27 мая 2022  00:55 Добро пожаловать к нам на сайт!
ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 31 декабрь 2012
Путешествия
В. Арсеньев
В дебрях Уссурийского края

(продолжение, начало в 24 номере)
Глава 22
БОЙ ИЗЮБРОВ
Лесная растительность. - Женьшень. - Заездка для ловли рыбы. - Истоки
Тютихе. - Перевал Скалистый. - Верховья Имана. - Дерсу перед китайской
кумирней. - Сильный вихрь. - Тихая ночь. - Река Горбуша. - Пещеры. - Медведь
добывает желуди. - Река Папигоуза. - Изюбры. - Тигр на охоте за оленями. -
Факел. - Возвращение на бивак.
На следующий день, 30 августа, мы пошли дальше. В трех километрах от
корейской фанзы, за "щеками"(139), долина повернула к северо-западу. С левой
стороны ее по течению тянется невысокая, но обширная речная терраса.
Когда-то здесь была глухая тайга. Три раза следовавшие друг за другом пожары
уничтожили ее совершенно. Остались только редкие обгорелые стволы. Точно
гигантские персты, они указывали на небо, откуда за хищническое истребление
лесов должно явиться возмездие в виде сильных дождей и связанных с ними
стремительных наводнений. Этот горелый лес тянется далеко в стороны.
Чрезвычайно грустный и безжизненный вид имеют такие гари.
К полудню мы вошли в густой лес. Здесь был сделан небольшой привал.
Воспользовавшись свободным временем, я стал осматривать древесную и
кустарниковую растительность и отметил у себя в записной книжке: белый клен
(Acer tegmentosum Maxim.) с гладкой зеленоватой корой и с листьями, слабо
зазубренными, мохнатыми и белесоватыми снизу; черемуху Маака (Prunus maakii
R.), отличительными признаками которой являются кора, напоминающая бересту,
и остроконечная зазубренная листва; каменную березу (Betula ermanii Cham.) с
желтовато-грязной корой, чрезвычайно изорванной и висящей лохмотьями; особый
вид смородины (Ribes petraeum Wulf.), почти не отличающийся от обыкновенной
красной, несмотря на август месяц, на кустах еще не было ягод; шиповник без
шипов (Rosa acicularis Lindl.) с красноватыми ветвями, мелкими листьями и
крупными розовыми цветами; спирею (Spiraea chamaedrifolia Lin.), имеющую
клиновидно-заостренные, мелкозубчатые листья и белые цветы, и бузину
(Sambucus racemosa Lin.) - куст со светлой корой, с парноперистыми,
овально-ланцетовидными и мелкозазубренными листьями и с желтоватыми цветами.
Подкрепив свои силы едой, мы с Дерсу отправились вперед, а лошади
остались сзади. Теперь наша дорога стала подыматься куда-то в гору. Я думал,
что Тютихе протекает здесь по ущелью и потому тропа обходит опасное место.
Однако я заметил, что это была не та тропа, по которой мы шли раньше.
Во-первых, на ней не было конных следов, а во-вторых, она шла вверх по
ручью, в чем я убедился, как только увидел воду. Тогда мы решили повернуть
назад и идти напрямик к реке в надежде, что где-нибудь пересечем свою
дорогу.
Оказалось, что эта тропа увела нас далеко в сторону. Мы перешли на левую
сторону ручья и пошли у подножия какой-то сопки.
Вековые дубы, могучие кедры, черная береза, клен, аралия, ель, тополь,
граб, пихта, лиственница и тис росли здесь в живописном беспорядке. Что-то
особенное было в этом лесу. Внизу, под деревьями, царил полумрак. Дерсу шел
медленно и, по обыкновению, внимательно смотрел себе под ноги. Вдруг он
остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку,
положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и
начал кого-то о чем-то просить.
Я думал, что он сошел с ума.
- Дерсу, что с тобой? - спрашивал я его. Дерсу поднялся и, указав рукой
на траву, сказал одно только слово:
- Панцуй (женьшень)!
Тут росло много травы. Которая из них была женьшень - я не знал. Дерсу
показал мне его. Я увидел небольшое травянистое растение величиной в 40
сантиметров, с четырьмя листьями. Каждый лист состоял из пяти листочков, из
которых средний был длиннее, два покороче, а два крайние - самые короткие.
Женьшень уже отцвел, и появились плоды. Это были маленькие кругленькие
коробочки, расположенные так же, как у зонтичных. Коробочки еще не вскрылись
и не осыпали семян. Дерсу очистил вокруг растения землю от травы, потом
собрал все плоды и завернул их в тряпицу. После этой/ он попросил меня
придержать растение сверху рукой, а сам принялся выкапывать корень.
Откапывал он его очень осторожно. Все внимание было обращено на то, чтобы не
порвать корневые мочки. Затем он понес его к воде и стал осторожно смывать
землю.
Я помогал ему, как мог. Мало-помалу земля стала отваливаться, и через
несколько минут корень можно было рассмотреть. Он был длиною 11 сантиметров,
с двумя концами, значит - мужской. Так вот каков этот женьшень, излечивающий
все недуги и возвращающий старческому телу молодую бодрость жизни! Дерсу
отрезал растение, уложил его вместе с корнем в мох и завернул в бересту.
После этого он помолился, затем надел свою котомку, взял ружье и соплей и
сказал:
- Ты, капитан, счастливый!
По дороге я спросил гольда, что он думает делать с женьшенем. Дерсу
сказал, что он хочет его продать и на вырученные деньги купить патронов.
Тогда я решил купить у него женьшень и дать ему денег больше, чем дали бы
китайцы. Я высказал ему свои соображения, но результат получился совсем
неожиданный. Дерсу тотчас полез за пазуху и, подавая мне корень, сказал, что
отдает его даром. Я отказался, но он начал настаивать. Мой отказ и удивил и
обидел его.
Только впоследствии я понял, что делать подарки в обычае туземцев и что
обычай требует отблагодарить дарившего равноценной вещью.
Разговаривая таким образом, мы скоро вышли на Тютихе и здесь нашли
потерянную тропинку.
С первого же взгляда Дерсу увидел, что наш вьючный отряд прошел вперед.
Надо было торопиться. Километра через два долина вдруг стала суживаться.
Начали попадаться глинистые сланцы - верный признак, что Сихотэ-Алинь был
недалеко. Здесь река протекает по узкому ложу. Шум у подножия береговых
обрывов указывал, что дно реки загромождено камнями. Всюду пенились каскады;
они чередовались с глубокими водоемами, наполненными прозрачной водой,
которая в массе имела красивый изумрудный цвет.
В реке было много крупной мальмы. Дерсу хотел было стрелять в нее из
ружья, но я уговорил его поберечь патроны. Мне хотелось поскорее
присоединиться к отряду, тем более что стрелки считали меня и Дерсу
находящимися впереди и, конечно, торопились догнать нас. Таким образом, они
могли уйти далеко вперед.
Часов в пять мы подошли к зверовой фанзе. Около нее я увидел своих людей.
Лошади уже были расседланы и пущены на волю. В фанзе, кроме стрелков,
находился еще какой-то китаец. Узнав, что мы с Дерсу еще не проходили, они
решили, что мы остались позади, и остановились, чтобы обождать. У китайцев
было много кабарожьего мяса и рыбы, пойманной заездками.
Китайская заездка устраивается следующим образом: при помощи камней река
перегораживается от одного берега до другого, а в середине отставляется
небольшой проход. Вода просачивается между камнями, а рыба идет по руслу к
отверстию и падает в решето, связанное из тальниковых прутьев. Раза два или
три в сутки китаец осматривает его и собирает богатую добычу.
От хозяина фанзы мы узнали, что находимся у подножия Сихотэ-Алиня,
который делает здесь большой излом, а река Тютихе течет вдоль него. Затем он
сообщил нам, что дальше его фанзы идут две тропы: одна к северу, прямо на
водораздельный хребет, а другая - на запад, вдоль Тютихе. До истоков
последней оставалось еще километров двенадцать.
Вечером после ужина мы держали совет. Решено было, что завтра я, Дерсу и
китаец-охотник отправимся вверх по Тютихе, перевалим через Сихотэ-Алинь и
назад вернемся по реке Лянчихезе. На это путешествие нужно было употребить
трое суток. Стрелки и казаки с лошадьми останутся в фанзе и будут ожидать
нашего возвращения.
На другой день рано утром мы втроем наладили свои котомки, взяли ружья и
тронулись в путь.
Чем дальше, тем тропа становилась все хуже и хуже. Долина сузилась совсем
и стала походить на ущелье. Приходилось карабкаться на утесы и хвататься
руками за корни деревьев. От жесткой почвы под ногами стали болеть подошвы
ступней.
Мы старались обходить каменистые россыпи и ступать ногой на мох или
мягкий гнилой рухляк, но это мало помогало.
Истоки реки Тютихе представляют собой два ручья. По меньшему, текущему с
юга, можно выйти на реку Ното, а по большому, текущему с северо-запада, - на
Иман. У места слияния их высота над уровнем моря равняется 651 метру. Мы
выбрали последний путь, как наименее известный.
С этой стороны Сихотэ-Алинь казался грозным и недоступным. Вследствие
размывов, а может быть, от каких-либо других причин здесь образовались узкие
и глубокие распадки, похожие на каньоны. Казалось, будто горы дали трещины и
эти трещины разошлись. По дну оврагов бежали ручьи, но их не было видно;
внизу, во мгле, слышно было только, как шумели каскады. Ниже бег воды
становился покойнее, и тогда в рокоте ее можно было уловить игривые нотки.
Каким затерявшимся кажется человек среди этих скалистых гор, лишенных
растительности! Незадолго до сумерек мы взобрались на перевал, высота
которого измеряется в 1215 метров. Я назвал его Скалистым. Отсюда, сверху,
все представляется в мелком масштабе: вековой лес, растущий в долине,
кажется мелкой щетиной, а хвойные деревья - тоненькими иглами.
Заночевали мы по ту сторону Сихотэ-Алиня, на границе лесных насаждений.
Ночью было сыро и холодно; мы почти не спали. Я все время кутался в одеяло и
никак не мог согреться. К утру небо затянулось тучами, и начал накрапывать
дождь.
Сегодня первый осенний день - пасмурный и ветреный. Живо, без проволочек,
мы собрали свои пожитки и стали спускаться в бассейн Имана. Насколько подъем
был крутым со стороны Тютихе, настолько он был пологим со стороны Имана.
Сначала я даже думал, что мы находимся на плоскогорье, только когда я
увидел воду, понял, что мы уже спустились с гребня.
Лес, растущий на западных склонах Сихотэ-Алиня, - старый, замшистый,
низкорослый и состоит главным образом из лиственницы, ели и пихты, с
небольшой примесью ольхи и березы.
В верховьях Иман слагается из двух рек, текущих с юга. Мы попали на
правую речку, которую китайцы называют Ханихеза. От Сихотэ-Алиня до слияния
их будет не менее 30 километров.
Старые затески на деревьях привели нас к зверовой фанзе. Судя по
сложенным в ней запасам продовольствия, видно было, что иманские зверовщики
уже готовились к соболеванию.
Китаец не повел нас далеко по Иману, а свернул на восток к Лянчихезе.
Здесь наш проводник немного заблудился и долго искал тропу.
К полудню погода испортилась совсем. Тучи быстро бежали с юго-востока и
заволакивали вершины гор. Я часто поглядывал на компас и удивлялся, как наш
проводник без всяких инструментов держал правильное направление.
В одном пересохшем ручье мы нашли много сухой ольхи. Хотя было еще рано,
но я по опыту знал, что значат сухие дрова во время ненастья, и потому
посоветовал остановиться на бивак. Мои опасения оказались напрасными. Ночью
дождя не было, а утром появился густой туман.
Китаец торопил нас. Ему хотелось поскорее добраться до другой фанзы,
которая, по его словам, была еще километрах в двенадцати. И действительно, к
полудню мы нашли эту фанзочку. Она была пустая. Я спросил нашего вожатого,
кто ее хозяин. Он сказал, что в верховьях Имана соболеванием занимаются
китайцы, живущие на берегу моря, дальше, вниз по реке, будут фанзы
соболевщиков Иодзыхе, а еще дальше на значительном протяжении следует
пустынная область, которая снова оживает немного около реки Кулумбе.
Отдохнув здесь немного, мы пошли снова к Сихотэ-Алиню. По мере
приближения к гребню подъем становился более пологим. Около часа мы шли как
бы по плоскогорью. Вдруг около тропы я увидел кумирню. Это служило
показателем того, что мы достигли перевала. Высота его равнялась 1190
метрам. Я назвал его Рудным. Отсюда начался крутой ступенчатый спуск к реке
Тютихе.
Отдохнув немного, мы стали спускаться с водораздела. Спуск в долину
Тютихе, как я уже сказал, идет уступами. По эту сторону был также хвойный
лес, но по качеству несравненно лучше иманского. С перевала тропа привела
прямо к той фанзе, где оставались люди и лошади. Казаки соскучились и были
чрезвычайно рады нашему возвращению. За это время они убили изюбра и
наловили много рыбы.
Перед вечером небо вдруг как-то быстро стало расчищаться. Тучи, которые
доселе лежали неподвижно ровной пеленой, разорвались. Облака имели
разлохмаченный вид, двигались вразброд, навстречу друг другу, и вслед за тем
налетел такой сильный ветер, что столетние деревья закачались, как слабые
тростинки. В воздухе закружилась сухая трава, листва, сорванная с деревьев,
и мелкие сучья. Какая-то птица пыталась было бороться с разбушевавшейся
стихией, но скоро выбилась из сил. Ее понесло куда-то вниз, и она скорее
упала, чем спустилась на землю. Вдруг один кедр, растущий недалеко от фанзы,
накренился и начал медленно падать. Со страшным грохотом рухнул он на землю,
увлекая за собой соседний молодняк. Около часа свирепствовал этот вихрь и
затем пропал так же неожиданно, как и появился. В лесу по-прежнему стало
тихо.
Я оделся, взял ружье, свистнул собаку и пошел вниз по реке. Отойдя
немного от фанзы, я сел на камень и стал слушать. Монотонный шум ручья,
который обыкновенно не замечаешь днем, вечером кажется сильнее. Внизу под
обрывом плескалась рыба, по ту сторону реки в лесу ухал филин-пугач, в горах
ревели изюбры и где-то поблизости тоскливо кричала кабарга. Я так увлекся
созерцанием природы, что не заметил, как прошло время. Одежда моя стала
мокнуть от росы. Я вернулся в фанзу, забрался на теплый кан и уснул как
убитый.
Следующие два дня (3 и 4 сентября) мы употребили на переход от
Сихотэ-Алиня до устья реки Горбуши. Я намеревался сначала пройти по ней до
перевала, а затем спуститься по реке Аохобе к морю.
Река Горбуша (по-китайски - Дунмаца) длиной 8 километров. Общее
направление ее течения будет по кривой с востока к югу. Невдалеке от своего
устья, с правой стороны, она принимает в себя безымянный приток, на котором
есть довольно обширные пещеры. Они расположены в два яруса и идут книзу
спиралями. Глубокие колодцы, ходы сообщений и сталактиты в виде колонн
делают эти пещеры весьма интересными. Внутри их по стенам в виде барельефов
спускаются натеки, рядом с которыми блестят друзы горного хрусталя и весьма
крупные кристаллы известкового шпата. Другая пещера, меньшая по размерам,
находится с левой стороны Горбуши, как раз против устья реки Безымянной. В
этой пещере на мягкой наносной почве валялось много костей и виднелись
свежие тигровые следы.
Осмотрев обе пещеры, мы пошли дальше.
В долине Горбуши развиты речные террасы. Они тянутся все время, чередуясь
то с правой, то с левой стороны. Здесь раньше были хорошие смешанные леса,
впоследствии уничтоженные пожарами.
Скоро выяснилось, что река Горбуша идет вдоль Сихотэ-Алиня и в истоках
подходит к нему почти вплотную.
После полудня мы с Дерсу опять пошли вперед. За рекой тропка поднялась
немного на косогор. Здесь мы сели отдохнуть. Я начал переобуваться, а Дерсу
стал закуривать трубку. Он уже хотел было взять ее в рот, как вдруг
остановился и стал пристально смотреть куда-то в лес. Через минуту он
рассмеялся и сказал:
- Ишь хитрый! Чего-чего понимай!
- Кто? - спросил я его.
Он молча указал рукой. Я поглядел в ту сторону, но ничего не видел. Дерсу
посоветовал мне смотреть не на землю, а на деревья. Тогда я заметил, что
одно дерево затряслось, потом еще и еще раз. Мы встали и тихонько двинулись
вперед. Скоро все разъяснилось. На дереве сидел белогрудый медведь и
лакомился желудями.
Животное это (Ursus tibetanus F. Cuv.) no размерам своим значительно
уступает обыкновенному бурому медведю. Максимальная его длина 1,8 метра, а
высота в плечах 0,7 метра при наибольшем весе 160 килограммов. Окраска его
шерсти - черная, блестящая, на груди находится белое пятно, которое
захватывает нижнюю часть шеи. Иногда встречаются (правда, очень редко) такие
медведи, у которых брюхо и даже лапы белые. Голова зверя конусообразная, с
маленькими глазками и большими ушами. Вокруг нее растут длинные волосы,
имеющие вид пышного воротника.
Белогрудые медведи устраивают свои берлоги в дуплах старых тополей.
Следовательно, область распространения их тесно связана с маньчжурской
флорой. Северная граница этой области проходит приблизительно от устья
Уссури к истокам Имана и оттуда по побережью моря к мысу Олимпиады. Главной
пищей им служат: весной - корни росянки и листва белокопытника, летом -
ягоды коломикты, черемухи и желуди, а осенью - лещина, маньчжурские и
кедровые орехи и плоды дикой яблони. В зимнюю спячку этот медведь впадает
рано. Вверху, в стволе, он прогрызает небольшую отдушину, вокруг которой
собирается замерзший иней. По этому признаку охотники узнают о присутствии в
дупле зверя.
Подойдя к медведю шагов на сто, мы остановились и стали за ним наблюдать.
"Косолапый" взобрался на самую вершину дерева и там устроил себе нечто вроде
лабаза(140). Много желудей оставалось на тех сучьях, до которых он не в силах был
дотянуться. Тогда медведь начинал трясти дерево и поглядывать на землю.
Расчет его оказался правильным. Желуди созрели, но не настолько, чтобы
осыпаться самостоятельно. Через некоторое время он спустился вниз и принялся
искать в траве.
- Тебе какой люди? - закричал ему Дерсу.
Медведь быстро обернулся, насторожил уши и стал усиленно нюхать воздух.
Мы не шевелились. Медведь успокоился и хотел было опять приняться за еду, но
Дерсу в это время свистнул. Медведь поднялся на задние лапы, затем спрятался
за дерево и стал выглядывать оттуда одним глазом.
В это время ветер подул нам в спину. Медведь рявкнул, прижал уши и без
оглядки пустился наутек. Через несколько минут подошли казаки с конями.
Подъем на перевал, высота которого измеряется в 770 метров, как со
стороны реки Горбуши, так и со стороны реки Синанцы, одинаково пологий.
Ближайшие горы состоят из кварцевого порфира. Отсюда Сихотэ-Алинь постепенно
отходит к северо-востоку.
С перевала мы спустились к реке Папигоузе, получившей свое название от
двух китайских слов: "папи" - то есть береста, и "гоуз" - долинка(141). Речка
эта принимает в себя справа и слева два горных ручья. От места слияния их
начинается река Синанца, что значит - Юго-западный приток. Дальше долина
заметно расширяется и идет по отношению к Сихотэ-Алиню под углом в десять
градусов. Пройдя по ней километра четыре, мы стали биваком на берегу реки.
Конец августа и начало сентября - самое интересное время в тайге. В это
время начинается рев изюбров и бой самцов за обладание матками. Для
подзывания изюбра обыкновенно делается берестяной рожок, для чего снимается
береста лентой, сантиметров десять шириной.
Она скручивается спирально, и таким образом получается труба длиной в 60
- 70 сантиметров. Звук получается от втягивания в себя воздуха.
Убить оленя во время рева очень легко. Самцы, ослепленные страстью,
совершенно не замечают опасности и подходят к охотнику, когда он их
подманивает рожком, почти вплотную. Мясом мы были вполне обеспечены, поэтому
я не пустил казаков на охоту, но сам решил пойти в тайгу ради наблюдений.
Запасшись такими рожками, мы с Дерсу отправились в лес и, отойдя от
бивака с километр, разошлись в разные стороны. Выбрав место, где заросли
были не так густы, я сел на пень и стал ждать.
По мере того как угасал день, в лесу становилось все тише и тише.
В переходе от дня к ночи в тайге всегда есть что-то торжественное.
Угасающий день нагоняет на душу чувство жуткое и тоскливое. Одиночество
родит мысли, воспоминания. Я так ушел в себя, что совершенно забыл о том,
где я нахожусь и зачем пришел сюда в этот час сумерек.
Вдруг где-то на юге заревел один изюбр. Призывный крик его разнесся по
всему лесу, и тотчас в ответ ему ответил другой - совсем недалеко от меня.
Это, должно быть, был старый самец. Он начал с низких нот, затем постепенно
перешел на высокие и окончил густой октавой. Я ответил ему на берестяном
рожке. Не более как через минуту я услышал треск сучьев и вслед за тем
увидел стройного оленя. Он шел уверенной грациозной походкой, покачивая
головой и поправляя рога, задевающие за сучья деревьев. Я замер на месте.
Изюбр остановился и, закинув голову, делал носом гримасы, стараясь по запаху
узнать, где находится его противник. Глаза его горели, ноздри были раздуты и
уши насторожены. Минуты две я любовался прекрасным животным и совершенно не
имел намерения лишать его жизни. Чувствуя присутствие врага, олень
волновался. Он начал рогами рыть землю, затем поднял свою голову вверх и
издал могучий крик.
Легкий пар вылетел у него изо рта. Не успело ему ответить эхо, как со
стороны Синанцы послышался другой рев. Олень встрепенулся, как-то завыл,
затем вой его перешел в рев, короткий и яростный. В это время олень был
удивительно красив.
Вдруг слева от меня послышался слабый шум. Я оглянулся и увидел самку.
Когда я снова повернул голову к оленям, самцы уже дрались. С изумительной
яростью они бросились друг на друга. Я слышал удары их рогов и тяжелые
вздохи, вырывающиеся из груди вместе со стонами. Задние ноги животных были
вытянуты, а передние подогнуты под брюхо. Был момент, когда они так крепко
сцепились рогами, что долго не могли разойтись. Сильным встряхиванием головы
один олень отломал у другого верхний отросток рога и только этим освободил
себя и противника. Бой изюбров продолжался минут десять. Наконец стало ясно,
что один из них должен уступить. Он тяжело дышал и понемногу пятился назад.
Заметив отступление противника, другой олень стал нападать еще яростнее.
Скоро оба изюбра скрылись у меня из виду.
Я вспомнил про самку и стал искать ее глазами. Она стояла на том же месте
и равнодушно смотрела на обоих своих поклонников, сцепившихся в смертельной
схватке. Шум борьбы постепенно удалялся. Очевидно, один олень гнал другого.
Самка следовала сзади в некотором расстоянии.
Вдруг по лесу прокатился отдаленный звук выстрела. Я понял, что это
стрелял Дерсу. Только теперь я заметил, что не одни эти олени дрались. Рев
их несся отовсюду; в лесу стоял настоящий гомон.
Начинало быстро темнеть. На небе последние вспышки зари боролись еще с
ночным мраком, быстро наступавшим с востока.
Через полчаса я пришел на бивак. Дерсу был уже дома. Он сидел у огня и
чистил свою винтовку. Он мог бы убить нескольких изюбров, но ограничился
одним только рябчиком.
Долго сидели мы у костра и слушали рев зверей. Изюбры не давали нам спать
всю ночь. Сквозь дремоту я слышал их крики и то и дело просыпался. У костра
сидели казаки и ругались. Искры, точно фейерверк, вздымались кверху,
кружились и одна за другой гасли в темноте. Наконец стало светать. Изюбриный
рев понемногу стих. Только одинокие ярые самцы долго еще не могли
успокоиться. Они слонялись по теневым склонам гор и ревели, но им уже никто
не отвечал. Но вот взошло солнце, и тайга снова погрузилась в безмолвие.
Оставив всех людей на биваке, мы с Дерсу пошли на Сихотэ-Алинь. Для этого
мы воспользовались одним из ключиков, текущих с водораздела к реке Синанце.
Подъем был сначала длинный и пологий, а затем сделался крутым. Пришлось идти
без тропы по густой кустарниковой заросли, заваленной горелым лесом.
Приближалась осень. Листва на деревьях уже стала опадать на землю. Днем
она шуршит под ногами, а вечером от росы опять становится мягкой. Это
позволяет охотнику подойти к зверю очень близко.
В полдень мы были на вершине Сихотэ-Алиня. Здесь я увидел знакомую
картину: гарь - к востоку и замшистый хвойный лес - к западу. Восточный
склон Сихотэ-Алиня крутой, а западный - пологий. Дерсу нашел следы лося и
сообщил мне, что сохатый в этих местах встречается только до Ното. Ниже этой
границы он не спускается.
Часам к шести пополудни мы возвратились на бивак. Было еще довольно
светло, когда наиболее ярые самцы начали реветь, сначала на высоких горах, а
потом и в долинах.
Бой изюбров в прошлый вечер произвел на меня сильное впечатление; я решил
опять пойти в тайгу и пригласил с собою Дерсу. Мы переправились через реку и
вступили в лес, полный таинственного сумрака. Отойдя от бивака километра
полтора, мы остановились около тихого ручья и стали слушать. Когда солнце
скрылось за горизонтом, на землю опустились сумерки, и чем темнее
становилось в тайге, тем больше ревели изюбры. Эта волшебная музыка
наполняла весь лес. Мы пробовали было подходить к оленям, но неудачно. Раза
два мы видели животных, но как-то плохо: или видна была одна голова с
рогами, или задняя часть тела и ноги. В одном месте мы заметили красивого
самца. Около него уже табунились три матки. Олени не стояли на месте, а
тихонько шли. Мы следовали за ними по пятам. Если бы не Дерсу, я давно
потерял бы их из виду. Самец шел впереди. Он чувствовал, что он сильней
других самцов, и потому отвечал на каждый брошенный ему вызов. Вдруг Дерсу
остановился и стал прислушиваться. Он повернулся назад и замер в неподвижной
позе.
Оттуда слышался рев старого быка, но только ноты его голоса были
расположены не в том порядке, как обыкновенно у изюбров.
- Гм, тебе понимай, какой это люди? - спросил меня тихо Дерсу. Я ответил,
что думаю, что это изюбр, но только старый.
- Это амба, - ответил он мне шепотом. - Его шибко хитрый. Его постоянно
так изюбра обмани. Изюбр теперь понимай нету, какой люди кричи, амба скоро
матка поймай есть.
Как бы в подтвержденье его слов, в ответ на рев тигра изюбр ответил
громким голосом. Тотчас ответил и тигр. Он довольно ловко подражал оленю, но
только под конец его рев закончился коротким мурлыканьем.
Тигр приближался и, вероятно, должен был пройти близко от нас. Дерсу
казался взволнованным. Сердце мое усиленно забилось. Я поймал себя на том,
что чувство страха начало овладевать мной. Вдруг Дерсу принялся кричать:
- А-та-та, та-та-та, та-та-та!..
После этого он выстрелил из ружья в воздух, затем бросился к березе,
спешно сорвал с нее кору и зажег спичкой. Ярким пламенем вспыхнула сухая
береста, и в то же мгновение вокруг нас сразу стало вдвое темнее. Испуганные
выстрелом изюбры шарахнулись в сторону, а затем все стихло. Дерсу взял палку
и накрутил на нее горящую бересту. Через минуту мы шли назад, освещая дорогу
факелом. Перейдя реку, мы вышли на тропинку и по ней возвратились на бивак.

Глава 23
ОХОТА НА МЕДВЕДЯ
Река Аохобе. - Лудева. - Береговая тропа. - Страшный зверь. - Три
выстрела. - Бегство. - Бурый медведь. - Трофей, закопанный в землю. - Дерсу
по следам восстанавливает картину борьбы с медведем. - Возвращение на бивак.
- От реки Мутухе до Сеохобе. - Река Мутухе. - Отставшие перелетные птицы. -
Лежбище сивучей. - Злоупотребление огнестрельным оружием. - Пал. - Поиски
бивака. - Дым и холодные утренники. - Озера около реки Сеохобе. -
Хищничество китайцев.
На другой день, 7 сентября, мы продолжали наше путешествие. От китайского
охотничьего балагана шли две тропы: одна - вниз, по реке Синанце, а другая -
вправо, по реке Аохобе (по-удэгейски - Эхе, что значит - черт). Если бы я
пошел по Синанце, то вышел бы прямо к заливу Джигит. Тогда побережье моря
между реками Тютихе и Иодзыхе осталось бы неосмотренным.
Поэтому я решил спуститься к морю по реке Аохобе, а Синанцу осмотреть
впоследствии.
Сначала путь наш лежал на юг по небольшой тропинке, проложенной по самому
верхнему и правому притоку Синанцы, длиной в два-три километра. Горы в этих
местах состоят из порфиров, известняков и оруденелых фельзитов. Во многих
местах я видел прожилки серебросвинцовой руды, цинковой обманки и медного
колчедана.
Поднявшись на перевал высотой в 270 метров, я стал осматриваться. На
северо-западе высокой грядой тянулся голый Сихотэ-Алинь, на юге виднелась
река Тютихе, на востоке - река Мутухе и прямо на запад шла река Дунца -
приток Аохобе.
По ней нам и надлежало идти. Всюду на горах лес был уничтожен пожарами;
он сохранился только в долинах как бы отдельными островками.
После короткого отдыха на перевале мы начали спускаться к реке Дунце,
протекающей по небольшой извилистой долине, поросшей березой, бархатом и
тополем. Вскоре мы наткнулись на какой-то забор.
Это оказалась лудева. Она пересекала долину Аохобе поперек и шла дальше
по правому ее притоку на протяжении 14 километров.
При лудеве находилась фанза с двором, окруженным высоким частоколом.
Здесь обыкновенно производится операция снимания пантов с живых оленей. За
фанзой около забора были выстроены какие-то клетки, похожие на стойла. В
этих клетках китайцы держат оленей до тех пор, пока их рога не достигнут
наибольшей ценности.
Справа у забора стоял амбар на сваях. В нем хранились кожи изюбров, сухие
рога и более 190 килограммов жил, вытянутых из задних ног животных.
Сваренные панты и высушенные оленьи хвосты висели рядами под коньком у самой
крыши.
В фанзе мы застали четырех китайцев. Сначала они испугались, но затем,
когда увидели, что мы им зла не хотим причинить, успокоились, и раболепство
их сменилось услужливостью.
Вечером в фанзу пришли еще три китайца. Они что-то рассказывали и ужасно
ругались, а Дерсу смеялся. Я долго не мог понять, в чем дело. Оказалось, что
в одну из ям попал медведь. Конечно, он сейчас же вылез оттуда и принялся
ломать забор и разбрасывать покрышки, которыми были замаскированы ямы.
Теперь китайцам предстояла большая работа по приведению их в порядок.
Лудевая фанза была маленькая, и китайцев набралось в ней много, поэтому я
решил пройти еще несколько километров и заночевать под открытым небом.
Дальше тропа пошла по долине реки Аохобе, придерживаясь левой ее стороны.
Здесь особенно развиты речные террасы с массивно-кристаллическим основанием,
высотой до 4 метров. Средняя часть долины Аохобе свободна от леса, но тем не
менее совершенно непригодна для занятия земледелием. Тонкий слой земли едва
прикрывает жесткую каменистую почву и легко смывается водой. По теневым
склонам гор растет редкий смешанный лес, состоящий из кедра, бархата, липы,
дуба, тополя, березы, ореха и т. д. На солнцепеках - кустарники лещины,
леспедецы, калины и таволги. Около реки, где больше влаги, - заросли
тонкоствольных тальников, ольхи и осины.
В нижней части живет много китайцев. На реке Аохобе они появились не
более двадцати лет тому назад. Раньше здесь жили удэгейцы, впоследствии
вымершие и частью переселившиеся на другое место.
Если смотреть на долину со стороны моря, то она кажется очень короткой.
Когда-то это был глубокий морской залив, и устье Аохобе находилось там, где
суживается долина. Шаг за шагом отходило море и уступало место суше. Но
самое интересное в долине - это сама река. Километрах в пяти от моря она
иссякает и течет под камнями. Только во время дождей вода выступает на
дневную поверхность и тогда идет очень стремительно.
С Тютихе на Аохобе можно попасть и другой дорогой. Расстояние между ними
всего только семь километров. Тропа начинается от того озерка, где мы с
Дерсу стреляли уток. Она идет по ключику на перевал, высота которого равна
310 метрам. Редколесье по склонам гор, одиночные старые дубы в долинах и
густые кустарниковые заросли по увалам - обычные для всего побережья. Спуск
на Аохобе в два раза длиннее, чем подъем со стороны Тютихе. Тропа эта
продолжается и далее по побережью моря.
Между рекой Синанцей, о которой говорилось выше, и рекой Аохобе тянется
невысокий горный хребет, состоящий из кварцевого порфира. От него к морю
идет несколько отрогов, между которыми текут небольшие горные речки, имеющие
обычно китайские числительные названия: Турлдагоу, Эрлдагоу, Сандагоу и
Сыдагоу. Тропа пересекает их в самых истоках.
После полудня мы как-то сбились с дороги и попали на зверовую тропу. Она
завела нас далеко в сторону. Перейдя через горный отрог, покрытый осыпями и
почти лишенный растительности, мы случайно вышли на какую-то речку. Она
оказалась притоком Мутухе. Русло ее во многих местах было завалено
буреломным лесом. По этим завалам можно судить о размерах наводнений. Видно,
что на Мутухе они коротки, но чрезвычайно стремительны, что объясняется
близостью гор и крутизной их склонов.
Пока земля прикрыта дерном, она может еще сопротивляться воде, но как
только цельность дернового слоя нарушена, начинается размывание. Быстро
идущая вода уносит с собой легкие частицы земли, оставляя на месте только
щебень. От ила, который вместе с пресной водой выносится реками, море около
берегов, полосой в несколько километров, из темно-зеленого становится
грязно-желтым.
Долину реки Мутухе можно считать самым зверовым местом на побережье моря.
Из зарослей леспедецы и орешника то и дело выбегали олени, козули и кабаны.
Казаки ахали, волновались, и мне стоило немалого труда удержать их от
стрельбы и бесполезного истребления животных. Часа в три дня я подал сигнал
к остановке.
Мне очень хотелось убить медведя. "Другие бьют медведей один на один, -
думал я, - почему бы мне не сделать то же?" Охотничий задор разжег во мне
чувство тщеславия, и я решил попытать счастья.
Многие охотники рассказывают о том, что они били медведя без всякого
страха, и выставляют при этом только комичные стороны охоты. По рассказу
одних, медведь убегает после выстрела; другие говорят, что он становится на
задние лапы и идет навстречу охотнику, и что в это время в него можно
влепить несколько пуль. Дерсу не соглашался с этим. Слушая такие рассказы,
он сердился, плевался, но никогда не вступал в пререкания.
Узнав, что я хочу идти на медведя один, он посоветовал мне быть
осторожнее и предлагал свои услуги. Его уговоры еще больше подзадорили меня,
и я еще тверже решил во что бы то ни стало поохотиться за "косолапым" в
одиночку.
Я отошел от бивака не более полкилометра, но уже успел вспугнуть двух
козуль и кабана. Здесь так много зверя, что получалось впечатление
заповедника, где животные собраны в одно место и ходят на свободе.
Перейдя ручей, я остановился среди редколесья и стал ждать. Через
несколько минут я увидел оленя: он пробежал по опушке леса. Рядом в орешнике
шумели кабаны и взвизгивали поросята.
Вдруг впереди меня послышался треск сучьев, и вслед за тем я услыхал
чьи-то шаги. Кто-то шел мерной тяжелой походкой. Я испугался и хотел было
уйти назад, но поборол в себе чувство страха и остался на месте. Вслед за
тем я увидел в кустах какую-то темную массу. Это был большой медведь.
Он шел наискось по увалу и был немного больше меня. Он часто
останавливался, копался в земле, переворачивал валежник и что-то внимательно
под ним рассматривал. Выждав, когда зверь был от меня шагах в сорока, я
медленно прицелился и спустил курок. Сквозь дым выстрела я видел, как
медведь с ревом быстро повернулся и схватил себя зубами за то место, куда
ударила пуля. Что дальше случилось, я плохо помню. Все произошло так быстро,
что я уже не мог разобраться, что чему предшествовало. Тотчас же после
выстрела медведь во весь дух бросился ко мне навстречу. Я почувствовал
сильный толчок, и в то же время произошел второй выстрел. Когда и как я
успел зарядить ружье, это для меня самого осталось загадкой. Кажется, я упал
на левую сторону. Медведь перевернулся через голову и покатился по склону
вправо. Как случилось, что я очутился опять на ногах и как я не выпустил
ружья из рук, - не помню. Я побежал вдоль увала и в это время услышал за
собой погоню. Медведь бежал за мной следом, но уже не так быстро, как
раньше. Каждый свой прыжок он сопровождал грузными вздохами и ворчанием.
Вспомнив, что ружье мое заряжено, я остановился.
"Надо стрелять! От хорошего прицела зависит спасение жизни", - мелькнуло
у меня в голове.
Я вставил приклад ружья в плечо, но ни мушки, ни прицела не видел. Я
видел только мохнатую голову медведя, его раскрытый рот и злобные глаза.
Если бы кто-нибудь в это время посмотрел на меня со стороны, то,
наверное, увидел бы, как лицо мое исказилось от страха.
Я ни за что не поверю охотникам, уверяющим, что в зверя, бегущего им
навстречу, они стреляют так же спокойно, как в пустую бутылку. Это неправда!
Неправда потому, что чувство самосохранения свойственно всякому человеку.
Вид разъяренного зверя не может не волновать охотника и непременно отразится
на меткости его стрельбы.
Когда медведь был от меня совсем близко, я выстрелил почти в упор. Он
опрокинулся, а я отбежал снова. Когда я оглянулся назад, то увидел, что
медведь катается по земле. В это время с правой стороны я услышал еще шум.
Инстинктивно я обернулся и замер на месте. Из кустов показалась голова
другого медведя, но сейчас же опять спряталась в зарослях. Тихонько,
стараясь не шуметь, я побежал влево и вышел на реку.
Минут двадцать я бесцельно бродил по одному месту, пока не успокоился.
Идти на бивак с пустыми руками стыдно. Если я убил медведя, то бросить его
было жалко. Но там был еще другой медведь, не раненый. Что делать? Так и
бродил до тех пор, пока солнце не ушло за горизонт. Лучи его оставили землю
и теперь светили куда-то в небо. Тогда я решил пойти стороной и издали
взглянуть на медведей. Чем ближе я подходил к опасному месту, тем
становилось страшнее. Нервы мои были напряжены до последней крайности.
Каждый шорох заставлял меня испуганно оборачиваться. Всюду мне мерещились
медведи, всюду казалось, что они идут за мной по пятам. Я часто
останавливался и прислушивался. Наконец я увидел дерево, около которого в
последний раз свалился медведь. Оно показалось мне особенно страшным. Я
решил обойти его по косогору и посмотреть с гребня увала.
Вдруг я заметил, что в кустах кто-то шевелится. "Медведь!" - подумал я и
попятился назад. Но в это время услышал человеческий голос. Это был Дерсу. Я
страшно обрадовался и побежал к нему. Увидев меня, гольд сел на лежавшее на
земле дерево и стал закуривать свою трубку. Я подошел к нему и спросил, как
он попал сюда. Дерсу рассказал мне, что с бивака он услышал мои выстрелы и
пошел мне на помощь. По следам он установил, где я стрелял медведя и как он
на меня бросился. Затем он указал место, где я упал; дальше следы показали
ему, что медведь гнался за мной, и т. д. Одним словом, он рассказал мне все,
что со мной случилось.
- Должно быть, подранок ушел, - сказал я своему товарищу.
- Его остался здесь, - ответил Дерсу и указал на большую кучу земли.
Я понял все. Мне вспомнились рассказы охотников о том, что медведь, найдя
какое-нибудь мертвое животное, всегда закапывает его в землю. Когда мясо
станет разлагаться, он лакомится им. Но я не знал, что медведь закапывает
медведя. Для Дерсу это тоже было новинкой.
Через несколько минут мы откопали медведя. Кроме земли, на него было
наложено много камней и валежника.
Я стал раскладывать огонь, а Дерсу принялся потрошить зверя. Убитый мной
медведь был из крупных, черно-бурой масти. Вид этот (Ursus arctos L.) близок
к американскому гризли. Длина его тела равняется 2,4, высота - 1,2 метра, а
вес достигает до 330 килограммов. Он имеет притупленную морду, небольшие уши
и маленькие глаза. К гигантской силе его надо прибавить крепкие клыки и
когти в 8 сантиметров длиной. Животное это распространено по всему
Уссурийскому краю, но чаще всего встречается в северной его половине и на
берегу моря между мысом Гиляк и устьем Амура. Любопытно то, что окраска его
на юге черная, а чем севернее, тем больше приближается к светло-бурой. Нрав
этого медведя довольно добродушный, пока его не трогают, но раненный он
становится положительно ужасен. Во время течки самцы очень злы. Они
слоняются по тайге, нападают на животных и гоняются даже за рябчиками. Пища
их главным образом растительная, но при случае они не прочь полакомиться
мясом и рыбой. Берлогу бурый медведь устраивает под корнями деревьев, в
расщелинах камней и даже просто в земле. Подобно своим четвероногим
сородичам, он чрезвычайно любит забиваться в пещеры и жить в них не только
зимой, но даже и в теплое время года. В зимнюю спячку бурый медведь впадает
поздно. Некоторые из них бродят по тайге иногда до декабря. Они не любят
лазать по деревьям; быть может, препятствием этому служит их большой вес.
В убитого мною медведя попали все три пули: одна в бок, другая в грудь и
третья в голову.
Когда Дерсу закончил свою работу, было уже темно. Подложив в костер сырых
дров, чтобы они горели до утра, мы тихонько пошли на бивак.
Вечер был тихий и прохладный. Полная луна плыла по ясному небу и, по мере
того как свет луны становился ярче, наши тени делались короче и чернее. По
дороге мы опять вспугнули диких кабанов. Они с шумом разбежались в разные
стороны. Наконец между деревьями показался свет. Это был наш бивак.
После ужина казаки рано легли спать. За день я так переволновался, что не
мог уснуть. Я поднялся, сел к огню и стал думать о пережитом. Ночь была
ясная, тихая. Красные блики от огня, черные тени от деревьев и голубоватый
свет луны перемешивались между собой. По опушкам сонного леса бродили дикие
звери. Иные совсем близко подходили к биваку. Особенным любопытством
отличались козули. Наконец я почувствовал дремоту, лег рядом с казаками и
уснул крепким сном.
На рассвете раньше всех проснулся Дерсу. Затем встал я, а потом и другие.
Солнце только что взошло и своими лучами едва озарило верхушки гор. Как раз
против нашего бивака, шагах в двухстах, бродил еще один медведь. Он все
время топтался на одном месте. Вероятно, он долго еще ходил бы здесь, если
бы его не спугнул Мурзин. Казак взял винтовку и выстрелил.
Медведь круто обернулся, посмотрел в нашу сторону и проворно исчез в
лесу.
Закусив немного, мы собрали свои котомки и тронулись в путь. Около моря я
нашел место бивака Н. А. Пальчевского. Из письма, оставленного мне в
бутылке, привязанной к палке, я узнал, что он здесь работал несколько дней
тому назад и затем отправился на север, конечным пунктом наметив себе бухту
Терней.
Река Мутухе (по-удэгейски - Ца-уги) впадает в бухту Опричник ( 44°27"
северной широты и 39°40" восточной долготы от Гринвича), совершенно
открытую со стороны моря и потому для стоянки судов не пригодную. Глубокая
заводь реки, сразу расширяющаяся долина и необсохшие болота вблизи моря
указывают на то, что раньше здесь тоже был залив, довольно глубоко
вдававшийся в сушу. По береговым валам около самой бухты растет ползучий
даурский можжевельник (Juniperus dahyrica Pall.), а по болотам -
кустарниковая береза (Betula fruticosa Pall.) с узкокрылыми плодами.
Название Мутухе есть искаженное китайское название Му-чжу-хе ("мугу" -
самка, "чжу" - дикий кабан, "хе" - река, что значит - Река диких свиней).
Она течет вдоль берега моря по тектонической долине и принимает в себя, не
считая мелких горных ручьев, три притока с правой стороны. Так как речки эти
не имели раньше названий, то я окрестил их. Первую речку я назвал Оленьей,
вторую - Медвежьей, третью - Зверовой.
Там, где долина Оленьей реки сходится с долиной реки Медвежьей, на конце
увала приютилась маленькая фанза. Она была пуста. Окинув ее взором, Дерсу
сказал, что здесь живут корейцы, четыре человека, что они занимаются ловлей
соболей и недавно ушли на охоту на всю зиму.
Здесь по речкам, в болоте и на берегу моря на песке мы застали кое-каких
перелетных птиц. Судя по малочисленности как особей, так и видов, видно, что
по берегу моря не бывает большого перелета. Тут было несколько амурских
кроншнепов. Они красиво расхаживали по траве. При приближении нашем птицы
останавливались, пристально смотрели на нас и затем с хриплым криком
снимались с места. Отлетев немного, они опять спускались на землю, но были
уже настороже. В другой стороне, около воды, ходила восточная белолобая
казарка. Я сначала принял ее за гуся. Она мне показалась больше размерами,
чем есть на самом деле. Мурзин обошел ее по кустам и убил пулей. Из уток
здесь было много маленьких чирков. Они держались в ручьях, заросших ольхой и
кустарниками. Когда я очень близко подходил к ним, они не улетали, а только
немного отплывали в сторону, и, видимо, совершенно не боялись человека.
От корейской фанзы вверх по реке Мутухе идет тропа. Она долгое время
придерживается правого берега реки и только в верховьях переходит на другую
сторону. Горы, окаймляющие долину Мутухе, состоят большей частью из
кварцевого порфира. Между реками Оленьей, Медвежьей и Зверовой, по выходе в
долину, они кончаются широкими террасами в 20 метров высотой. Слева (по
течению) растет лес хвойный и смешанный, справа - лиственный. Река Мутухе -
самое близкое к морю место, где произрастает строевой кедр. Он достигает
здесь высоты 22 метров и имеет в обхвате 3 - 3,5 метра.
В верховьях реки небольшими рощицами встречается также тис (Taxus
cuspidata S. ef Z.). Этот представитель реликтовой флоры нигде в крае не
растет сплошными лесонасаждениями; несмотря на возраст в триста - четыреста
лет, он не достигает больших размеров и очень скоро становится дуплистым.
Путь по реке Мутухе до перевала чрезвычайно каменист, и движение по нему
затруднительно. Расщелины в камнях и решетины между корнями представляют
собою настоящие ловушки. Опасения поломать ногу коням делают эту дорогу
труднопроходимой. Надо удивляться, как местные некованые китайские лошади
ухитряются ходить здесь да еще нести на себе значительные тяжести.
Пройдя по реке километров пять, мы повернули на восток к морю.
Уже с утра я заметил, что в атмосфере творится что-то неладное. В воздухе
стояла мгла; небо из синего стало белесоватым; дальних гор совсем не было
видно. Я указал Дерсу на это явление и стал говорить ему многое из того, что
мне было известно из метеорологии о сухой мгле.
- Моя думай, это дым, - отвечал он. - Ветер нету, который сторона гори,
понимай не могу.
Едва мы поднялись наверх, как сразу увидели, в чем дело. Из-за гор, с
правой стороны Мутухе, большими клубами подымался белый дым. Дальше, на
севере, тоже курились сопки. Очевидно, пал уже успел охватить большое
пространство. Полюбовавшись им несколько минут, мы пошли к морю и, когда
достигли береговых обрывов, повернули влево, обходя глубокие овраги и
высокие мысы.
Я обратил внимание, как на распространение звуковых волн влияли
встречающиеся на пути препятствия. Как только мы заходили за какую-нибудь
вершину, шум дождя замирал, но когда приближались к расщелине, он опять
становился явственным.
Вдруг какие-то странные звуки, похожие на хриплый и протяжный лай,
донесло до нас ветром снизу. Я тихонько подошел к краю обрыва, и то, что
увидел, было удивительно интересно.
Множество сивучей, больших и малых, лежало на берегу моря.
Сивуч (Eumetopias Stelleri Gray.) относится к отряду ластоногих
(Pinnipedl) и к семейству ушастых тюленей (Otariidae). Это довольно крупное
животное и достигает 4 метров длины и 3 метров в обхвате около плеч при весе
680 - 800 килограммов. Он имеет маленькие ушные раковины, красивые черные
глаза, большие челюсти с сильными клыками, длинную сравнительно шею, на
которой шерсть несколько длиннее, чем на всем остальном теле, и большие ноги
(ласты) с голыми подошвами. Обыкновенно самцы в два раза больше самок.
В Приморской области сивучи встречаются по всему побережью Японского
моря.
За ними охотятся туземцы, главным образом ради их толстой шкуры, которая
идет на обувь и на выделку ремней для собачьей упряжки.
Нежиться на камнях, обдаваемых пеной прибоя, видимо, доставляло сивучам
большое удовольствие. Они потягивались, закидывали голову назад, подымали
кверху задние ноги насколько возможно, поворачивались вверх брюхом и вдруг
совершенно неожиданно соскальзывали с камня в воду. Камень не оставался
свободным, тотчас же около него показывалась другая голова, и другое
животное спешило занять вакантное место. На берегу лежали самки и рядом с
ними молодняк, а в стороне около пещер, выбитых волнением, дремали большие
самцы. Старые были светло-бурого цвета, молодые более темные. Последние
держали себя как-то особенно гордо. Подняв кверху голову, они медленно
поворачивали ею из стороны в сторону, и, несмотря на свое неуклюжее тело, им
нельзя было отказать в грации. По манере себя держать, по величию и быстроте
движений они заслуживали бы названия морских львов, как и их сородичи у
берегов Калифорнии.
По свойственной казакам-охотникам привычке Мурзин поднял свое ружье и
стал целиться в ближайшего к нам сивуча, но Дерсу остановил его и тихонько в
сторону отвел винтовку.
- Не надо стреляй, - сказал он. - Таскай не могу. Напрасно стреляй -
худо, грех.
Тут только мы заметили, что к лежбищу ни с какой стороны подойти было
нельзя. Справа и слева оно замыкалось выдающимися в море уступами, а со
стороны суши были отвесные обрывы метров 50 высотой. К сивучам можно было
только подъехать на лодке. Убитого сивуча взять с собой мы не могли; значит,
убили бы его зря и бросили бы на месте.
Вместе с тем меня поразил Дерсу своими словами. Напрасно стрелять грех!
Какая правильная и простая мысль! Почему же европейцы часто злоупотребляют
оружием и сплошь и рядом убивают животных так, ради выстрела, ради забавы?
Минут двадцать мы наблюдали сивучей. Я не мог оторвать от них своих глаз.
Вдруг я почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо.
- Капитан! Надо ходи, - говорил Дерсу.
Идти по вершине хребта всегда легче, чем косогором, потому что выдающиеся
вершины можно обходить по горизонталям.
Когда мы вышли опять на тропу, ночь уже опустилась на землю.
Нам предстояло теперь подняться на высокую гору и оттуда спуститься в
седловину. Высота перевала оказалась равной 740 метрам.
Картина, которую я увидел с вершины горы, так поразила меня, что я
вскрикнул от удивления. Шел пал, линия огней опоясывала горы, словно
иллюминация. Величественная и жуткая картина. Огни мерцали и гасли, но
тотчас вновь разгорались с большой силой. Они уже перешли через седловины и
теперь спускались в долину. Наиболее высокие вершины еще не были во власти
огня. Пал шел кверху правильным кольцом, точно на приступ. На небе стояли
два зарева. Одно на западе, другое на востоке. Одно трепетало, другое было
покойное. Начинала выходить луна. Из-за горизонта показался сначала край ее.
Медленно, нерешительно выплывала она из воды, все выше и выше, большая,
тусклая и багровая...
- Капитан! Ходи надо, - шепнул опять мне Дерсу. Мы спустились в долину и,
как только нашли воду, тотчас же остановились среди дубового редколесья.
Дерсу велел нам нарвать травы для бивака, а затем пустил встречный пал. Как
порох, вспыхнули сухая трава и опавшие листья. Огонь быстро пошел по ветру и
в стороны. Теперь лес имел сказочный феерический вид. Я стал следить за
палом. Огонь шел по листве довольно медленно, но когда добирался до травы,
то сразу перескакивал вперед. Жар увлекал кверху сухую ветошь. Она летела и
горела в воздухе. Таким образом огонь перебрасывался все дальше и дальше.
Наконец пал подошел к кустам. С сильным шумом взвилось огромное пламя. Тут
росла желтая береза с лохматой корой. В одно мгновение она превратилась в
сплошной факел, но только на минуту; кора обгорела и потухла. Старые деревья
с сухой сердцевиной горели, стоя на корню. Позади пала там и сям взвивались
струйки белого дыма: это тлели на земле головешки. Испуганные животные и
птицы спасались бегством. Мимо меня пробежал заяц; по начинавшему загораться
колоднику прыгал бурундук; с резкими криками от одного дерева к другому
носился пестрый дятел.
Я шел за огнем все дальше и дальше, не опасаясь заблудиться, шел до тех
пор, пока желудок не напомнил, что пора возвратиться назад. Я полагал, что
костер укажет мне место бивака. Обернувшись, я увидел много огней - это
догорал валежник. Который из них был наш огонь, я разобрать не мог. Один из
огней мне показался больше других. Я направился к нему, но это оказался
горящий сухой пень. Я пошел к другому - опять то же. Так я переходил от огня
к огню и все не мог найти бивака. Тогда я принялся кричать. Совсем с другой
стороны донесся до меня отклик. Я повернул обратно и вскоре добрался до
своих. Мои спутники подтрунивали надо мной, и я сам от души смеялся.
Опасения Дерсу сбылись. Во вторую половину ночи пал стал двигаться прямо
на нас, но, не найдя себе пищи, прошел стороной. Вопреки ожиданиям, ночь
была теплая, несмотря на безоблачное небо. В тех случаях, когда я видел
что-либо непонятное, я обращался к Дерсу и всегда получал от него верные
объяснения.
- Мороз ходи не могу, - ответил он. - Посмотри кругом, дыму много.
Тогда я вспомнил, как садоводы при помощи дымокуров спасают сады свои от
утренников.
Днем мы видели изюбра; он пасся около горящего валежника. Олень спокойно
перешагнул через него и стал ощипывать кустарники. Частые палы, видимо,
приучили животных к огню, и они перестали его бояться.
Солнечный восход застал нас в дороге. После спуска с перевала тропа
некоторое время идет по береговому валу, сложенному из скатанной гальки,
имея справа море, а слева - болото. Вал этот и болото свидетельствуют о том,
что здесь раньше была лагуна. На другом склоне вала лежали огромные валуны
из гнейса. Никакое волнение не могло забросить их так высоко. Появление их
на намывной полосе прибоя надо приписать действию льдов, которые в зимнее
время нагоняются сюда ветрами и "припахивают" берег. Кроме валунов, здесь
было также много китовых костей: лопатки, ребра, позвонки и части черепа.
Вероятно, волнением прибило к берегу целый труп животного. Звери и птицы
позаботились убрать все, что можно; остались одни кости.
Отдохнув немного, мы пошли дальше. Через час пути тропа привела нас к
озерам. Их быстро три: Малое, Среднее и Долгое. Последнее было километра три
длиной.
С западной стороны в него впадает река Сеохобе (то есть Река первого
снега), почему-то названная на морских картах Ядихой. Местность между
озерами сильно заболочена. Только один вал из песка и гальки отделяет их от
моря. Здесь мы видим опять исчезнувшую бухту. Когда-то залив этот был много
длиннее и загибался на север.
Около болот тропа разделилась. Одна пошла влево к горам, а другая по
намывной полосе прибоя. Эта последняя привела нас к небольшой, но глубокой
протоке, которой озеро Долгое сообщается с морем.
Нечего делать, пришлось остановиться здесь, благо в дровах не было
недостатка. Море выбросило на берег много плавника, а солнце и ветер
позаботились его просушить. Одно только было нехорошо: в лагуне вода имела
солоноватый вкус и неприятный запах. По пути я заметил на берегу моря
каких-то куликов. Вместе с ними все время летал большой улит. Он имел белое
брюшко, серовато-бурую с крапинками спину и темный клюв.
Пока казаки ставили палатку и таскали дрова, я успел сбегать на охоту.
Птицы первый раз подпустили меня близко. Я убил четырех и воротился назад.
Бивак наш был не из числа удачных: холодный резкий ветер всю ночь дул с
запада по долине, как в трубу. Пришлось спрятаться за вал к морю. В палатке
было дымно, а снаружи холодно. После ужина все поспешили лечь спать, но я не
мог уснуть - все прислушивался к шуму прибоя и думал о судьбе, забросившей
меня на берег Великого океана.
Двадцатого сентября погода весь день стояла теплая и сухая. Я решил
заняться обследованием реки Сеохобе. Сперва нам надлежало переправиться
через озеро. При отсутствии лодок сделать это было нелегко. Надо было или
вязать плоты, или попытаться перейти вброд. Я решился на последнее средство,
как скорейшее. Опыт вышел удачным. Озеро оказалось мелким: самые глубокие
места едва достигали 6 метров. Мели были извилистые. Мы все время шли ощупью
по пояс в воде. По мере приближения к реке вода заметно становилась
холоднее. Как только мы вышли на берег, сразу попали на тропу.
Река Сеохобе длиной 22 километра. Истоки ее приходятся против среднего
течения Синанцы, о которой упоминалось выше. Она, собственно говоря, состоит
из двух речек одинаковой величины, сливающихся вместе в 5 километрах от
устья. Немного ниже Сеохобе принимает в себя справа еще один небольшой
приток. Тут ходили изюбры целыми стадами. Рев уже окончился; самцы отабунили
около себя самок; вскоре олени должны были разойтись поодиночке.
Заметно, что с каждым днем птиц становится все меньше и меньше. За эти
дни я заметил только уссурийскую длиннохвостую неясыть - птицу, смелую ночью
и трусливую днем; в яркие солнечные дни она забивается в глухие хвойные леса
не столько ради корма, сколько ради мрака, который там всегда господствует;
уссурийского белоспинного дятла - самого крупного из семейства Picidae,
птица эта держится в старых смешанных лесах, где есть много рухляка и
сухостоев; клинохвостого сорокопута - жадного и задорного хищника,
нападающего даже на таких птиц, которые больше его размерами; зеленого
конька, обитающего по опушкам лесов, и черноголовых овсянок - красивых,
желтобрюхих птичек с черными шапочками на головках. Они предпочитали
открытые места теневым и собирались в небольшие стайки.
Тропа, по которой мы шли, привела нас к лудеве длиной в 24 километра, с
74 действующими ямами. Большего хищничества, чем здесь, я никогда не видел.
Рядом с фанзой стоял на сваях сарай, целиком набитый оленьими жилами,
связанными в пачки. Судя по весу одной такой пачки, тут было собрано жил,
вероятно, около 700 килограммов. Китайцы рассказывали, что оленьи сухожилья
раза два в год отправляют во Владивосток, а оттуда в Чифу. На стенках
фанзочки сушилось около сотни шкурок сивучей. Все они принадлежали
молодняку.
Не было сомнения, что китайцы знали о лежбище ластоногих около реки
Мутухе и хозяйничали там так же хищнически, как на Сеохобе.
- Все кругом скоро манза совсем кончай, - сказал Дерсу. - Моя думай, еще
десять лет - олень, соболь, белка пропади есть.
Со словами Дерсу нельзя было не согласиться. У себя на родине китайцы
уничтожили все живое. У них в стране остались только вороны, собаки и крысы.
Даже в море, вблизи берегов, они уничтожили всех трепангов, крабов,
моллюсков и всю морскую капусту. Богатый зверем и лесами Приамурский край
ожидает та же участь, если своевременно не будут приняты меры к борьбе с
хищничеством китайцев.
Около моря, в полукилометре от озера, есть еще одна небольшая лудева. Она
длиной 3 километра и имеет 7 ям.
В озеро Долгое с севера впадает маленькая безымянная речка, протекающая
по болотистой долине. Здесь тропа становится весьма мокрой и вязкой. Местами
при ходьбе ощущается колебание почвы. Вероятно, в дождливое время года путь
этот труднопроходим.
После перевала (высотой 150 метров) тропа придерживается левого берега
маленькой речонки, впадающей в реку Тхеибе. Эта последняя длиной 5
километров и не менее болотиста, чем река Безымянная. Положение этих двух
долин, параллельных берегу моря, определяет направление невысокого
прибрежного горного хребта, отмытого вдоль оси своего простирания и
состоящего из кварцитов и еще из какой-то кремнистой породы.
Глава 24
ВСТРЕЧА С ХУНХУЗАМИ
Следы. - Хунхузы. - Дерсу на разведках. - Перестрелка. - Чжан Бао. - Река
Дунгоу. - Гора Хунтами. - Река Мулумбе. - Озеро Благодати. - Река Каимбе. -
Грибная фанза. - "Каменная кожа". - Путь на реку Санхобе. - Отъезд Н. А.
Пальчевского и А. И. Мерзлякова.

Днем на тропе Дерсу нашел человеческие следы. Он стал внимательно их
изучать. Один раз он поднял окурок папиросы и кусок синей дабы. По его
мнению, здесь проходили два человека. Это не были рабочие-манзы, а какие-то
праздные люди, потому что трудящийся человек не бросит новую дабу только
потому, что она запачкана; он и старую тряпку будет носить до тех пор, пока
она совсем не истреплется.
Затем, рабочие курят трубки, а папиросы для них слишком дороги. Продолжая
свои наблюдения, он нашел место, где прошедшие два человека отдыхали, причем
один из них переобувался; брошенная ружейная гильза указала на то, что
китайцы были вооружены винтовками.
Чем дальше мы шли, тем разнообразнее были находки. Вдруг Дерсу
остановился.
- Еще два люди ходили, - сказал он. - Теперь четыре стало. Моя думай, это
худые люди.
Мы посоветовались и решили оставить тропу и пойти целиной. Взобравшись на
первую попавшуюся сопку, мы стали осматриваться. Впереди, километрах в
четырех от нас, виднелся залив Пластун; влево - высокий горный хребет, за
которым, вероятно, должна быть река Синанца; сзади - озеро Долгое, справа -
цепь размытых холмов, за ними - море. Не заметив ничего подозрительного, я
хотел было опять вернуться на тропу, но гольд посоветовал спуститься к
ключику, текущему к северу, и дойти по нему до реки Тхетибе.
Через час пути мы дошли до опушки леса. Здесь Дерсу велел нам ожидать его
возвращения, а сам пошел на разведки.
Тхетибе представляет собой небольшую горную речку, протекающую по широкой
и заболоченной долинке, поросшей ивой, ольхой и белой березой.
Приближались сумерки. Болото приняло одну общую желто-бурую окраску и
имело теперь безжизненный и пустынный вид. Горы спускались в синюю дымку
вечернего тумана и казались хмурыми. По мере того как становилось темнее,
ярче разгоралось на небе зарево лесного пожара. Прошел час, другой, а Дерсу
не возвращался. Я начал беспокоиться.
Вдруг где-то далеко послышался крик, затем раздались четыре выстрела,
опять крик и еще один выстрел. Я хотел бежать было туда, но вспомнил, что
таким образом мы потеряем друг друга.
Минут через двадцать гольд возвратился. Вид его был крайне встревоженный.
Насколько возможно, он спешно рассказал, что с ним случилось. Идя по следам
четырех человек, он дошел до залива Пластун и здесь увидел палатку. В ней
было около двадцати вооруженных китайцев.
Убедившись, что это хунхузы, он пополз по кустам обратно, но в это время
его учуяла собака и подняла лай. Три китайца схватили ружья и бросились за
ним в погоню. Убегая, Дерсу попал в зыбучее болото. Хунхузы закричали, чтобы
он остановился, и затем стали стрелять. Выйдя на сухое место, Дерсу
прицелился с колена в одного из разбойников и выстрелил. Он хорошо видел,
что китаец упал. Двое других остались около раненого, а он побежал дальше.
Чтобы сбить хунхузов с толку, Дерсу на глазах у них нарочно направился в
сторону, противоположную той, где мы притаились, а затем кружным путем
вернулся обратно.
- Моя рубашка хунхузы дырку делай, - сказал Дерсу и показал свою куртку,
простреленную пулей - Надо наша скоро ходи, - закончил он свой рассказ и
стал надевать котомку.
Мы тихонько двинулись вперед, стараясь не шуметь. Гольд повел нас осыпями
по сухому ложу речки и избегая тропинок. Часов в девять вечера мы достигли
реки Иодзыхе, но не пошли в фанзы, а остались ночевать под открытым небом.
Ночью я сильно зяб, кутался в палатку, но сырость проникала всюду. Никто не
смыкал глаз. С нетерпением мы ждали рассвета, но время, как назло, тянулось
бесконечно долго.
Как только стало светать, мы тотчас тронулись дальше. Надо было как можно
скорее соединиться с Г. И. Гранатманом и А. И. Мерзляковым. Дерсу полагал,
что будет лучше, если мы оставим тропу и пойдем горами. Так и сделали.
Перейдя вброд реку, мы вышли на тропинку и только собирались юркнуть в
траву, как навстречу нам из кустов вышел таз с винтовкой в руках. Сначала он
испугался и изрядно, в свою очередь, напугал нас, но, увидев стрелков и
казаков, полез за пазуху и подал пакет. Это было письмо от Н. А.
Пальчевского. Последний извещал меня, что с реки Санхобе в поисках хунхузов
выступил отряд охотников под начальством своего предводителя Чжан Бао. Пока
я читал письмо, Дерсу расспрашивал таза, а таз в свою очередь расспрашивал
его. Выяснилось, что Чжан Бао со своими тридцатью охотниками ночевал
недалеко от нас и теперь, вероятно, подходил уже к реке Иодзыхе.
Действительно, минут через двадцать мы с ним встретились.
Чжан Бао был мужчина высокого роста, лет сорока пяти. Одет он был в
обыкновенную китайскую синюю одежду, только несколько опрятнее, чем у
простых рабочих манз. На подвижном лице его лежала печать перенесенных
лишений. Он носил черные усы, по китайскому обычаю опущенные книзу, в
которых уже кое-где пробивалась седина. В черных глазах этого человека
сквозил ум, на губах постоянно играла улыбка, и в то же время лицо его
никогда не теряло серьезности. Прежде чем что-нибудь сказать, он всегда
обдумывал свой ответ и говорил тихо, не торопясь. Мне не приходилось
встречать человека, в котором так совмещались бы серьезность, добродушие,
энергия, рассудительность, настойчивость и таланты дипломата. В личности
Чжан Бао, в его жестах, во всей его фигуре, в манере держать себя было
что-то интеллигентное. Его ум, самолюбие и умение подчинить себе толпу
говорили за то, что это не был простой манза. По всей вероятности, это был
один из политических преступников, бежавших из Китая.
Дружина, которой командовал Чжан Бао, состояла из китайцев и тазов. Все
это были молодые люди, крепкие, сильные, хорошо вооруженные. Я сразу
заметил, что в его отряде была крепкая дисциплина. Все распоряжения его
исполнялись быстро, и не было случая, чтобы он свои приказания повторял
дважды.
Во всем районе, от Кусуна до залива Ольги, Чжан Бао считался самой
авторитетной личностью. Китайцы и тазы обращались к нему за советами, и,
если где-нибудь надо было примирить двух непримиримых врагов, китайцы
опять-таки обращались к Чжан Бао. Он часто заступался за обиженных, и на
этой почве у него было много врагов. Особенную ненависть он питал к хунхузам
и своими преследованиями навел на них такой страх, что далее реки Иодзыхе
они заходить не решались.
Шайка, на которую мы наткнулись, приехала в залив Пластун на лодках с
намерением заняться грабежом шаланд, заходящих сюда во время непогоды.
Чжан Бао приветствовал меня вежливо, но с достоинством. Узнав, что Дерсу
ночью подвергся нападению хунхузов, он стал подробно его расспрашивать, где
это случилось, и при этом палочкой чертил план на песке.
Собрав сведения, он сказал, что ему нужно торопиться и что он вернется на
реку Санхобе дня через два или три. Затем он простился со мной и пошел с
охотниками далее.
Теперь уже нам нечего было скрываться от китайцев, поэтому мы отправились
в первую попавшуюся фанзу и легли спать. В полдень мы встали, напились чаю и
затем пошли вверх по долине реки Дунгоу, что по-китайски означает Восточная
падь.
Горы на левой стороне ее крутые, на правой - пологие и состоят из
полевошпатового порфира. Около устья, у подножия речных террас, можно
наблюдать выходы мелкозернистого гранита, который в обнажениях превращался
в дресвяник. Тропа идет сначала с правой стороны реки, потом около скалы
Янтун-Лаза переходит на левый берег и отсюда взбирается на перевал высотой в
160 метров.
Растительность в долине реки Дунгоу довольно скудная. Редколесье из дуба
и черной березы, лиственницы и липы дровяного и поделочного характера нельзя
назвать лесом. Молодняка нигде нет, он систематически два раза в год
уничтожается палами. Склоны гор, обращенные к югу, поросли кустарниками,
главным образом таволгой, калиной и леспедецей. Все остальное пространство -
луговое и заболоченное. Ширина реки - 4 - 6 метров; она порожиста и
мелководна. Некоторые пороги очень красивы и имеют вид небольших водопадов.
Во вторую половину дня нам удалось пройти только до перевала. Заметив,
что вода в речке начинает иссякать, мы отошли немного в сторону и стали
биваком недалеко от водораздела. Весело затрещали сухие дрова в костре. Мы
грелись около огня и делились впечатлениями предыдущей ночи.
Я заметил, что Дерсу что-то собирается меня спросить, но, видимо,
стесняется. Я помог ему высказаться.
- Моя слыхал, русские хунхузы тоже есть. Правда это али нет? - спросил
он, конфузясь.
- Правда, - отвечал я. - Только русские хунхузы ходят по одному, по два
человека и никогда не собираются такими большими шайками, как китайские.
Русское правительство не допускает до этого.
Я думал, что мое объяснение удовлетворило гольда, однако я заметил, что
мысли его были направлены в другую сторону.
- Как это? - рассуждал он вслух. - Царь есть, много всяких капитанов
есть, и хунхузы есть. У китайцев тоже так: царь есть, и хунхузы есть. Как
наша живи? Царя нету, капитанов нету и хунхузов нету.
Сначала мне показалось странным сопоставление - царь и хунхузы, но,
вникнув в смысл его слов, я понял ход его мысли. Раз происходит сортировка
людей по сословиям, то должны быть богатые и бедные, праздные и трудящиеся.
Раз их сортируют на честных и бесчестных, то преступный элемент отделяется,
ассоциируется и образует нечто вроде особой касты, по-китайски именуемой
хунхузами.
Недолго длилась наша беседа. Утренний отдых в фанзе был недостаточен.
Организм требовал еще сна. Положив в огонь старых дров, чтобы они дольше
горели, мы легли на траву и крепко заснули.
Когда на другой день я поднялся, солнце было уже высоко. Напившись чаю,
мы взяли свои котомки и пошли к перевалу. Здесь тропа долгое время идет по
хребту, огибая его вершины то с одной, то с другой стороны. Поэтому кажется,
что она то подымается, то опускается и как будто пересекает несколько горных
отрогов.
Поднявшись на перевал (240 метров), я увидел довольно интересную картину.
Слева от нас высилась высокая гора Хунтами(142), имеющая вид усеченного
конуса. Она входит в хребет, отделяющий бассейн реки Санхобе от реки Иодзыхе.
Со стороны моря Хунтами кажется двугорбой. Вероятно, вследствие этого на
морских картах она и названа Верблюдом.
К востоку от нас высились горы, поросшие редким лесом, а впереди
расстилалась большая болотистая низина, покрытая изжелта-бурой травой.
С перевала тропа шла вниз по маленькому ключику и скоро пересекла
небольшую горную речку Мулумбе (по-орочски - Мули), впадающую в озеро
Хунтами. Китайцы название это толкуют по-своему и производят его от слов
"му-лу", что значит - самка изюбра.
Несомненно, и тут мы имеем дело со старой лагуной, процесс осыхания
которой далеко еще не закончен. Всему виной торфяники, прикрывшие ее сверху
и образовавшие болото. Около моря сохранилась еще открытая вода. Это озеро
Благодати (44°47" северной широты и 136°24"20" восточной долготы от
Гринвича). Вероятно, тут было самое глубокое место бухты.
Мелкие ручьи, сбегающие с гор, текут по узким оврагам и питают болото
водой. Между ними образовались небольшие релки, покрытые ольхой, березой,
липой, а где посуше - дубовым редколесьем. Тропа идет через эти овраги, но
затем круто поворачивает к болоту. Расстояние от Мулумбе до реки Каимбе не
более 6 километров, но на этот переход мы употребили почти целый день -
болото оказалось зыбучим. Мы пробовали было идти стороной около тропы, но
это оказалось еще хуже. Наконец перед сумерками болото было пройдено.
Впереди, около реки Каимбе, виднелась какая-то фанза; к ней мы направили
свои стопы.
Река Каимбе (по-орочски - Кая) на картах значится Каембэ. Она такой асе
величины, как река Мулумбе, только впадает непосредственно в море. С левой
стороны ее тянется длинная и высокая терраса, уже разрушенная временем.
Терраса эта является древним берегом лагуны и имеет наклон к озеру и
обрывистые края к морю.
В фанзе жили два китайца. Ни огородов, ни пашен вокруг нее не было видно.
Однако зоркий глаз Дерсу усмотрел поперечную пилу, топоры с длинными
ручками, кузовни, плетенные из лыка, и длинные каны, не соответствующие
числу обитателей фанзы. Оказалось, что китайцы занимаются сбором древесных
грибов и лишайников с камней. Первые относятся к семейству дрожалковых
грибов (Tremellinaceae) и собираются исключительно с дуба. Они своеобразно
ароматны и содержат в себе много воды (98 процентов). Для культуры их
китайцы валят на землю множество дубовых деревьев. Когда дуб начинает гнить,
на нем появляются грибы (Tremella lutescens), по внешнему виду похожие на
белые кораллы. Китайцы их называют "му-эр". Их собирают и сушат сначала на
солнце, а потом в фанзе на сильно нагретых канах.
Лишайники (Parmelia centrifuga) темно-оливково-зеленые (называемые
"шихуй-пи", то есть "каменная кожа") в сухом состоянии становятся черными.
Их собирают с известковых и сланцевых скал и отправляют во Владивосток в
плетеных корзинах как гастрономическое лакомство.
Нельзя не удивляться предприимчивости китайцев. Одни из них охотятся за
оленями, другие ищут женьшень, третьи соболюют, четвертые заняты добычей
кабарожьего мускуса, там видишь капустоловов, в другом месте ловят крабов
или трепангов, там сеют мак и добывают опий и т. д. Что ни фанза, то новый
промысел: ловля жемчуга, добыча какого-то растительного масла, ханшина,
корней острогала, да всего и не перечтешь. Всюду они умеют находить
источники обогащения. Вопрос труда отходит у них на второй план, лишь бы
источник этот был неиссякаемый.
Мы так устали за день, что не пошли дальше и остались здесь ночевать.
Внутри фанзы было чисто, опрятно. Гостеприимные китайцы уступили нам свои
места на канах и вообще старались всячески услужить. На улице было темно и
холодно; со стороны моря доносился шум прибоя, а в фанзе было уютно и
тепло...
Вечером манзы угостили нас "каменной кожей". Темно-бурые слизлые
лишайники были безвкусны, хрустели на зубах, как вязига, и могли
удовлетворить разве гастрономический вкус китайцев.
По их словам, до Санхобе оставался только один переход. Желая дойти туда
засветло, мы выступили на другой день очень рано.
От грибной фанзы тропа идет горами вдоль берега моря и в пути пересекает
пять горных отрогов, слагающихся из кварцевого порфира и поросших
редколесьем из дуба, липы и черной березы.
Эта тропа считается тяжелой как для лошадей, так и для пешеходов. По
пятому, последнему распадку она поворачивает на запад и идет вверх до
перевала, высота которого равна 350 метрам. Подъем со стороны моря крутой, а
спуск к реке Санхобе пологий.
За перевалом картина меняется. Вместо порфиров появляются граниты и на
смену лиственному редколесью выступает хвойно-смешанный лес отличного
качества. Маленькая речка, по которой проложена тропа, привела нас на реку
Сяненгоу(143), впадающую в Санхобе недалеко от моря. Когда-то здесь была
лесная концессия Гляссера и Храманского.
Предприятие это, как и все скороспелые русские предприятия, обречено было
на гибель. Срублено деревьев было много, а вывезено мало. Большинство их
брошено в тайге; зато какой горючий материал для лесных пожаров остался на
месте!
Китайцы в рыбной фанзе сказали правду. Только к вечеру мы дошли до реки
Санхобе. Тропа привела нас прямо к небольшому поселку. В одной фанзе горел
огонь. Сквозь тонкую бумагу в окне я услышал голос Н. А. Пальчевского и
увидел его профиль. В такой поздний час он меня не ожидал. Г. И. Гранатман и
А. И. Мерзляков находились в соседней фанзе. Узнав о нашем приходе, они
тотчас прибежали. Начались обоюдные расспросы. Я рассказывал им, что
случилось с нами в дороге, а они мне говорили о том, как работали на
Санхобе.
Как ни интересен был наш разговор, но усталость взяла свое. Н. А.
Пальчевский заметил это и стал устраивать мне постель. Я лег на кан и тотчас
уснул.
Весь следующий день мы провели в беседе. Река Санхобе являлась крайним
пунктом нашего путешествия по берегу моря. Отсюда нам надо было идти к
Сихотэ-Алиню и далее на Иман. На совете решено было остаться на Санхобе
столько времени, сколько потребуется для того, чтобы подкрепить силы и
снарядиться для зимнего похода.
Ввиду приближения зимнего времени довольствие лошадей сделалось весьма
затруднительным. Поэтому я распорядился всех коней с А. И. Мерзляковым и с
частью команды отправить назад к заливу Ольги. Вследствие полного замирания
растительности Н. А. Пальчевский тоже пожелал возвратиться во Владивосток.
Для этого он решил воспользоваться шхуной Гляссера, которая должна была уйти
через двое суток.
Таким образом, для зимнего похода через Сихотэ-Алинь оставались только я,
Г. И. Гранатман, Дерсу, двое казаков (Мурзин и Кожевников) и стрелок
Бочкарев.
Двадцать пятого сентября мы расстались с Н.А.Пальчевским и А.И.Мерзляковым.
Глава 25
Пожар в лесу
Бухта Терней. - Птицы на берегу моря. - Население реки Санхобе. - Река
Сица. - Сихотэ-Алинь. - Да-Лазагоу. - Изучение следов. - Заноза. - Нарыв на
подошве. - Лесной пожар. - Операция. - Возвращение. - Драмы на берегу моря.
Двадцать седьмое число было посвящено осмотру бухты Терней (мыс Страшный,
45° северной широты и 136°44"30" восточной долготы от Гринвича), открытой
Лаперузом 23 июня 1767 года и окрещенной тогда этим именем. Здесь тоже ясно
видно, что раньше бухта Терней гораздо глубже вдавалась в материк;
значительная глубина реки около устья, обширный залив, отходящий от нее в
сторону, и наконец два озера среди болот указывают, где ранее были глубокие
места бухты. Самое море потрудилось над тем, чтобы оттеснить себя от суши.
Коса, наметанная морским прибоем, протянувшаяся от одного мыса к другому,
превратила залив в лагуну. Потом здесь образовались дюны; они увеличивались
в размерах и погребли под собой прибрежные утесы.
Около таких лагун всегда держится много птиц. Одни из них были на берегу
моря, другие предпочитали держаться в заводях реки. Среди первых я заметил
тихоокеанских чернозобиков. Судя по времени, это были, вероятно, отсталые
птицы.
Тут же летали и чайки. Они часто садились на воду и вновь взлетали на
воздух.
В глубоких заводях можно было заметить больших бакланов. Они то и дело
ныряли в воду и никак не могли наполнить свое прожорливое брюхо.
Растительность в нижней части долины Санхобе чахлая и низкорослая. С
правой стороны по болотам растет небольшими группами сибирская лиственница
(Larix sibirica). По-видимому, Санхобе является северной границей акации
Маака (Cladrastis amurensis), по крайней мере тут она встречается уже как
редкость.
Население Санхобе смешанное и состоит из китайцев и тазов. Первые живут
ближе к морю, вторые дальше - в горах.
Китайских фанз тридцать восемь; в них насчитывается 233 человека. Тазовых
фанз четырнадцать; в них живут 72 мужчины, 54 женщины и 89 детей обоего
пола.
Положение местных тазов весьма тяжелое Они имеют совершенно забитый и
угнетенный вид. Я стал было их расспрашивать, но они испугались чего-то,
пошептались между собой и под каким-то предлогом удалились. Очевидно, они
боялись китайцев. Если кто-либо из них посмеет жаловаться русским властям
или расскажет о том, что происходит в долине Санхобе, того ждет ужасное
наказание: утопят в реке или закопают живым в землю.
Санхобейские тазы почти ничем не отличаются от тазов на реке Тадушу. Они
так же одеты, говорят по-китайски и занимаются хлебопашеством. Но около
каждой фанзы есть амбар на сваях, где хранится разный скарб. Этот амбар
является типичной тазовской постройкой. Кроме того, я заметил у стариков
особые кривые ножи, которыми они владеют весьма искусно и которые заменяют
им и шило, и буравчик, и долото, и наструг.
По рассказам тазов, лет тридцать тому назад на реке Санхобе
свирепствовала оспа. Не было ни одной фанзы, которую не посетила бы эта
страшная болезнь. Китайцы боялись хоронить умерших и сжигали их на кострах,
выволакивая трупы из фанз крючьями. Были случаи, когда вместе с мертвыми
сжигались и больные, впавшие в бессознательное состояние.
В этот день вечером возвратился Чжан Бао. Он сообщил нам, что не застал
хунхузов в заливе Пластун. После перестрелки с Дерсу они ушли на шаланде в
море, направляясь, по-видимому, на юг.
Следующие три дня, 28 - 30 сентября, я просидел дома, вычерчивал
маршруты, делал записи в путевых дневниках и писал письма. Казаки убили
изюбра и сушили мясо, а Бочкарев готовил зимнюю обувь. Я не хотел отрывать
их от дела и не брал с собой в экскурсию по окрестностям.
Река Санхобе (на картах - Саченбея и по-удэгейски Санкэ) состоит из двух
рек одинаковой величины - Сицы (по-китайски - Западный приток) и Дунцы
(Восточный приток) Путь мой на Иман, на основании расспросных сведений, был
намечен по реке Дунце. Поэтому я решил теперь, пока есть время, осмотреть
реку Сицу. На эту работу у меня ушло ровно семь суток.
Первого октября я вместе с Дерсу с котомками за плечами выступил из своей
"штаб-квартиры".
Слияние Сицы и Дунцы происходит в 10 километрах от моря. Здесь долина
Санхобе разделяется на две части, из которых одна идет на север (Дунца), а
другая - на запад (Сица).
Вид в долину Сицы со стороны моря очень красив. Высокие горы с острыми и
причудливыми вершинами кажутся величественными. Я несколько раз видел их
впоследствии, и всегда они производили на меня впечатление какой-то
особенной дикой красоты.
На половине пути от моря, на месте слияния Сицы и Дунцы, с левой стороны
есть скала Да-Лаза. Рассказывают, что однажды какой-то старик китаец нашел
около нее женьшень крупных размеров. Когда корень принесли в фанзу,
сделалось землетрясение, и все люди слышали, как ночью скала Да-Лаза
стонала. По словам китайцев, река Санхобе на побережье моря является
северной границей, до которой произрастает женьшень. Дальше на север никто
его не встречал.
Река Сица течет в направлении к юго-западу. Свое начало она берет с
Сихотэ-Алиня (перевала на реку Иман) и принимает в себя только два притока.
Один из них Нанца(144), длиной в 20 километров, находится с правой стороны с
перевалом на Иодзыхе. От истоков Нанца сперва течет к северу, потом к
северо-востоку и затем к северо-западу. В общем, если смотреть вверх по
долине, в сумме действительно получается направление южное.
Долина Сицы покрыта отличным хвойно-смешанньгм лесом. Особенности этой
долины заключаются в мощных террасах. В обнажениях видно, что террасы эти
наносного образования и состоят из глины, ила и угловатых камней величиной с
конскую голову. Было время, когда какие-то силы создали эти террасы. Затем
вдруг наступил покой. Террасы стали зарастать лесом, которому теперь
насчитывается более двухсот лет.
Нижняя часть долины Сицы представляется в виде больших котловин,
обставленных высокими горами. Здесь растут великолепные леса, среди которых
много кедра. Около реки лес вырублен концессионером Хроманским, но вывезена
только четвертая его часть. Все остальное брошено на месте. При падении
своем лесные великаны поломали множество других деревьев, которые не
предполагались к вырубке. В общем, здесь больше испорченного сухого леса,
чем живого. По такому лесу идти очень трудно. Один раз мы пробовали было
свернуть с тропы в сторону и через несколько шагов попали в такой бурелом,
что еле-еле выбрались обратно. Площадь этого вырубленного леса занимает
пространство около 15 квадратных километров. Тропа проходит почти посредине
леса. Для того чтобы проложить ее, вероятно, понадобилось употребить немало
усилий и испортить много пил и топоров.
На следующий день мы пошли вверх по реке Сице. Чем дальше, тем тайга
становилась глуше. Разрушающая рука лесопромышленника еще не коснулась этого
девственного леса. Кроме кедра, тополя, ели, пробкового дерева, пихты и
ореха, тут росли: китайский ясень (Fraxinus phynchophyla Hance) - красивое
дерево с серой корой и с овальными остроконечными листьями; дейция
мелкоцветная (Deutzia parviflora В.) - небольшое деревце с мелкими черными
ягодами; корзиночная ива (Salix vimmalis L.) - весьма распространенная по
всему Уссурийскому краю и растущая обыкновенно по галечниковьм отмелям
вблизи рек. Растительное сообщество по берегам протоков состояло из
кустарниковой ольхи (Alnus fruticosa Rupr.) с резкими жилками на крупных
листьях; перистого боярышника (Crataegus pinnatifida Bge.), который имеет
серую кору, клиновидные листья и редкие шипы; рябины бузинолистной (Sorbus
sambucifolia Trautv.) с темно-зелеными листьями и с крупными ярко-красными
плодами; жимолости съедобной (Lonicera edulis Turcz.), ее легко узнать по
бурой коре, мелкой листве и удлиненным ягодам темно-синего цвета с матовым
налетом, и наконец даурского луносемянника (Menispermum dauricum DC.),
вьющегося около других кустарников.
По мере того как исчезали следы человеческие, встречалось все более и
более следов звериных. Тигр, рысь, медведь, росомаха, изюбр, олень, козуля и
кабан - постоянные обитатели здешней тайги.
Река Сица быстрая и порожистая. Пороги ее не похожи на пороги других рек
Уссурийского края. Это скорее шумные и пенистые каскады. В среднем течении
река шириной около 10 метров и имеет быстроту течения 8 километров в час в
малую воду. Истоки ее представляются в виде одного большого ручья,
принимающего в себя множество мелких ручьев, стекающих с гор по коротким
распадкам.
Поднявшись на Сихотэ-Алинь, я увидел, как и надо было ожидать, пологий
склон к западу и обрывистый - к востоку. Такая же резкая разница наблюдается
в растительности. С западной стороны растет хвойный лес, а с восточной -
смешанный, который низке по реке очень скоро сменяется лиственным.
За водоразделом мы нашли ручей, который привел нас к реке Дананце,
впадающей в Кулумбе (верхний приток Имана). Пройдя по ней километров десять,
мы повернули на восток и снова взобрались на Сихотэ-Алинь, а затем
спустились к реке Да-Лазагоу (приток Сицы). Название это китайское и в
переводе означает Падь больших скал.
В геологическом отношении долина Да-Лазагоу денудационная. Если идти от
истоков к устью, горные породы располагаются в следующем порядке: глинистые
сланцы, окрашенные окисью бурого железняка, затем серые граниты и кварцевый
порфир. По среднему течению - диабазовый афанит с неправильным глыбовым
распадением и осыпи из туфовидного кварцепорфира. Пороги на реке Сице
состоят: верхний из песчаниковистого сланца и нижний - из микропегматита
(гранофира) с метаморфозом желтого и ржавого цвета.
Дерсу шел молча и смотрел на все равнодушно. Я восторгался пейзажами, а
он рассматривал сломанный сучок на высоте кисти руки человека, и по тому,
куда прутик был нагнут, он знал о направлении, в котором шел человек. По
свежести излома он определял время, когда это произошло, угадывал обувь и т.
д. Каждый раз, когда я не понимал чего-нибудь или высказывал сомнение, он
говорил мне:
- Как тебе, столько года в сопках ходи, понимай нету? То, что для меня
было непонятно, ему казалось простым и ясным. Иногда он замечал следы там,
где при всем желании что-либо усмотреть я ничего не видел. А он видел, что
прошла старая матка изюбра и годовалый теленок. Они щипали листву
таволожника, потом стремительно убежали, испугавшись чего-то.
Все это делалось не ради рисовки: мы слишком хорошо знали друг друга.
Делалось это просто по вкоренившейся многолетней привычке не пропускать
никакой мелочи и ко всему относиться внимательно. Если бы он не занимался
изучением следов с детства, то умер бы с голода. Когда я пропускал
какой-нибудь ясный след, Дерсу подсмеивался надо мной, покачивал головой и
говорил:
- Гм! Все равно мальчик. Так ходи, головой качай. Глаза есть, посмотри не
могу, понимай нету. Верно - это люди в городе живи. Олень искай не надо;
кушай хочу - купи. Один сопка живи не могу - скоро пропади.
Да, он был прав. Тысячи опасностей ожидают одинокого путешественника в
тайге, и только тот, кто умеет разбираться в следах, может рассчитывать на
благополучное окончание маршрута.
Во время пути я наступил на колючее дерево. Острый шип проколол обувь и
вонзился в ногу. Я быстро разулся и вытащил занозу, но, должно быть, не всю.
Вероятно, кончик ее остался в ране, потому что на другой день ногу стало
ломить. Я попросил Дерсу еще раз осмотреть рану, но она уже успела запухнуть
по краям. Этот день я шел, зато ночью нога сильно болела. До самого рассвета
я не мог сомкнуть глаз. Наутро стало ясно, что на ноге у меня образовался
большой нарыв.
Недостаток взятого с собой продовольствия принуждал идти вперед.
Мы уже и так сидели без хлеба и кормились только тем, что добывали
охотой. На биваке были и перевязочные материалы и медикаменты. В тайте могло
застать ненастье, и не известно, сколько времени я провалялся бы без
движения. Поэтому, как ни больно было, но я решил идти дальше. Я твердо
ступал только на одну правую ногу, а левую волочил за собой. Дерсу взял мои
котомку и ружье. При спусках около оврагов он поддерживал меня и всячески
старался облегчить мои страдания. С большим трудом мы прошли в этот день
только 8 километров, а до бивака осталось еще 24 километра.
Ночью ногу страшно ломило. Опухоль распространилась по всей ступне.
Удастся ли мне дотащиться хотя бы до первой тазовской фанзы? Эта мысль,
видимо, беспокоила и Дерсу. Он часто поглядывал на небо. Я думал, что он
смотрит, не будет ли дождя, но у него были опасения другого рода. По небу
тянулась какая-то мгла: она сгущалась все больше и больше. Месяц только что
зарождался, но лик его не был светлым, как всегда, а казался красноватым и
тусклым. Порой его совсем не было видно. Наконец из-за гор показалось
зарево.
- Шибко большой дым, - сказал мой спутник.
Чуть свет мы были уже на ногах. Все равно спать я не мог, и, пока была
хоть малейшая возможность, надо было идти. Я никогда не забуду этого дня. Я
шел и через каждые сто шагов садился на землю. Чтобы обувь не давила ногу, я
распорол ее.
Скоро мы дошли до того места, где Да-Лазагоу впадает в Сицу. Теперь мы
вошли в лес, заваленный буреломом. Кругом все было окутано дымом. В
пятидесяти шагах нельзя было рассмотреть деревьев.
- Капитан! Надо торопиться, - говорил Дерсу. - Моя мало-мало боится.
Трава гори нету, лес - гори!
Последние усилия собрал я и потащился дальше. Где был хоть маленький
подъем, я полз на коленях. Каждый корень, еловая шишка, маленький камешек,
прутик, попавший под больную ногу, заставлял меня вскрикивать и ложиться на
землю.
В дыму идти становилось все труднее и труднее. Начинало першить в горле.
Стало ясно, что мы не успеем пройти буреломный лес, который, будучи высушен
солнцем и ветром, представлял теперь огромный костер.
Известно, что когда разгорается сильное пламя, то образуется вихрь.
Шум этого вихря уловило привычное ухо гольда. Надо было перейти на другую
сторону реки. Это было единственное спасение. Но для того чтобы перейти
Да-Лазагоу, надо было крепко держаться на ногах. Для меня это было теперь
совершенно немыслимо. Что делать? Вдруг Дерсу, не говоря ни слова, схватил
меня на руки и быстро перенес через реку. Тут была широкая полоса гальки. Он
опустил меня на землю, как только вышел из воды, и тотчас побежал обратно за
ружьями. В это время нанесло дым, и ничего не стало видно. Когда я очнулся,
рядом со мной на камнях лежал Дерсу. Мы оба были покрыты мокрой палаткой.
Сверху сыпались искры. Густой едкий дым не позволял дышать.
Первый раз в жизни я видел такой страшный лесной пожар. Огромные кедры,
охваченные пламенем, пылали, точно факелы. Внизу, около земли, было море
огня. Тут все горело: сухая трава, опавшая листва и валежник; слышно было,
как лопались от жара и стонали живые деревья. Желтый дым большими клубами
быстро вздымался кверху. По земле бежали огненные волны; языки пламени
вились вокруг пней и облизывали накалившиеся камни.
Вдруг ветер переменился, и дым отнесло в сторону. Дерсу поднялся и
растолкал меня. Я попробовал было еще идти по галечниковой отмели, но вскоре
убедился, что это свыше моих сил: я мог только лежать и стонать.
Так как при ходьбе я больше упирался на пятку, то сильно натрудил и ее.
Другая нога устала и тоже болела в колене. Убедившись, что дальше я идти не
могу, Дерсу поставил палатку, натаскал дров и сообщил мне, что пойдет к
китайцам за лошадью. Это был единственный способ выбраться из тайги. Дерсу
ушел, и я остался один.
За рекой все еще бушевало пламя. По небу вместе с дымом летели тучи искр.
Огонь шел все дальше и дальше. Одни деревья горели скорее, другие -
медленнее. Я видел, как через реку перебрел кабан, затем переплыл большой
полоз Шренка; как сумасшедшая, от одного дерева к другому носилась желна, и,
не умолкая, кричала кедровка. Я вторил ей своими стонами. Наконец стало
смеркаться.
Я понял, что сегодня Дерсу не придет. Больная нога сильно отекла. Я
разделся и ощупал нарыв. Он уже назрел, но огрубевшая от долгой ходьбы кожа
на подошве не прорывалась. Я вспомнил, что имею перочинный нож. Тогда я стал
точить его о камни. Подложив дров в костер, я выждал, когда они хорошо
разгорелись, и вскрыл нарыв. От боли у меня потемнело в глазах. Черная кровь
и гной густой массой хлынули из раны. С ужасными усилиями я пополз к воде,
оторвал рукав от рубашки и начал промывать рану. После этого я перевязал
ногу и вернулся к костру. Через час я почувствовал облегчение: боль в ноге
еще была, но уже не такая, как раньше.
В той стороне, куда пошел пожар, виднелось красное зарево. В лесу во
многих местах мерцали огни. Это догорал валежник. Я долго сидел в палатке и
поглаживал рукой больную ногу. Пламя костра согрело меня, и я погрузился в
сон. Когда я проснулся, то увидел около себя Дерсу и китайца. Я был покрыт
одеялом. На костре грелся чай; в стороне стояла оседланная лошадь. Боль в
ноге утихла, и опухоль начала спадать. Согрев воду, я еще раз промыл рану,
затем напился чаю, закусил китайским пресным хлебом и стал одеваться. Дерсу
и китаец помогли мне взобраться на коня, и мы тронулись в путь.
За ночь лесной пожар ушел далеко, но в воздухе все еще было дымно.
После полудня мы прибыли на Санхобе. Г. И. Гранатмана не было дома. Он
куда-то пошел на разведки и возвратился только через двое суток.
Пришлось мне сидеть на месте до тех пор, пока рана на ноге не зажила как
следует. Через три дня я уже мог ходить, а через неделю совсем оправился.
Чжан Бао несколько раз навещал меня. От него я узнал много интересного. Он
рассказал мне, как несколько лет тому назад вблизи бухты Терней разбился
пароход "Викинг"; узнал о том, как в 1905 году японцы убили его помощника Лю
Пула и как он отомстил им за это; рассказал он мне также о партии каторжан,
которые в 1906 году высадились на материке около мыса Олимпиада. Путь их по
берегу моря сопровождался грабежами и убийствами. Чжан Бао со своими
охотниками догнал их около озера Благодати и всех перебил... И много еще
чего я узнал от него. Все это были страшные, кровавые драмы.
Наблюдая за китайцами, я убедился, какой популярностью среди них
пользовался Чжан Бао. Слова его передавались из уст в уста. Все, что он
приказывал, исполнялось охотно и без проволочек. Многие приходили к нему за
советом, и, кажется, не было такого запутанного дела, которого он не мог бы
разобрать и найти виновных. Находились и недовольные. Часто это были люди с
преступным прошлым. Чжан Бао умел обуздывать их страсти.
Он постоянно посылал разведчиков то на реку Иодзыхе, то на берег моря, то
по тропе на север. Вечером он делал сводки этим разведкам и сообщал их мне
ежедневно. Чжан Бао вел большую корреспонденцию. Каждый почти день прибегал
к нему нарочный и приносил письма.
Все эти дни Дерсу пропадал где-то у тазов. Среди них он нашел старика,
который раньше жил на реке Улахе и которого он знал еще в молодые годы. Он
успел со всеми перезнакомиться и везде был желанным гостем.
Дня за два до моего отхода Чжан Бао пришел ко мне проститься. Неотложные
дела требовали его личного присутствия на реке Такеме. Он распорядился
назначить двух китайцев, которые должны были проводить меня до Сихотэ-Алиня,
возвратиться обратно другой дорогой и сообщить ему о том, что они в пути
увидят.
Пятнадцатого октября был последний день наших сборов. Из муки мы напекли
лепешек, насушили мяса. Предусмотрено было все, не забыта была даже сухая
трава для обуви.

Глава 26
ЗИМНИЙ ПОХОД
Выступление. - Отравление. - Противоядие. - Река Дунца. - Уборка. -
Уборка рыбы в истоках реки птицами и зверями. - Проклятое место. - Признаки
непогоды. - Пурга. - Перевал Терпения.
Шестнадцатого числа выступить не удалось. Задерживали проводники-китайцы.
Они явились на другой день около полудня. Тазы провожали нас от одной фанзы
до другой, прося зайти к ним хоть на минутку. По адресу Дерсу сыпались
приветствия, женщины и дети махали ему руками. Он отвечал им тем же. Так от
одной фанзы до другой, с постоянными задержками, мы дошли наконец до
последнего тазовского жилья, чему я, откровенно говоря, очень порадовался.
Дальше тропа перешла за реку и потянулась вдоль левого берега еще
километра два с половиной, а затем стала взбираться на перевал.
В нижнем течении река Дунца(145) течет в меридиональном направлении до тех
пор, пока не встретит реку Сицу. Тут она делает петлю и огибает небольшой
горный отрог, имеющий пологие склоны к реке Санхобе и крутые - к реке Дунце.
Через этот самый отрог нам и надлежало перейти.
Приближались сумерки. Поэтому мы встали биваком тотчас, как только
спустились к воде.
Днем мне недомогалось: сильно болел живот. Китаец-проводник предложил мне
лекарство, состоящее из смеси женьшеня, опиума, оленьих пантов и навара из
медвежьих костей. Полагая, что от опиума боли утихнут, я согласился выпить
несколько капель этого варева, но китаец стал убеждать меня выпить целую
ложку. Он говорил, что в смеси находится немного опиума, больше же других
снадобий. Быть может, дозу он мерил по себе; сам он привык к опиуму, а для
меня и малая доза была уже очень большой.
Действительно, вскоре после прие0ма лекарства боль в животе стала утихать,
но вместе с тем по всему телу разлилась какая-то слабость. Я лег у огня и
погрузился в тяжелый сон, похожий на обморок. Через полчаса я очнулся и
хотел подняться на ноги, но не мог, хотел шевельнуться - не мог, хотел
крикнуть - и тоже не мог. В странном состоянии я находился: я утратил все
чувства и ничего не видел, ничего не слышал, ничего не ощущал.
Нечеловеческие усилия я сделал над собой, поднял руку, дотронулся до своего
лица и испугался. Казалось, это были не мои руки, а чужие, точно не лицо я
трогал, а какую-то маску.
Ужас охватил меня. После страшной внутренней борьбы я рванулся, вскочил
на ноги и тотчас упал на землю. Началась сильная рвота. На мое счастье,
Дерсу еще не спал. Он принес мне воды. Я сделал несколько глотков и начал
приходить в себя. Голова так сильно кружилась, что я не мог сосредоточить
свое зрение ни на одном предмете: я понял, что я отравился. Несколько раз я
пил воду в большом количестве и несколько раз искусственно вызывал рвоту, и
это меня спасло. Так промаялся я до утра. Когда рассвело, Дерсу сбегал в
лес, принес какой-то травы, велел мне жевать ее и глотать сок.
Наконец понемногу я стал приходить в себя, головокружение и головная боль
исчезли, зато появились слабость и сильная жажда.
Растение это оказалось Polygonum amphibium L. Туземцы его принимают также
от дизентерии.
Санхобе протекает по типичной долине прорыва, местами расширяющейся,
местами суживающейся ровно настолько, чтобы пропустить одну реку. Наиболее
широкие места ее находятся там, где в нее впадают притоки. Из них самым
крупным будет река Фату, текущая с севера вдоль берега моря.
По реке Дунце растет такой же хороший лес, как и по реке Сице. С левой
стороны в горах преобладают лиственные породы, с правой - хвойные.
Тропа идет по левому берегу реки, то приближаясь к ней, то удаляясь
метров на двести. В одном месте река прижимается вплотную к горам, покрытым
осыпями, медленно сползающими книзу. Сверху сыплются мелкие камни. Слабый ум
китайского простонародья увидел в этом сверхъестественную силу. Они
поставили здесь кумирню богу Шань-синье, охраняющему горы. Сопровождающие
нас китайцы не преминули помолиться, нимало не стесняясь нашим присутствием.
Дальше тропа выходит на гарь, которая тянется до самой Фату. Затем опять
идут осыпи, а против них речные террасы, занимающие довольно большое
пространство с правой стороны реки.
Километров на семь ниже в Санхобе впадает небольшая речка, не имеющая
названия. По ней можно выйти к самым истокам Билембе, впадающей в море
севернее бухты Терней. Немного выше устья этой безымянной речки Дунца
принимает в себя еще один приток, который китайцы называют Сяоца. Тут тропы
разделились: одна пошла вверх по Дунце, а другая свернула влево.
Вследствие болезни я не мог идти скоро, часто останавливался, садился на
землю и отдыхал.
Дерсу и двое стрелков ходили осматривать реку Сяоцу. Истоки ее сходятся с
истоками горного ручья, впадающего в Сицу в среднем течении. Самый перевал
покрыт густым хвойным лесом. Как подъем, так равно и спуск с него средней
крутизны. Километрах в трех от Дунцы они нашли китайскую зверовую фанзу.
Хозяева ее находились в отсутствии.
К вечеру я почти оправился, но есть не мог - все еще мешала рвота.
Поэтому я решил пораньше лечь спать в надежде, что завтрашний день принесет
полное выздоровление.
Часов в двенадцать я проснулся. У огня сидел китаец-проводник и караулил
бивак. Ночь была тихая, лунная. Я посмотрел на небо, которое показалось мне
каким-то странным, приплюснутым, точно оно спустилось на землю. Вокруг луны
было матовое пятно и большой радужный венец. В таких же пятнах были и
звезды. "Наверно, к утру будет крепкий мороз", - подумал я, затем завернулся
в свое одеяло, прижался к спящему рядом со мной казаку и опять погрузился в
сон.
Утром меня разбудил дождь - мелкий и частый. Недомогание мое кончилось, и
я чувствовал себя совсем здоровым. Нимало не мешкая, мы собрали свои котомки
и снялись с бивака.
От устья Сяоцы долина Дунцы стала заметно суживаться. С обеих сторон
высились горы, покрытые осыпями. От них в долину выдвигается много утесов.
Пешеходная тропа лепится здесь по высокому карнизу, а конная несколько раз
переходит вброд реку. Миновав теснину, дороги сходятся снова. Немного дальше
река Дунца разделяется на две реки: долина одной из них идет прямо, а сама
Дунца поворачивает влево. В этом месте тропа наша опять разделилась. Одна
пошла по Дунце, а другая, по словам провожающих нас китайцев, - на реку Арму
(приток Имана).
После полудня дождь усилился, нам пришлось рано встать на бивак. До
вечера еще было много времени, и потому мы с Дерсу взяли свои винтовки и
пошли на разведки. Осенью, во время ненастья, лес имеет особенно унылый вид.
Голые стволы деревьев, окутанные холодным туманом, пожелтевшая трава,
опавшая на землю листва и дряблые потемневшие папоротники указывали, что
наступили уже сумерки года. Приближалась зима.
Вдруг какой-то странный шум послышался в стороне. Мы оставили тропу и
пошли к берегу реки. Интересная картина представилась нашим глазам. Река
была буквально запружена рыбой. Это была кета. Местами от дохлой рыбы
образовались целые завалы. Тысячи ее набились в заводи и протоки. Теперь она
имела отвратительный вид. Плавники ее были обтрепаны и все тело изранено.
Большая часть рыб была мертвой, но некоторые из них еще не утратили
способности двигаться. Они все еще стремились вверх против воды, точно
рассчитывали там найти избавление от своих страданий.
Для уборки рыбы природа позаботилась прислать санитаров в лице медведей,
кабанов, лисиц, барсуков, енотовидных собак, ворон сизоворонок, соек и т. д.
Дохлой кетой питались преимущественно птицы, четвероногие же старались
поймать живую рыбу. Вдоль реки они протоптали целые тропы. В одном месте мы
увидели медведя. Он сидел на галечниковой отмели и лапами старался схватить
рыбу.
Бурый медведь и родственный ему камчатский медведь отъедают у рыб головы,
а мясо бросают. Белогрудые же медведи, наоборот, едят мясо, а головы
оставляют.
В другом месте рыбой лакомились два кабана. Они отъедали у рыб только
хвосты. Пройдя еще немного, я увидел лисицу. Она выскочила из зарослей,
схватила одну из рыбин, но из предосторожности не стала ее есть на месте,
потащила в кусты.
Больше всего здесь было пернатых. Орлы сидели около воды и лениво, не
торопясь, точно сознавая свое превосходство, клевали то, что осталось от
медвежьей трапезы. Особенно же много было ворон. Своим черным оперением они
резко выделялись на светлой каменистой отмели. Вороны передвигались прыжками
и особое предпочтение оказывали той рыбе, которая стала уже разлагаться. По
кустам шныряли сойки, они ссорились со всеми птицами и пронзительно кричали.
Вода в протоках кое-где начала замерзать. Вмерзшая в лед рыба должна
остаться здесь на всю зиму. Весной, как только солнышко пригреет землю, она
вместе со льдом будет вынесена в море, и там уничтожением ее займутся уже
морские животные.
Какой круговорот! Как все это разумно! Ничего не пропадает! Даже в глухой
тайге есть кому, позаботиться над уборкой падали.
- Один люди другой люди кушай, - высказывал Дерсу вслух свои мысли. -
Чего-чего рыба кушай, потом кабан рыбу кушай, теперь надо наша кабана кушай.
Говоря это, он прицелился и выстрелил в одну из свиней. С ревом
подпрыгнуло раненное насмерть животное, кинулось было к лесу; но тут же
ткнулось мордой в землю и начало барахтаться. Испуганные выстрелом птицы с
криком поднялись на воздух и, в свою очередь, испугали рыбу, которая, как
сумасшедшая, взад и вперед начала носиться по протоке.
К сумеркам мы возвратились на бивак. Дождь перестал, и небо очистилось.
Взошла луна. На ней ясно и отчетливо видны были темные места и белые пятна.
Значит, воздух был чист и прозрачен.
Рано мы легли спать и на другой день рано и встали. Когда лучи солнца
позолотили вершины гор, мы успели уже отойти от бивака километра три или
четыре. Теперь река Дунца круто поворачивала на запад, но потом стала опять
склоняться к северу. Как раз на повороте, с левой стороны, в долину
вдвинулась высокая скала, увенченная причудливым острым гребнем.
Китайцы-проводники говорили, что здесь с людьми всегда происходит
несчастье: то кто-нибудь сломает ногу, то кто-нибудь умрет и т. д. В
подтверждение своих слов они указали на две могилы тех несчастливцев,
которых преследовал злой рок на этом месте. Однако с нами ничего не
случилось, и мы благополучно прошли мимо Проклятых скал.
Дальше мы вошли в зону густого хвойно-смешанного леса. Зимой колючки
чертова дерева (Eleuterococcus) становятся ломкими; хватая его рукой, сразу
набираешь много заноз. Скверно то, что занозы эти входят в кожу в
вертикальном направлении и при извлечении крошатся.
К полудню мы достигли маленькой зверовой фанзочки, расположенной у
слияния трех горных ручьев. По среднему лежал наш путь.
Вечером я измерил высоту места. Барометр показал 620 метров над уровнем
моря.
Все эти дни стояла хорошая и тихая погода. Было настолько тепло, что мы
шли в летних рубашках и только к вечеру одевались потеплее. Я восторгался
погодой, но Дерсу не соглашался со мной.
- Посмотри, капитан, - говорил он, - как птицы торопятся кушать. Его
хорошо понимай, будет худо.
Барометр стоял высоко. Я стал посмеиваться над гольдом, но он на это
только возразил:
- Птица сейчас понимай, моя понимай после.
От упомянутой фанзы до перевала через Сихотэ-Алинь будет километров
восемь. Хотя котомки и давали себя чувствовать, но тем не менее мы шли бодро
и редко делали привалы. Часам к четырем пополудни мы добрались до
Сихотэ-Алиня, оставалось только подняться на его гребень. Я хотел было идти
дальше, но Дерсу удержал меня за рукав.
- Погоди, капитан, - сказал он. - Моя думай, здесь надо ночевать.
- Почему? - спросил я его.
- Утром птицы торопились кушать, а сейчас, посмотри сам, ни одной нету.
Действительно, перед закатом солнца птицы всегда проявляют особую
живость, а теперь в лесу стояла мертвая тишина. Точно по приказу, они все
сразу куда-то спрятались.
Дерсу советовал крепче ставить палатки и, главное, приготовить как можно
больше дров не только на ночь, но и на весь завтрашний день. Я не стал с ним
больше спорить и пошел в лес за дровами. Часа через два начало смеркаться.
Стрелки натаскали много дров, казалось, больше чем нужно, но гольд не
унимался, и я слышал, как он говорил китайцам:
- Лоца(146) понимай нету, наша надо сам работай. Они вновь принялись за
дело. На помощь им я послал обоих казаков. И только когда на небе угасли
последние отблески вечерней зари, мы прекратили работу.
Взошла луна. Ясная ночь глядела с неба на землю. Свет месяца пробирался в
глубину темного леса и ложился по сухой траве длинными полосами. На земле,
на небе и всюду кругом было спокойно, и ничто не предвещало непогоды. Сидя
у огня, мы попивали горячий чай и подтрунивали над гольдом.
- На этот раз ты соврал, - говорили казаки.
Дерсу не ответил и молча продолжал укреплять свою палатку. Он забился под
скалу, с одной стороны приворотил большой пень и обложил его камнями, а дыры
между ними заткнул мхом. Сверху он еще натянул свою палатку, а впереди
разложил костер. Мне так показалось у него уютно, что я немедленно
перебрался к нему со своими вещами.
Время шло, а крутом было по-прежнему тихо. Я тоже начал думать, что Дерсу
ошибся, как вдруг около месяца появилось матовое пятно с радужной окраской
по наружному краю. Мало-помалу диск луны стал тускнеть, контуры его
сделались расплывчатыми, неясными. Матовое пятно расширялось и поглотило
наружное кольцо. Какая-то мгла быстро застилала небо, но откуда она взялась
и куда двигалась, этого сказать было нельзя.
Я полагал, что дело окончится небольшим дождем, и, убаюканный этой
мыслью, заснул. Сколько я спал, не помню. Проснулся я оттого, что кто-то
меня будил. Я открыл глаза, передо мной стоял Мурзин.
- Снег идет, - доложил он мне.
Я сбросил с себя одеяло. Кругом была темная ночь.
Луна совершенно исчезла. С неба сыпался мелкий снег. Огонь горел ярко и
освещал палатки, спящих людей и сложенные в стороне дрова. Я разбудил Дерсу.
Он испугался спросонья, посмотрел по сторонам, на небо и стал закуривать
свою трубку.
Кругом было тихо, но в этой тишине чувствовалось что-то угрожающее. Через
несколько минут снег пошел сильнее, он падал на землю с каким-то особенным
шуршанием. Проснулись остальные люди и стали убирать свои вещи.
Вдруг снег начал кружиться.
- Начинай есть, - сказал Дерсу.
И точно в ответ на его слова в горах послышался шум, потом налетел
сильный порыв ветра с той стороны, откуда мы его не ожидали. Дрова
разгорелись ярким пламенем. Вслед за первым порывом налетел второй, потом
третий, пятый, десятый, и каждый порыв был продолжительнее предыдущего.
Хорошо, что палатки наши были крепко привязаны, иначе их сорвало бы ветром.
Я взглянул на Дерсу. Он спокойно курил трубку и равнодушно посматривал на
огонь. Начавшаяся пурга его не пугала. Он так много их видел на своем веку,
что эта не была для него новинкой.
Дерсу как бы понял мои мысли и сказал:
- Дрова много есть, палатка хорошо ставили. Ничего.
Через час начало светать.
Пурга - это снежный ураган, во время которого температура понижается до
15°C. И ветер бывает так силен, что снимает с домов крыши и вырывает с
корнями деревья. Идти во время пурги положительно нельзя: единственное
спасение - отстаиваться на месте. Обыкновенно всякая снежная буря
сопровождается человескими жертвами.
Кругом нас творилось что-то невероятное. Ветер бушевал неистово, ломал
сучья деревьев и переносил их по воздуху, словно легкие пушинки. Огромные
старые кедры раскачивались из стороны в сторону, как тонкоствольный
молодняк. Теперь уже ни гор, ни неба, ни земли - ничего не было видно. Все
кружилось в снежном вихре. Порой сквозь снежную завесу чуть-чуть виднелись
силуэты ближайших деревьев, но только на мгновение. Новый порыв ветра - и
туманная картина пропадала.
Мы забились в свои палатки и в страхе притихли. Дерсу посматривал на небо
и что-то говорил сам с собой. Я напомнил ему пургу, которая захватила нас
около озера Ханка в 1902 году.
После полудня пурга разыгралась со всей силой. Хотя мы были и защищены
утесами и палаткой, однако это была ненадежная защита. То становилось жарко
и дымно, как на пожаре, когда ветер дул нам в лицо, то холодно, когда пламя
отклонялось в противоположную сторону.
Мы уже не ходили за водой, а набивали чайники снегом, благо в нем не было
недостатка. К сумеркам пурга достигла своей наибольшей силы, и, по мере того
как становилось темнее, страшнее казалась буря.
Мало кто спал в эту ночь. Вся забота была только о том, чтобы согреться.
Двадцать первого мы еще отстаивались от пурги. Теперь ветер переменился и
дул с северо-востока, зато порывы его сделались сильнее. Даже вблизи бивака
ничего нельзя было рассмотреть.
- Чего его сердится? - говорил в досаде и со страхом Дерсу. - Неужели
наша чего-нибудь худо делал?
- Кто? - спросили казаки.
- Моя не знаю, как по-русски говори, - отвечал гольд. - Его мало-мало бог,
мало-мало люди, сопка постоянно живи, ветер могу гоняй, дерево ломай. Наша
говори - Каньгу.
"Горный или лесной дух", - подумал я.
Больших трудов стоило нам поддерживать костер. Скверно то, что каждый
порыв ветра выносил из него уголья и засыпал их снегом. Около палатки намело
большие сугробы, после полудня появились вихри необычной силы. Они вздымали
с земли тучи снега и вдруг рассыпались белой пылью, потом зарождались снова
и с воем носились по лесу. Каждый такой вихрь оставлял после себя след из
множества поваленных деревьев. Иногда на мгновенье наступала короткая пауза,
и тотчас вслед за ней опять начиналась пляска снежных привидений.
После полудня небо стало понемногу расчищаться, но вместе с тем стала
понижаться температура. Сквозь густую завесу туч в виде неясного пятна
чуть-чуть проглянуло солнце.
Надо было позаботиться о дровах. Мы побежали и стали собирать тот
бурелом, который находился поблизости. Работали мы долго, пока Дерсу не
скомандовал "довольно".
Никого не надо было уговаривать. Все разом бросились к палаткам и стали
греть у огня руки. Так мы промаялись еще одну ночь.
К утру погода мало изменилась к лучшему. Ветер был резкий и порывистый.
На совете решено было попытаться перевалить через Сихотэ-Алинь, в надежде,
что на западной стороне его будет тише. Решающее значение имел голос Дерсу.
- Моя думай, его скоро кончай, - сказал он и начал первый собираться в
дорогу.
Сборы наши были недолги. Минут через двадцать мы с котомками за плечами
уже лезли в гору.
От бивака сразу начинался крутой подъем. За эти два дня выпало много
снега. Местами он был глубиной до метра. На гребне мы остановились
передохнуть. По барометрическим измерениям высота перевала оказалась равной
910 метрам. Мы назвали его перевалом Терпения.
Жуткая картина представилась нам на Сихотэ-Алине. Здесь ветром были
повалены целые полосы леса. Пришлось обходить их далеко стороной. Я уже
говорил, что корни деревьев, растущих в горах, распространяются по
поверхности земли: сверху они едва только прикрыты мхами. Некоторые из них
были оторваны. Деревья качались и подымали всю корневую систему. Черные
расщелины то открывались, то закрывались среди снежного покрова, словно
гигантские пасти. На одном из корней вздумал было качаться Кожевников. В это
время налетел сильный шквал, дерево наклонилось, и едва казак успел
отскочить в сторону, как оно со страшным шумом рухнуло на землю, разбрасывая
во все стороны комья мерзлой земли.
Rado Laukar OÜ Solutions