо. Москва далеко…

Постепенно Глинский уяснил, что по незнанию некоторых местных нюансов невольно влез в чужой монастырь без приглашения. Этот прапорщик-дагестанец оказался ни много ни мало призёром Московской Олимпиады, где «отстоял честь Родины в непростых политических условиях». А за полгода до этой Олимпиады его ранили при штурме кабульского дворца Амина. Любопытно, что этому действительно незаурядному спортсмену так и не дали звание заслуженного мастера спорта — поскольку он никогда не скрывал своей «несоветской» набожности и молился даже перед дверью командирского кабинета. Кстати, лично опекал этого прапорщика его главный земляк — сам Расул Гамзатов. Так что Глинский попал в непростую ситуацию. Не только Халбаев и Фархадов, но и практически все остальные офицеры полка сочли, что Борис «выступил не по делу». Да ещё и московскими связями пугал…

От Глинского не то чтобы отвернулись, но легенда о его якобы неофицерском поведении оказалась прямо-таки нарицательной. Борис замкнулся в себе и продолжал, стиснув зубы, тянуть службу. При этом он понимал, что с навешенным новым ярлыком в дополнение к старому — московского залётчика — сдать следующую проверку не факт что удастся. Тем более что от Фархадова зависела не только приближающая замену аттестация, но и повседневная служба…

Постепенно в голову Глинскому стали приходить пораженческие мысли: может, и впрямь плюнуть на всё и попросить отца помочь уволиться из армии? Но это означало сдаться, признать свое поражение в схватке с «тяготами и лишениями», а признавать себя слабаком Борис всё же не желал… Но и оставаться на веки вечные в Богом и Аллахом забытом Чирчике тоже как-то не хотелось. В общем, в душе старшего лейтенанта творился самый натуральный раздрай, усугубившийся ещё и так и не наладившейся личной жизнью.

Хотя, собственно, какая в гарнизоне личная жизнь? Тогдашний Чирчик был городом скорее интернациональным, но «военизированным». И хотя местные русские девушки с удовольствием знакомились с офицерами-холостяками, москвича Бориса они, однако, прельстить не могли. Как это ни странно, он поначалу даже засматривался на местных «шахрезад» — ему всегда смугленькие нравились… Но не более того. Так что вся личная жизнь Бориса заключалась в письмах, которые он стал регулярно получать от Людмилы и совсем редко от Виолы. Людмила писала по-провинциальному обстоятельно, почти каждую неделю, Виола же за всё время «ссылки» Бориса прислала ему всего два письма, зато в последнем сообщила, что у театра вроде бы намечаются короткие гастроли в Ташкенте.

Надо ли говорить, что эта новость стала просто «светом в оконце» для Глинского, он только и жил ожиданием приезда Виолы. Не то чтобы Борис надеялся, что вдалеке от Москвы всё как-то снова наладится между ними… Нет, и такие мысли приходили тоже, но в их совместное долгое счастье Глинский как-то уже не особо верил — видимо, начал взрослеть. Он не хотел загадывать далеко наперед, он просто тосковал конкретно по Виоле и по женщине вообще, потому что хоть он и взрослел, но организм-то оставался ещё молодым и здоровым и, несмотря на все спецподготовки, требовал своё.

Но гастроли в Ташкенте всё откладывались и откладывались. Борис уже решил, что они и вовсе не состоятся и что Виола выдумала их, просто чтобы подбодрить его. И тут от неё пришла лаконичная телеграмма: «Завтра вылетаю Ташкент филармонию». Глинский чуть с ума от радости не сошёл, но оказалось, что радовался он зря…

Формально по переводческой линии он подчинялся Самарину — как старшему переводчику. К нему-то Борис и направился, чтобы отпроситься назавтра в Ташкент. Даже телеграмму от Виолы с собой прихватил. Но Слава его не отпустил — дескать, его самого назавтра «застолбил» учебный центр, сопровождать в Ташкент какого-то проверяющего офицера из Йемена, с которым Самарин уже работал и потому сдружился. Отказаться от этой поездки не представлялось возможным, а хотя бы один переводчик должен был остаться в расположении полка.

Кляня судьбу и скрипя зубами, Борис подчинился, но уже на следующий день узнал, что Самарин его попросту обманул. Оказалось, что Слава с Фархадовым решили просто съездить в Ташкент «проветриться». А узнал об этом Борис так: вечером следующего дня он представлял командиру полка недельную сводку радиоперехвата. Неожиданно к штабному домику подкатил «уазик». Вскоре в кабинете Халбаева появился нетрезвый Фархадов и сопровождавший его офицер-узбек из ташкентской комендатуры. При первичном «разборе полётов» вырисовывалась настоящая «картина маслом», потому что «сложить два и два» было несложно.

Как выяснилось, не было никакого йеменского проверяющего. Зато был день рождения тестя Фархадова — 63 года — столько, сколько прожил пророк. Вот они с Самариным и решили навестить родственников майора — на плов-шашлыки. Фархадов хотел, чтобы Самарин его многочисленную родню пофотографировал, потому что в те времена ещё далеко не все умели делать снимки. А у Славы от зампобою зависел перевод в Москву — капитан-то все четыре проверки сдал, вернее, почти сдал: четвёртую ему перенесли из-за трещины в кисти руки, полученной во время неудачного падения на текущих занятиях по рукопашному бою… Ну, решили — сделали, Фархадов выдумал предлог, дескать, надо «уазик» сдать в ремонт, взял с собой Самарина, и они бодро укатили в Ташкент…

А дальше через несколько часов пьяного Фархадова на ступеньках местной филармонии задержал комендантский патруль, которому он ещё и оказал сопротивление. Когда разобрались, из какой части Фархадов (а он даже пытался скрыться на всё том же якобы неисправном «уазике»), машину на штрафстоянку отправлять не стали — исключительно из уважения к земляку Халбаеву, но дали сопровождающего офицера из комендатуры.

Подполковник слушал эту историю молча и с каждой минутой всё больше мрачнел — думал о чём-то своём. Бориса же била злая нервная дрожь. А так и не протрезвевший Фархадов всё продолжал разглагольствовать, развязно пытаясь найти себе психологические оправдания:

— Командир, дорогой, у нас «уазик» на окружной рембазе не приняли из-за субботы, у них там типа ПХД.[31] На самом деле на бакшиш разводили, а мы уже туда четыре «берёзки»[32] отдали — хватит! Ну мы со Славой к родственникам моим заехали… Шашлык-машлык… А потом да, — на концерт пошли. Филармония — как вы на совещании советовали… Какая-то там цыганочка из «Ромэн» приехала… Такая кошёлка с выебоном… Кстати, на военных всё время зыркала. Похоже, командир, кто-то из Красной армии ей вдул как следует, понимаете! Понравилось, вот и искала, кто следующий.

— А где Самарин? — очень нехорошим голосом спросил командир полка.

Фархадов помотал головой:

— Слава с концерта ушёл, чтобы до завтрашних занятий успеть плёнки проявить.

— Тоже пьяный?

— Нет… Совсем трезвый. Говорил — жарко слишком…

(На самом деле пьянющий в стельку Самарин появился в части на пару часов раньше Фархадова и тихо залёг в полковой общаге.)

Командир полка долго смотрел на Фархадова, катая желваки по скулам, и вдруг словно вспомнил о присутствии в кабинете Бориса:

— Вы свободны, товарищ старший лейтенант.

Борис, трясясь от злости, пулей вылетел из кабинета, но его остановил прапорщик-порученец командира, тоже, естественно, узбек. Он сказал, что Глинского просили перезвонить на почту, там вроде бы какая-то срочная телеграмма лежит. Прямо из приёмной Борис и перезвонил, телеграмму ему тут же и зачитали. Она была короткой: «Спасибо за встречу Виола». Глинский положил трубку и быстро направился в полковое общежитие — правду, видать, написали ему в своё время в характеристике о вспыльчивости…

Найдя в общаге Самарина, мирно спящего в атмосфере плотного перегара, Борис вылил ему на голову ковш холодной воды и схватил за грудки:

— Слышь, ты, урод! Я же тебе показывал телеграмму! Я же тебя по-человечески просил! Слышь! Что ж ты за говно-то такое?!

Слава долго не мог очухаться и понять, в чём дело. Наконец, более-менее придя в себя, он не нашёл ничего умнее, как сказать заплетающимся языком:

— А ты не борзей… На неприятности нарываешься? С тебя, «мазника», хватит и московского блядства…

Вот это он сказал совсем зря, потому что тут же получил от Бориса слева и справа пару прямых в переносицу…

На следующий день все трое — проспавшийся Фархадов, Глинский и Самарин со сломанным носом и заплывшими мигающими глазёнками — стояли навытяжку в кабинете Халбаева. Командир полка спецназа не любил проводить долгие служебные проверки. Фархадову он вкатил строгий выговор, но не за пьянку и обман командира, а за то, что тот «сдался» патрулю. Официальная формулировка была просто убийственной для спецназовца — «за нерешительные действия в штатной ситуации». Ещё большим унижением для Фархадова стало то, что ему, майору, объявили выговор в присутствии младших офицеров.

С капитаном и старшим лейтенантом подполковник тоже церемониться не стал:

— А вас, молодые, надо в «чистом поле проветрить». Чтоб прыткость вашу в полезное для службы русло направить. Так что готовьтесь. Недельки через три, максимум через месяц. Как замены придут. А придут они быстро. Меня тоже в Москве уважают…

«Проветривание в чистом поле» означало командировку в Афганистан — в Чирчике такие вопросы решались быстро. Халбаев слов на ветер не бросал и в «переписки» с московскими кадровиками без особой необходимости не вступал. А капитана и старшего лейтенанта формально даже не наказали — им же предстояло написать рапорты в Афганистан, а туда посылать с не снятыми взысканиями было не положено…

Вот так Глинскому вдруг выпала загранкомандировка, правда, совсем не по языковому профилю. Точнее, не совсем по его языковому профилю, хотя дари он освоил лучше, чем на «уличном» уровне.

И ведь не отказаться было от этой командировки. Ещё совсем недавно Бориса посещали мысли об увольнении из армии, но теперь об этом не могло быть и речи: как это — пытаться уволиться, если тебя в Афганистан посылают? Это означало бы на всю жизнь получить несмываемое клеймо труса. К тому же в глубине души Глинскому было интересно посмотреть собственными глазами, как она выглядит на самом деле — эта война? И чего он сам стоит? Хоть и шёл уже Борису двадцать седьмой год, хоть и повзрослел он и изменился, но остатки «гитарной романтики», видать, ещё не окончательно из его головы и сердца выветрились. Рапорт он написал не колеблясь, а через несколько дней буквально как снег на голову свалилась Людмила.

Её он, конечно, ждал не так, как Виолу, но всё равно обрадовался. С её размещением, правда, возникли проблемы, в общагу пустили только через рапорт на имя командира полка — дескать, если не жена, то иди в частный сектор, к «бабаям». Но Халбаев рапорт подписал — он вообще после той истории как-то потеплел к Борису, хотя внешне этого почти не выказывал.

Психологически и по-женски Людмила всё рассчитана правильно — кто навещает разведённого офицера, та с ним и остается. Всё просто — неженатый старлей, да ещё перед неминуемым Афганом, да ещё в условиях чирчикского «безбабья»… Но за несколько дней ей всё же удалось хоть немного, но успокоить мятущуюся душу Бориса. Память о Виоле никуда не делась, но на ночи, проведённые с Людмилой, это никак не повлияло. Людмила всё понимала и особо ни на что не претендовала, в общем — не «грузила» проблемами. Один раз только пожаловалась, что с братом у неё беда. Он в учебке солдатиком мается, даже сбежать оттуда хочет. Их тоже в Афганистан собираются отправить, и он боится, что его невеста не дождётся — туда ведь на свидание не съездишь, и отпуска оттуда не дают… Чем тут мог помочь Борис? Только общими словами утешения…

С Людмилой он всё же простился почти как с женой перед боевым походом. По казачьей традиции даже пару раз ремнём её стеганул. А потом они вместе подписали привезённую ею, но так и не открытую бутылку московского «Кристалла» — Людмила забрала её с собой, чтобы открыть в том же составе после благополучного возвращения Бориса. Дурные мысли они оба гнали от себя. Простились буднично, без объятий на автобусной остановке. Утром, когда Глинский был уже на службе, Людмила поднялась и никем не провожаемая, ушла.

У неё тряслись и кривились губы, но она не плакала. Или ей казалось, что не плакала…

3

На пороге уже стоял год тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Он станет самым тяжёлым годом для шурави[33] в Афганистане. Правда, в то время Глинский об этом знать, разумеется, не мог. Он, как и многие, считал, что война вот-вот закончится — и так ведь почти три года воюем! Да и кто там может оказывать организованное сопротивление «непобедимой и легендарной» Советской армии? Полудикие крестьяне и кочевники, пусть и с американскими инструкторами и советниками? Это же просто смешно… Тогда так казалось многим — в основном тем, кто «за речкой» не побывал. Побывавшим было уже не до смеха…

Из Чирчика в Ташкент Бориса никто не провожал — так уж вышло, что уезжал он в полдень, когда и в полку, и в учебном центре вовсю шли занятия. Да, честно говоря, Глинский и сам не любил проводы — ни когда кого-то провожают, ни тем более когда — его.

Впрочем, без прощальной офицерской пирушки в Ташкенте всё же не обошлось. В тамошней офицерской общаге Борис встретил двух мельком знакомых виияковцев — где их только ни встретишь, а уж в тогдашнем Ташкенте-то… Узнав, что Глинский назавтра улетает в Афган, коллеги с ещё несколькими молодыми душевными офицерами потащили Бориса в приятный и недорогой ресторанчик-самсахану на Комсомольском озере. Не обошлось, конечно, без песен под гитару, но особого «разгуляева» не получилось. Посидели хорошо, но с грустинкой… Их компанию обслуживал шустрый узкоглазый паренёк по имени Гафар. На офицеров он смотрел как на полубогов — живут же вот люди, не то что у нас в самсахане… Борис ещё заказал этому Гафару с собой десяток пирожков-самсы (по 17 копеек штука), и паренёк с утра доставил их горячими в офицерскую общагу на пересылке.

Собираться Глинскому было недолго — как в пословице про нищего, которому одеться — только подпоясаться. Большой «новосёловский» вещмешок был давно уложен. Борис посидел на дорожку, потом встал, почему-то захотел перекреститься, но вдруг устыдился этого порыва и быстро вышел из общаги. Вышел и чуть было не наступил на маленький картонный образок Николы Чудотворца. Воровато оглянувшись, не видит ли кто, Глинский поднял образок с земли, отряхнул и положил в левый внутренний карман кителя. Вместе с паспортом…

Уже возле штаба пересылки Борис встретился глазами с крепким рослым солдатом, объяснявшим дежурному офицеру, что у него украли документы.

Офицер слушал эту «песню» с выражением крайнего недоверия на лице — мол, знаем-знаем, сам небось выбросил, чтобы на борт, летящий в Афган, не взяли…

Глинский скользнул взглядом по солдату и тут же забыл о нём. Он бы несказанно удивился, если бы кто рассказал, что через полтора года с чем-то судьба причудливо сведёт их вместе с этим солдатом, а третьим им компанию составит тот самый паренёк Гафар, который приносил пирожки в общагу. У судьбы своеобразное чувство юмора, и юмор этот часто оказывается чёрным…

На аэродром Тузель Борис прибыл в повседневной форме для строя… то есть в галифе, кителе с портупеей и сапогах — так обыкновенно ходили преподаватели и переводчики в чирчикском учебном центре. А в чём ещё было лететь на войну? Прославившуюся позже «афганку» песочного цвета тогда ещё не ввели, и чаще всего офицеры улетали в Афганистан в полевой форме «пэ-ша».[34] В спецназовском полку эту не очень удобную, особенно по жаре, форму не носили, там как-то прижился камуфлированный комбинезон пограничников — «берёзка». Глинский, собственно говоря, первоначально именно в нём и собирался лететь, но вовремя сообразил, что появляться в чужой форме «пред очи» спецназовского начальства в Кабуле не стоит — могут не понять и сочтут за выпендрёж. А поскольку свою «пэ-ша» Борис оставил в Москве, выбора особого не осталось — пришлось надевать «повседневку» с голубыми петлицами. Голубые петлицы, голубой околыш на фуражке — всё как у лётчиков, вот только в петлицах вместо «пропеллеров» — «парашютики». Глинский был одет как офицер-десантник, несмотря на то что чирчикский полк в ВДВ не входил, а подчинялся напрямую ГРУ. Впрочем, тогда на эти тонкости никто внимания не обращал, за исключением посвящённых.

Лётчик-«правак»[35] Ан-двенадцатого, подгонявший очередную партию «интернационалистов» на погрузку в чрево своего «скотовоза», заметил родные голубые петлицы и махнул рукой:

— Эй, летун, пошли со мной! Ты к кому? Покажь бумажки…

Он был уже далеко не молодым, его выцветший голубоватый комбинезон слегка намок под зарядившим с утра дождём, но глаза щурились от улыбки. Борис улыбнулся в ответ и протянул ему предписание.

— Глинский? Слушай, а генерал Глинский — часом не твой батя?

— Мой.

«Правак» заулыбался ещё шире: даже как будто решился на что-то сокровенное:

— Хороший мужик твой батя! Спокойный такой. Сразу видно — фронтовик. Я его в Казахстан несколько раз возил. Вот не знал, что у него сын из наших.

Борис смущённо кашлянул:

— Ну я не совсем из ваших.

Летчик повнимательней всмотрелся в его петлицы и увидел «парашютики»:

— А… Так ты… как это — «с неба оземь». В сто третью, что ли? Ладно, всё равно… Полетишь «первым классом». Давай в «предбанник».

«Предбанником» в транспортной авиации называлась кабина сопровождающего груз — она совмещалась с кабиной пилотов. Других «летунов» и прочих привилегированных в «предбаннике» не оказалось, чему Глинский даже обрадовался, он ещё на аэродроме слегка устал от нервного предвылетного гомона солдат и офицеров. Одиночеством Борис никогда не тяготился — можно поспать, можно подумать о разном.

Под нарастающий ливень Ан-двенадцатый запустил двигатели, не торопясь вырулил и вскоре оторвался от бетонки. Глинский прильнул к иллюминатору, но салатного цвета хлопковые поля под крылом быстро закончились, потому что самолёт вошёл в густую хмурую облачность, похожую на осеннее море. Борис сел поудобней, вытянул ноги и вспомнил другое море — Чёрное — в первом курсантском отпуске, когда они всей семьей отдыхали под Ялтой. Однажды в море на него напали с дерзкими брызганьями сразу три девчонки, а он азартно «отстреливался» от них. Впрочем, втроём они его всё равно «забили». Глинский грустно улыбнулся, представив на секунды, что этими девчонками были Виола, Ольга и Людмила. Кстати, одна из тех ялтинских девчонок, кажется армянка, действительно была похожа на Виолу. Он ещё пытался познакомиться с ней поближе, но она, как потом сказали подружки, уехала с родителями в тот же день. Борис вспоминал её всякий раз, когда слышал супермодную в том сезоне песню: «От зари до зари, /От темна до темна / О любви говори, / Пой, гитарная струна». Странно: ни как её звали, ни как она была одета, ни даже её фигуру он совсем не запомнил, а вот лицо не забылось… Глинский вспомнил, как пытался назначить ей свидание, как переживал, когда она не пришла, и как до полуночи пускал по зеркально-спокойному морю плоские камушки — «глюк-глюк-глюк».

Постепенно монотонный звук двигателей сделал своё дело. Да и под дождь хорошо спится. Борис и не заметил, как задремал. Ему снились прыгающие по морской глади камушки.

…Проснулся он от того, что его чуть не сбросило со скамьи, — самолёт резко пошёл вниз. Глинский помотал головой, стряхивая остатки сна, и взглянул в иллюминатор. Под крылом показалась крутая бежево-серая гора, очертаниями напоминавшая лежащего верблюда. Вся местность сверху выглядела как глина вперемешку с пеплом. Солнце било непривычно пронзительными для вечерних часов лучами. Редкие постройки, сверху похожие на брошенные кошары, будто сливались с унылым горно-пустынным пейзажем. Еще через минуту показались разбросанные по невысоким сопкам какие-то приподнятые небольшие зеленоватые пятна. Борис не сразу догадался, что это приводные радиостанции аэродрома, покрытые выгоревшей камуфлированной сетью.

Тем временем слева спереди глазам Глинского открылся большой восточный город — бесконечные кварталы-махалля глинобитных хижин и изгороди-дувалы. Кварталы резко очерчивались в лучах заходящего солнца собственными тенями, прерывающимися разноцветными пунктирами «вагончиков»-дуканов. Редко-редко встречались двух-трехэтажные дома, крыши которых выделялись яркими пятнами, казавшимися ещё более яркими в бесцветном вечернем мареве афганской столицы

Ан-двенадцатый жёстко коснулся бетонной полосы, а потом ещё долго-долго заруливал на стоянку. Наконец самолёт замер, затихли двигатели и остановились натруженные винты. Над бетонной взлётно-посадочной полосой в солнечном мареве плыли какие-то сюрреалистические ультрафиолетовые силуэты.

Уже знакомый Борису «правак» долго возился с аппарелью, а потом он на пару с командиром ещё дольше препирался с двумя подошедшими аэродромщиками. По обрывкам долетающих фраз Глинскому показалось, что речь идет об обратном перелёте через границу, пилоты вроде как не хотели лететь, а встречавшие увещевали их, мол, «надо, Федя, надо»…

— Да в такую погоду даже «тэзэшки»[36] летают! — донеслось до Бориса. Командир Ан-двенадцатого вернулся, с досадой махнул рукой и заорал в чрево самолета:

— Выходи строиться!

Личный состав выгрузился быстро. Солдат под командой троих с ними же летевших капитанов погнали на растрескавшуюся от жары утрамбованную площадку, расположенную сзади от рулёжки. Там уже нетерпеливо разминали ноги человек пять «купцов»[37] из разных гарнизонов. Офицеры же, вернувшиеся в Афган из отпусков, деловито заторопились в другом направлении — к кунгам и «уазикам» метрах в двухстах от стоянки и на таком же расстоянии от бетонного ангара главного афганского аэропорта. Они рассчитывали «сесть на хвост» кому-нибудь из встречающих-провожающих или записаться на борт, следующий в родной гарнизон. Вокруг кунгов бурлила толпа возбужденно галдящих дембелей. Они готовы были бегом бежать к самолету, но их сдерживали люди постарше, в основном в «гражданке». Борис догадался, что это офицеры и прапорщики, дождавшиеся замены или получившие отпуска.

Глинский направился к кунгам, чтобы получить отметку о пересечении государственной границы. Именно с этой отметки кабульской комендатуры-пересылки и начинался отсчёт «боевых будней».

С полдороги его окликнул старший лейтенант в расстегнутом «пэ-ша» с общевойсковой «капустой» в петлицах. Старлей явно возвращался из отпуска и прилетел на одном с Борисом самолете, только в «общем вагоне».

— Эй, земляк! Тебе куда?

Глинский протянул ему предписание. Старлей мельком глянул на бумажку и кивнул:

— Ну я так и думал. Это к нам. Наша машина должна тут сменщика привезти. Обещали и меня дождаться.

Старший лейтенант приветливо протянул руку:

— Влад Семченко. Рязань. А ты откуда будешь?

— Борис Глинский. Переводчик.

— А-а-а, — насмешливо протянул старлей. — То-то я смотрю — петлицы родные, а по Рязани я тебя не помню, хотя, судя по званию, должен был бы… Переводчик, значит? «Инджо кабул-подвал аст?»[38]

Глинский усмехнулся. Переводчиков всегда ценят при походах по лавкам и магазинам.

— Слушай, Влад. А почему у тебя-то «капуста» в петлицах? Ты ж спецназёр, да ещё с рязанскими «корнями».

Семченко вздохнул:

— И сам по «парашютикам» тоскую, хожу как «чмо», — «сижу» в кустах и жду «героя».[39] Но у нас в придворной роте «парашюты» запрещены. Конспирация. Да ты скоро сам всё узнаешь. «Капуста», брат, это ещё не самое «кислое».

Они не успели дойти до кунгов, как им встретились четверо, издали похожие на идущих тесно сомкнутым строем. Когда странная группа подошла поближе, выяснилось, что это медик-подполковник и прапорщик осторожно ведут перебинтованного раненого с замотанной культей вместо правой руки. Их сопровождал майор с красной повязкой на левой руке и с десантной сумкой — в правой.

Видимо, они хотели заблаговременно усадить раненого в самолет, у которого уже разворачивался топливозаправщик.

Влад, увидев раненого, словно споткнулся:

— Серёга, ты? Ты… как это?..

Раненый ничего не ответил, лишь кисло улыбнулся. Борис догадался, что это офицер из той же роты, где предстояло служить и ему.

Разумеется, Семченко пошёл провожать своего Серёгу к самолёту. Глинский долго смотрел им вслед и думал, что израненный парень, судя по всему, его ровесник. Как же он теперь будет жить без правой-то руки? Со службой, ясное дело, придётся проститься, а потом как? На пенсию по инвалидности особо не расшикуешься, хотя, конечно, и с голоду не помрёшь…

Он постарался отогнать прочь мрачные мысли и заторопился к кунгу, в окошко которого прибывшие офицеры протягивали свои бумажки. Ожидая своей очереди, Глинский с любопытством рассматривал живописную ораву дембелей — почти у всех в придачу к вещмешкам были одинаковые кейсы. Борис хмыкнул, вспомнив свой кейс после первой командировки. За ним пристроились две разбитные дамы в джинсах, судя по разговору — также вернувшиеся из отпуска. Совершенно не стесняясь Глинского, они живо и без комплексов обсуждали, где в Кабуле лучше покупать нижнее бельё. При этом дамы для доходчивости показывали друг дружке руками поверх одежды особенности фасонов:

— …вот, ну а спереди треугольничек такой… сеточка — как тюль…

Стоящие впереди и сзади офицеры бросали на дам оценивающие взгляды, к которым те, судя по всему, были привычны.

Чтобы отвлечься от по-разному воспринимаемого щебета о трусах и лифчиках, Борис снова принялся разглядывать дембелей. Большинство из них красовались в парадной отутюженной форме с аксельбантами — чаще белыми, но иногда даже красными и пурпурно-малиновыми. Кители украшали разномастные самодельные значки и нашивки с названиями гарнизонов, в Союзе считавшихся жутко секретными: «Теплый стан 181 мсп 108 мед», «350 пдп 103 вдд — Полтинник», «56 одшбр — Гардез».

Настоящие награды на дембельских кителях встречались редко. Впрочем, почётный знак ЦК ВЛКСМ «Воинская доблесть» ещё более-менее мелькал, а вот настоящие медали Глинский разглядел от силы у десятка из доброй сотни. Орденов он поначалу не разглядел ни у кого. Впрочем, присмотревшись, он обратил внимание на ефрейтора-танкиста в новенькой, ничем не «украшенной» форме с чёрными петлицами. Этот дембель выделялся заметно пробитым сединой «ёжиком» и трясущимися руками, в которых он что-то сжимал. Когда к нему подошёл какой-то офицер, ефрейтор, словно стесняясь, раскрыл ладонь, и Борис увидел орден Боевого Красного Знамени.

— Танкист-«минёр», — негромко сказал капитан, стоявший в очереди перед Глинским. — Четырнадцать раз на своих катках подлетал. Начпо[40] на партсобрании рассказывал…

До Бориса не сразу дошло, что этот парень четырнадцать раз подрывался на фугасах при так называемом «тральном» разминировании, а значит, столько же раз был контужен… Глинский невольно задумался: а хотел бы он сам такой ценой получить орден? Спору нет, Красное Знамя — это очень круто, перед ним только орден Ленина со Звездой Героя, но четырнадцать контузий…

Из комендантского кунга показался хмурый подполковник.

— Убывающим — строиться! Достать документы. Открыть вещмешки и портфели, — хриплой скороговоркой скомандовал он. Дембеля зашевелились. Впрочем, в Кабуле на предмет обнаружения чего-то неположенного их «шмонали» достаточно формально. Главный «шмон» устраивали в Ташкенте — при возвращении домой. Причём, что любопытно, искали не только оружие, боеприпасы, валюту, золото-серебро и драгоценные камни. Запрещены к ввозу в Союз были также магнитофонные кассеты с записями «блатных», эмигрантов и даже Александра Розенбаума…

(Забавно, но, когда Александр Яковлевич возвращался однажды с гастролей из Афганистана, его, ещё не очень растиражированного телеэкраном, вполне серьёзно спросили в ташкентской Тузели: «Розенбаума не везёшь?»)

Борис наконец-то отметил своё предписание и отошёл к выстроившимся за кунгом в ряд пяти медицинским «уазикам-таблеткам». Там его и нашёл вернувшийся от самолета не просто мрачный, но совершенно не находивший себе место Семченко. Старлей молча забрал Бориса в машину — отпускное настроение у Влада явно закончилось. Но Глинский и не лез к нему с расспросами.

Всю дорогу до роты они проехали молча. Водитель даже непременную музыку в машине не заводил.

Первые увиденные Борисом афганцы были бородатыми путниками в белых хламидах и сандалиях на почерневших босых ногах. Они, увидев машину, тем не менее, не сразу отошли к обочине, так что пришлось затормозить. Глинского поразили их глаза — мутно-голубые, цвета посудного фаянса, выражавшие то ли полнейшее безразличие к жизни, то ли давнюю привычку к гашишу.

Когда этих «путников» наконец-то объехали, за окнами мелькнул женский лицей с огромным количеством местных барышень в чёрных балахонах и шароварах и белых платках, но на вполне европейских «шпильках». Показался «горшочек» мечети между двумя одинокими кипарисами. От мечети куда-то шёл важный афганец в тёмно-коричневой чалме, за ним семенили несколько женщин в фиолетовых, с сетками на уровне лица, чадрах. На перекрестке регулировщик в черном галстуке, словно жонглер, размахивал руками, пытаясь развести настырно гудящие раздолбанные жёлто-белые такси — «тойоты» и «Волги-21», а также мерседесы-«барбухайки», везущие чуть ли не по пятьдесят «разноцветных» пассажиров. Проезду мешали несколько величаво жующих горбатых быков.

А за перекрестком у обочины застыл синий разбитый троллейбус с персидской вязью на маршрутной табличке. Борис азартно вертел головой, пытаясь не упустить ни одной «картинки», ни одной новой подробности, — и вдруг поймал себя на странной мысли: во всем увиденном совершенно не ощущалась война. Кабул казался, конечно, суетливым, но относительно спокойным городом. Пройдет совсем немного времени, и Глинский поймет, что первое впечатление оказалось ошибочным…

Семченко проводил Бориса к командирской палатке и заторопился, озабоченно взглянув на часы:

— Давай, брат, не задерживайся. Может, на ужин ещё успеешь.

Зайдя в командирскую палатку, Глинский представился, как положено. Ротным оказался чуть насмешливый капитан в тельняшке под хэбэ — с обветренным загорелым лицом и усами он был, может быть, лишь на пару-тройку лет старше Бориса. Впрочем, Борис уже знал о принятых в Афгане неформальных отличиях: кем бы ты ни был в Союзе или даже здесь, но надеть тельняшку имеешь право, лишь когда местный «дед» из числа офицеров тебе свою — в обмен на новую — подарит. После первого боевого рейда и на будущую удачу. Ну а усы разрешали отпускать после третьего, а то и пятого рейда. Даже полковники свято блюли эти правила.

— Капитан Ермаков, за столом — Иван Василич, — представился командир роты, крепко, с размаха пожал Глинскому руку и, подмигнув, добавил:

— Профессию не менял.[41] Ну, с приездом. О, а ты с гитарой! Серьёзно играешь?

— Ну так… немного, — пожал плечами Борис.

— Это хорошо. Может, меня научишь, я пробовал несколько раз, видно, терпения не хватило… Так, давай сюда предписание и загранпаспорт. У нас положено сдавать, обратно перед отпуском получишь. Так, сейчас давай-ка на ужин, а потом дневальный покажет тебе твой «модуль». Хоп?

— Хоп, — кивнул Борис, а капитан тут же заорал кому-то за палаткой: — Денисюк! Денисюк! Отнесёшь вещмешок и гитару старшего лейтенанта в третью «бочку», где старший лейтенант Шишкин жил…

Столовую палатку Борис нашёл быстро — её выделяла целая батарея диковинных разноцветных пластмассовых рукомойников с поддонами на длинной П-образной раме. На рукомойниках проступало «Made in Pakistan». От умывальника шибало в нос невероятно вонючим запахом — смесью уксуса, ацетона и формалина. Так пахла жидкость для мытья рук — Глинскому ещё в Чирчике рассказали, что в Афгане подцепить желтуху или ещё какую болезнь — «как два пальца об асфальт», поэтому руки надо мыть как можно чаще и не жалея

Собственно говоря, столовая состояла из двух палаток — солдатской, куда Борис сначала по ошибке сунулся, и офицерской. Офицерская от солдатской отличалась лишь тем, что была изнутри завешена немилосердно застиранными, но, в общем-то, опрятными простынями. Ну и «официантами», конечно, их назначали из узбеков или таджиков. Столиков было всего три, и за одним из них пустовало место, как раз за тем, где в компании двух старших лейтенантов сидел Семченко. Он, завидев Глинского, замахал рукой:

— Пополнение, давай к нам.

Борис подошёл и представился офицерам:

— Глинский Борис.

Старлеи закивали в ответ:

— Тихонов Сергей, Сарай… (Он и вправду был широк в плечах.)

— Альтшуль Юра. Лисапедом кличут. Мы — взводные. А ты откуда и на какую должность?

— Из Чирчика… А на должность?.. На какую именно, не знаю, сказали, что вроде на капитанскую.

Тихонов поскрёб щёку пальцами:

— Если на капитанскую, тогда на место Серёги Шишкина. Зампотех наш… Подорвался три недели назад.

Борис взглянул на Влада:

— Мы его на аэродроме встретили?

— Его, — вздохнул Семченко. Он как раз закончил делить хлебные горбушки, не забыв и Глинского. Горбушки считались лакомством, почти что пирожными. Да и вообще хлеб в кабульском гарнизоне был очень вкусный — пахучий, воздушный, долго не черствеющий, вкуснее даже, чем из филипповской булочной в Москве.

Быстро умяв свою горбушку, Семченко подмигнул Борису:

— Подвалило нам с тобой — будет теперь свой переводяга! Это ж сколько мы бутылок сэкономим?

Глинский, не понимая, сощурился, а старлеи (просто лейтенантов в роте не было вообще), смеясь, стали объяснять ему, что обязательные для офицеров-разведчиков ежегодные экзамены по иностранному языку здесь сдают весьма условно, но строго по местным правилам. В разведотдел армии присылают задания из Ташкента, ну а потом экзаменуемые нанимают (за бутылку от каждого) разведотдельских же «филолухов», те переводят, дают переписать, потом сами же собирают работы, сами же и оценивают (всегда — на «четверку»), и пожалте, ваше благородие, двадцать рублей к окладу за владение иностранным языком. Но переписывать надо было обязательно своим почерком. Взводные, окончившие, как правило, рязанское десантное или киевское общевойсковое училище, только во время этого переписывания и вспоминали прочно забытые за ненадобностью языки… Их-то, оказывается, со дня на день предстояло «сдать и забыть»…

Глинский заметил, что кормили здесь не то чтоб деликатесами, но сытно — перловой каши с бараниной ему в миску вбухали много, да и масла не пожалели. Борис даже не доел свою порцию. А вот местный чай действительно впечатлил — ярко-красного цвета, приятного кисловатого вкуса — Глинский такого не пробовал никогда, такого не было даже в отцовых генеральских продуктовых наборах, тех, что к праздникам выдавали.

— Пей на здоровье, — сказал Семченко, улыбаясь. — Это не простой чай, а как его… кар-ка-дэ… На караване взяли… У тебя в «бочке» — целая коробка. Он полезный. Говорят, от давления и вообще помогает.

— Пей, но не заливайся, — покачал пальцем уже вставший из-за стола Лисапед, — «Пропишешься», когда приказ придёт, а сейчас — давай на волейбол, а то темно будет. С мячиком дружишь? Давай, Боря, дуй до своей «бочки». Есть во что переодеться?

— Имеется, — улыбнулся Борис.

«Бочка» (или модуль, а ещё её в Афгане называли «местоимением» — то есть местом, где «имеют») представляла собой действительно длинную цистерну с выстланным трофейными коврами полом, дверью и двумя форточками. Опиралась эта цистерна на подпорки, выпиленные по-хозяйски умело из ящиков от снарядов. В самой «бочке» стояли четыре койки и четыре тумбочки. Плавно переходящие в потолок стены были густо заклеены фотографиями вперемешку с детскими рисунками и глянцевыми изображениями полуодетых пакистанских красавиц. Впрочем, откровенной порнухи не наблюдалось. Над койкой, в которой теперь предстояло спать Глинскому, кусочками пластыря был прикреплён к стене детский рисунок, когда-то сложенный в четверть листа: зелёный танк с красной звездой и подпись под ним, выведенная неуверенными печатными буквами: «Папа приезжай скорей». Видимо, когда Серёге Шишкину собирали сумку, ни у кого не поднялась рука снять этот вот листок из альбома по рисованию…

Борис вздохнул и тоже не стал снимать рисунок со «своей» стенки, благо что рядом оставалось много свободного места. Он аккуратно положил под кровать гитару в кожаном футляре, застелил койку лежавшими на ней чистыми простынями и надел ярко-зелёную наволочку на подушку. Потом достал из вещмешка фотографию матери с отцом (ту, на которой отец был в «гражданке») и прикрепил её к стене у изголовья кровати. Дотронулся легко мизинцем до лиц отца и матери и тихо сказал им:

— Всё путём будет… Всё путём…

Затем Борис быстро переоделся в тренировочные штаны, надел кеды и направился в сторону спортивной площадки, попутно заметив, что модули на замок не запираются…

(Продолжение следует)

Rado Laukar OÜ Solutions