25 мая 2022  06:16 Добро пожаловать к нам на сайт!

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 31 декабрь 2012

Дискуссионный клуб

Елена Прудникова

Сталин, второе убийство


(продолжение, начало в 26 номере)

Глава 17

«СОЛДАТА НА МАРШАЛА НЕ МЕНЯЮ!» (ЯКОВ)

«Двенадцатилетний Яша походил на отца, каким его представляют ранние снимки, не восходящие, впрочем, раньше 23 лет, только у сына в лице было, пожалуй, больше мягкости, унаследованной от матери, первой жены Сталина. Мальчик Яша подвергался частым и суровым наказаниям со стороны отца. Как большинство мальчиков тех бурных лет, Яша курил. Отец, сам не выпускавший трубки изо рта, преследовал этот грех с неистовством захолустного семейного деспота, может быть, воспроизводя педагогические приемы Виссариона Джугашвили...» Л. Троцкий
«Сереже, с которым он был дружен, Яша рассказывал, что отец его тяжело наказывает, бьет — за курение. "Но нет, побоями он меня от табаку не отучит ". "Знаешь, вчера Яша провел всю ночь в коридоре с часовым, —рассказывал мне Сережа. — Сталин его выгнал из квартиры за то, что от него пахло табаком"». И. Седова (жена Троцкого)
Единственное свидетельство о том, что Сталин дома рукоприкладствовал, принадлежит Троцкому. Больше никто никогда и ничего подобного про него не говорил. Наоборот, из рассказов Артема об их с Василием детстве явствует, что он не бил детей даже тогда, когда другой родитель выпорол бы их автоматически, не задумываясь, - когда мальчишки, например, насыпали в щи табаку или: баловались с ружьем. Но с появлением в доме Якова перед его отцом и Надеждой действительно встала трудная; задача, потому что даже Артем был им более своим, чем выросший вдали от отца старший сын.
Он приехал в Москву в 1921 году, четырнадцатилетним подростком. Привез его к отцу дядя, Алеша Сванидзе — и, может быть, зря привез, в Грузии мальчику было бы лучше. Чужой дом, чужая обстановка, чужой язык — он почти не говорил по-русски. Рядом с отцом, на месте, которое раньше принадлежало умершей матери, — чужая женщина, молодая и не слишком приветливая.
Светлана пишет, что у Якова и Надежды были очень хорошие отношения, но сама она этого помнить не может, ибо, когда она была в сознательном возрасте, Яков уже не жил с ними, и, кроме того, она все время идеализирует погибшую мать. Зато глухое упоминание о том, что не все было так просто, проскальзывает в дневнике Марии Сванидзе в 1935 году. «Заговорили о Яше. Тут Иосиф опять вспомнил его отвратительное отношение к нашей Надюше, его женитьбы, все его ошибки...» Даже так — «отвратительное отношение»? Причем ведь это пишет не Аллилуева, родственница Надежды, а Сванидзе, из родни Екатерины. Впрочем, все логично: как еще мальчик может относиться к сопернице умершей матери?
С отцом отношения были тоже сложные, Яков отцу не нравился. Светлана пишет, что Сталин относился к старшему сыну холодно и несправедливо, что он «был недоволен его переездом в Москву, недоволен его первой женитьбой, его учебой, его характером, словом, всем». Но недовольство имело и свою причину, о которой Светлана опять же не пишет, идеализируя сводного брата, в противовес родному. А причину назвала ее мать в письме к свекрови. «Я уже потеряла всякую надежду, что он сможет когда-нибудь взяться за ум. Полное отсутствие всякого интереса и всякой цели. Так, что-то необъяснимое. Очень жаль и очень неприятно за Иосифа, его это (при общих Разговорах с тт.) иногда очень задевает. Но что же делать...» Письмо датировано 1926 годом, значит, Якову было тогда уже девятнадцать лет. Мог ли не только Сталин, но и вообще любой отец быть довольным девятнадцатилетним cыном, у которого нет ни интереса, ни цели в жизни?
Другое дело, что свое недовольство он выказывал со свойственной ему резкостью и прямотой, не учитывая силу своего характера, о который разбивались и более сильные и стойкие натуры.
Однако Яков был хоть и тихим, но самостоятельным. Он очень рано женился на однокласснице, звали ее Зиной, у них был ребенок — девочка Ленина, которая рано умерла. Первый брак был неудачным. «Доведенный до отчаяния отношением отца, совсем не помогавшего ему, Яша выстрелил в себя у нас в кухне, на квартире в Кремле. Он, к счастью, только ранил себя — пуля прошла навылет. Но отец нашел в этом повод для насмешек: "Ха, не попал!" — любил он поиздеваться». (Интересно, что значит «не помогавшего»? Денег не давал? Вполне реально, ибо у простого народа считается, что мужчина, коль скоро он женится, должен сам содержать семью. Из всех детей Сталин помогал деньгами только Светлане.) В общем, эта история окончательно уронила в глазах отца сына, который даже застрелиться, и то не сумел. «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет», — пишет Иосиф Надежде.
Яков уехал в Ленинград, стал жить в семье Аллилуевых, затем, разойдясь с женой, поступил в Московский институт инженеров транспорта. Сталин не то что пошел на примирение с сыном, но... присматривал. Рассказывали занятный эпизод о поступлении Якова в институт. В приемной комиссии никто, естественно, не обратил внимания на абитуриента Джугашвили. И вот как-то раз, уже после экзаменов, директору института позвонили и сказали, что с ним будет говорить Сталин. Ошарашенный директор взял трубку. «Скажите, Яков Джугашвили выдержал экзамены, принят в ваш институт?» Директор даже не сообразил, в чем тут дело, машинально взял список и ответил утвердительно. Вероятно, к тому времени отец и сын еще не общались — иначе почему бы отцу не спросить у самого Якова, — а знать-то хотелось! В коние концов они помирились, Яков бывал дома у отца, но люди они были все-таки разные, и душевной близости между ними не возникало.
«...Он был глубоко мирный человек, — пишет Светлана. — Мягкий, немного медлительный, очень спокойный, но внутренне твердый и убежденный. Он был похож на отца миндалевидным, кавказским разрезом глаз, и больше ничем... Больше он походил на свою мать... Это сходство бросается в глаза и на портретах. Очевидно, и характер достался ему от нее — он не был ни честолюбив, ни властолюбив, ни резок, ни одержим. Не было в нем противоречивых качеств, взаимоисключающих стремлений, не было в нем и каких-либо блестящих способностей. Он был скромен, прост, очень трудолюбив и трудоспособен и очаровательно спокоен».
После первого неудачного брака Яков долго не женился. Уже в середине 1930-х годов в Урюпинске, у родственников Аллилуевых, он познакомился с Ольгой Голышевой, которая в январе 1936 года родила от него сына Евгения. Однако за месяц до рождения ребенка его отец уже был женат на другой женщине — Юлии Мельцер. От этого брака в 1938 году родилась дочь Галина.
«Юля была еврейкой, и это опять вызвало недовольство отца. Правда, в те годы он еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно...»
С. Аллилуева
Однако у Сталина и без «пятого пункта» были причины, чтобы не прийти в восторг от брака своего старшего сына. Юля, на год старше Якова, была родом из Одессы, в молодости танцевала в кафешантане — радости от такого пункта в биографии мало, но это еще не криминал. Хуже было другое. Мария Сванидзе рассказывает о своей новой родственнице в дневнике: «Яша вторично вступил в брак с Юлией Исааковной Бессараб (фамилия приведена по ее последнему мужу. - Е. П.). Она хорошенькая женщина лет 30—32-х, кокетливая, говорит с апломбом глупости, читает романы, поставила себе целью уйти от мужа и сделать "карьеру", что и выполнила. Не знаю, как
отнесется к этому Иосиф. Она живет уже у Яши, вещи пока у мужа. Яша у нее третий или четвертый муж... Конечно, она хорошая хозяйка, женщина, которая возьмет Яшу в руки и заставит его подтянуться и фигурировать, но если он будет подтягиваться за счет отца, то ее афера потерпит фиаско — а она, конечно, метит на это. Поглядим, что будет». Впрочем, Галина Джугашвили пишет, что вроде бы новая невестка сумела понравиться Сталину, который при знакомстве даже поднял первый тост в ее честь. Но рассказывает она это со слов своей матери, это тоже надо учесть.
Сталин хотел видеть сыновей военными. Он посоветовал Якову пойти в армию, и тот, хотя уже имел специальность инженера-энергетика, немедленно поступил в Московскую артиллерийскую академию. Сначала учился так себе, но к концу выправился, большинство госэкзаменов сдал на четверки, получил звание старшего лейтенанта и в мае 1941 года был назначен командиром батареи 14-го гаубичного артполка. Война для Якова Джугашвили началась 27 июня 1941 года. 4 июля полк попал в окружение, и вскоре он оказался в плену.

Из немецкой листовки:
На листовке фотография и текст:
«Это Яков Джугашвили, старший сын Сталина, командир батареи 14-го гаубичного артиллерийского полка 14-й бронетанковой дивизии, который 16 июля сдался в плен под Витебском вместе с тысячами других командиров и бойцов.
По приказу Сталина учат вас Тимошенко и ваши по-литкомы, что большевики в плен не сдаются. Однако красноармейцы все время переходят к нам. Чтобы запугать вас, комиссары вам лгут, что немцы плохо обращаются с пленными.
Собственный сын Сталина своим примером доказал, что это ложь. Он сдался в плен. Потому что всякое сопротивление германской армии отныне бесполезно! Следуйте примеру сына Сталина — он жив, здоров и чувствует себя прекрасно. Зачем вам приносить бесполезные жертвы, идти на верную смерть, когда даже сын вашего верховного заправилы уже сдался в плен? Переходите и вы!»

Обстоятельства пленения Якова неясны. Однако исследователь Александр Колесник, глубоко изучавший эту тему, склоняется к выводу, что он не был взят в плен в бою, а специально захвачен немецкими разведчиками, и нашел свидетельства, подтверждающие эту версию. Причем, похоже, не обошлось здесь и без предательства. По свидетельству И. Д. Дубова, который был командиром радиоотделения 5-й батареи 14-го гаубичного полка, Яков был захвачен в плен вероятней всего в ночь с 7 на 8 июля, когда личный состав отправили строить блиндажи на НП (наблюдательном пункте).
«Всю ночь шли работы по рытью котлована, заготовке бревен в ближайшем лесу и доставке их на НП. В это время на НП из числа красноармейцев и младших командиров оставались только те, кто копал котлован и приносил бревна. Часовых не выставляли. Из-за темноты почти невозможно было рассмотреть лица тех, кто находился на НП. Да и некогда было этим заниматься — нас торопили со строительством блиндажей. К рассвету блиндажи были построены, и я, с разрешения командира взвода, с другими радистами и радиостанцией направились в мастерскую дивизии... И вдруг встретились с автомашиной, на которой ехали все те, кто был на НП. Старшего лейтенанта Якова Джугашвили среди них не было». И дальше, самое интересное: «Оказалось, что с утра 8 июля нашу дивизию передислоцируют на несколько десятков километров южнее. Зачем же мы тогда ночью строили блиндажи?»
И в самом деле, зачем? Да и кроме того, сами немцы признают, что Яков оказался в плену без документов — откуда же тогда они узнали, что это сын Сталина?
По максимуму использовав пленение Якова в пропаганде, немцы перевели его в Берлин, поселили в роскошном отеле «Адлон» в компании грузин-эмигрантов. Однако склонить сына Сталина к сотрудничеству не удалось, и в начале 1942 года его перевели в концентрационный лагерь «Офлаг ХIII-Д» в Хаммельбурге, где продолжали «обрабатывать», но по-прежнему тщетно. Тогда его отправили в лагерь смерти Заксенхаузен, в специальное отделение, где находились родственники высокопоставленных лиц стран антигитлеровской коалиции и другие важные заключенные. Там Яков 14 апреля 1943 года покончил с собой, по некоторым данным, после конфликта с одним из английских военнопленных, которые содержались в бараке вместе с русскими. Об его последнем дне рассказал бывший военнопленный Александр Салацкий: «То, что англичане вытягивались перед немцами по стойке "смирно", было в глазах русских оскорбительным, признаком трусости, о чем они не раз давали понять. Отказы русских отдавать честь немецким офицерам, саботирование распоряжений и открытые вызовы доставляли англичанам много неприятностей. Англичане часто высмеивали русских за их национальные "недостатки". Все это, а может, еще и личная неприязнь, приводили к ссорам.
Атмосфера накалялась. В среду 14 апреля 1943 года после обеда произошла бурная ссора, перешедшая в драку. Кушинг бросился на Якова с обвинениями в нечистоплотности. В конфликт ввязались все остальные заключенные. О"Брайен со злобной миной встал перед Кокориным и обозвал его "большевистской свиньей". Кушинг также обозвал Якова и ударил его кулаком по лицу. Именно этого последний пережить не мог. Для него это явилось кульминационной точкой пребывания в плену»84 . Вечером того же дня Яков на виду у охраны демонстративно бросился в нейтральную зону и был застрелен. После войны один из его товарищей по «Офлагу», австралийский репортер Кейс Хупер, сообщил: «Несколько раз мне удавалось встретиться с Яковом с глазу на глаз. Он рассказывал о том, что никогда не делал немцам никаких заявлений и просил, если ему больше не придется увидеть своей Родины, сообщить отцу, что он остался верен воинскому долгу. Все, что состряпала фашистская пропаганда, — ложь».
Естественно, Сталин сразу же узнал о судьбе Якова, однако не предпринимал никаких шагов, чтобы вызволить его из плена. Тогда немцы сами проявили инициативу, тем более что Яков был для них уже бесполезен. После Сталинградской битвы Сталин через Красный Крест получил предложение обменять своего сына на фельдмаршала Паулюса. Его ответ давно уже известен на весь мир: «Солдата на маршала не меняю!».
Для жены Якова тоже не было сделано никаких исключений. В соответствии с законами военного времени она была арестована осенью 1941 года и освобождена только весной 1943 года — по-видимому, когда Сталину удалось проверить утверждения немцев о том, что Яков пошел на сотрудничество с ними, и он получил отрицательный ответ.
Естественно, появилось и множество легенд о чудесном спасении Якова из плена. Самая красивая из них — что сын Сталина бежал из плена, попал в Италию, сражался в партизанском отряде, где его называли «капитан Монти», что женился на итальянке и погиб уже в конце войны, оставив двоих детей — сына и дочь. Но это, к сожалению, легенда...

Глава 18
НЕПОБЕЖДЕННЫЙ (ВАСИЛИЙ)

Совсем другим человеком был младший сын Сталина, Василий, первый ребенок от их брака с Надеждой. Родился он в марте 1921 года. Мальчик был энергичным, горячим и очень непростым. Мать любил безмерно, смерть Надежды надломила его. Сначала это было не слишком заметно, однако со временем начало сказываться все больше и больше: с одной стороны, избалованный, а с другой — ожесточенный несчастьем мальчишка стал совершенно неуправляемым, и только отец мог обуздать эту дикую натуру.
Сталин был с сыном по-мужски строг и совершенно не склонен потакать его проказам, но им потакали, жалея сироту, многочисленные родственницы и воспитатели. Мальчишка портился на глазах. И тогда отец, у которого совершенно не было времени на то, чтобы возиться с воспитанием, обращается за помощью... к охране.
«Тов. Ефимов! — пишет он в сентябре 1933 года (Ефимов — комендант дачи в Зубалове. — Е.П.). — Няня и Светлана вернулись в Москву. Светлану надо немедля определить в школу, иначе она одичает вконец. Прошу вас и Паукера (один из личных охранников. — Е.П.) устроить ее в школу. Посоветуйтесь оба с няней Каролиной Васильевной (домоправительница. — Е.П.) и определите, в какую школу устроить...
За время отпуска Каролины Васильевны в доме в Москве останется няня. Следите хорошенько, чтобы Вася не безобразничал. Не давайте волю Васе и будьте с ним строги. Если Вася не будет слушаться няни или будет ее обижать, возьмите его в шоры...
Держите Васю подальше от Анны Сергеевны (Аллилуевой. — Е.П.), она развращает его вредными и опасными уступками».
Паукер тоже жалел осиротевших детей, но не как родственницы, без сентиментальности. В ответ он пишет Сталину письмо, в котором, среди отчета о прочих домашних делах, предлагает перевести Васю в другую школу. «В 20-й школе (где учится Василий. — Е. П.) очень много развинченных ребят — у меня намечена 25-я школа на Пименовском пер. Там очень строго, большая дисциплина... В эту же школу можно поместить и Светланку. Было бы хорошо взять ей учительницу. Я сегодня одну нашел...»
Сталин, который был тогда в Сочи, задержался с ответом. И вдогонку летит шифровка Власику с напоминанием, что послано письмо, что нужно согласие на то, о чем там идет речь. На шифровке резолюция: «Согласен на все Ваши предложения о Васе и Светлане. Сталин». Доходит до того, что Ефимов в своем отчете Власику, начальнику всей охраны, пишет тоже не о служебных делах, а дает подробнейший отчет о Василии, его учебе, поведении — не как комендант, а как дотошный воспитатель. И под конец: «Вообще Вася чувствует себя взрослым и настойчиво требует исполнения его желаний, иногда глупых. Почему у нас и происходят с ним разногласия, которые почти сейчас же аннулируются благодаря моим доводам и уговорам». Кажется, воспитание сталинских детей было «общественной нагрузкой» для всей охраны.
Светлана в своих воспоминаниях не находит теплых слов для этих людей, но она вообще мало для кого их находит, Власика же просто терпеть не может — и тому есть конкретная причина. А между тем охрана была не обязана заботиться о них и тем более проявлять в этом инициативу, это не входило в их должностные функции. И трудно сказать, каким бы вырос Василий, если бы не постоянная опека и пример находящихся рядом мужчин, — ведь отца-то он почти и не видел. Тем более, что портили его все, кому не лень: родственники, обслуга, учителя в школе, и Василий, не отличавшийся скромностью, вовсю использовал свое положение «принца», шантажируя всех подряд.
Учительница немецкого языка Уварова вспоминает, что произошло, когда она решилась поставить Василию двойку, причем за откровенное хамство: на предложение отвечать урок он ответил: «Что-то мне сегодня не хочется...». В тот же день ее вызвали к директору и между ними состоялся такой диалог:
«— Вы что, с ума сошли?
Бросился к своему письменному столу, схватил со стола классный журнал, раскрыл его.
— Это, это что такое?
— Это "неуд". Он не захотел пересказывать, сказан, что не хочется. Кроме того, он никогда не выполняет заданий.
— Вот что, если вы еще раз позволите себе такое самоуправство, то, имейте в виду, с нашей школой можете распрощаться.
— Но он же не пожелал отвечать!
— Значит, не хотел. Никогда, ни при каких обстоятельствах не делайте Василию Сталину замечаний, никогда не ставьте ему плохие отметки, это уже не ваша забота — ставить ему отметки.
— Но если он не хочет отвечать урок? Что же делать тогда? Какой это пример для всех остальных учеников?
— Сын товарища Сталина — пример для всех учеников, как бы он ни учился, отвечает ли он урок или не желает отвечать. Сын товарища Сталина — исключение из общего правила»85.
Удивительно не то, что из Василия получилось то, что получилось. Удивительно, как из него, при подобном отношении всех вокруг, вообще вышел достаточно приличный человек — а он, если не по поведению, то по человеческим качествам, был не так уж плох. Конечно же, учительница больше не смела ставить ему «неуды» или делать замечания, как не смели и другие. Однако один из учителей все-таки решился пожаловаться отцу на художества сына. Широко известен ответ Сталина, но полезно будет еще раз его привести.

«Преподавателю т. Мартышину.
Ваше письмо о художествах Василия Сталина получил. Спасибо за письмо. Отвечаю с большим опозданием ввиду перегруженности работой. Прошу извинения. Василий — избалованный юноша средних способностей, ди-каренок ("тип скифа!"), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких (руководителей), нередко нахал, со слабой, или вернее — неорганизованной волей.
Его избаловали всякие "кумы" и "кумушки", то и дело подчеркивающие, что он "сын Сталина".
Я рад, что в Вашем лице нашелся хоть один уважающий себя преподаватель, который поступает с Василием, как со всеми, и требует от нахала подчинения общему режиму в школе. Василия портят директора, вроде упомянутого Вами, люди-тряпки, которым не место в школе, и если наглец Василий не успел еще погубить себя, то это потому, что существуют в нашей стране кое-какие преподаватели, которые не дают спуску капризному барчуку.
Мой совет: требовать построже от Василия и не бояться фальшивых, шантажистских угроз капризника насчет "самоубийства". Будете иметь в этом мою поддержку.
К сожалению, сам я не имею возможности возиться с Василием. Но обещаю время от времени брать его за шиворот.
Привет! И. Сталин»86.

Досталось «педагогам-тряпкам», досталось и Василию. Трудно сказать, какой была реакция отца — не порол же он мальчишку, в самом деле! Вероятней всего, он просто перестал с ним разговаривать — это очень в его духе. Сохранилось второе письмо педагога (судя по некоторым моментам, очень молодого), где он дает отчет об успехах Василия, а в конце пишет:
«Прощу извинить за навязчивость, но я не могу скрыть oт Вас одного наблюдения, а именно: Василий болезненно переживает ту неприятность, которую он Вам причинил, Вам, которого он искренне любит и к которому его влечет. Однажды, в разговоре со мной о его самочувствии, Василий заявил мне, что готов сделать все, чтобы восстановить Ваше доверие, чтобы быть ближе к Вам».
Несколько раньше, в 1935 году, Мария Сванидзе записывала в дневнике: «За ужином говорили о Васе. Он учится плохо. Иосиф дал ему 2 мес. на исправление и пригрозил прогнать из дому и взять на воспитание 3-их вместо него способных парней... Конечно, Васю надо привести в порядок. Он зачванился тем, что сын великого человека и, почивая на лаврах отца, жутко ведет себя с окружающими. Светлану отец считает менее способной, но сознающей свои обязанности. Обоих он считает холодными, ни к кому не привязанными, преступно скоро забывшими мать. Очень неровными в отношении их окружающих...».
В том, что касается Светланы, Сталин, похоже, был недалек от истины. Но насчет Василия он ошибался, говоря, что сын ни к кому не привязан. Отчаянный, неуправляемый, мятежный — тот уважал, боялся и безмерно любил только одного, наверное, человека на земле, своего отца...
Василий так окончил школу, что о вузе речи не шло — да он к тому и не стремился. Но желание отца видеть сыновей военными здесь нашло полное понимание. С детства влюбленный в моторы, Василий поступил в Качинскую авиашколу, которая готовила военных летчиков. В то время это считалось престижным — летчиками были сыновья Микояна, Тимур Фрунзе, Рубен Ибаррури и многие другие «кремлевские дети» — у их отцов и в мыслях не было беречь сыновей от фронта в грядущей войне.
Сталин подозревал, что и в авиашколе художества сына не прекратятся, поэтому попросил Берию проследить, чтобы тому не было никаких послаблений. Посланный туда сотрудник НКВД доложил, что Василий уже успел, при полном согласии руководства школы, устроить себе особый режим, и Берия тут же эту практику прекратил.
Сталин регулярно запрашивал сведения об успехах сына, опять же требовал, чтобы ему не было никаких послаблений. Василий учился в полном соответствии со своим характером. Дисциплина хромала, теорию он не слишком любил, зато обожал практику. Но все-таки потом подтянулся, школу закончил с отличными оценками, в том числе и по теории, получил звание лейтенанта и был назначен летчиком в истребительную часть на самолет И-15. Было это в марте 1940 года.
Новая служба пришлась Василию в самый раз. Именно в истребительной авиации понадобились те качества, которые в мирной жизни делали его непереносимым для окружающих, — безудержность, бесстрашие, темперамент. Но появилось и кое-что новое: глубокая и серьезная заинтересованность. Раньше он писал отцу коротко: как учится, приедет или не приедет в отпуск и пр. Из письма, датированного мартом 1941 года, видно, что он не только нашел дело своей жизни, но и это дело нашло его.
Василий находится на каких-то курсах. Сначала он рассказывает отцу о конфликте с руководством курсов, которое, перестраховываясь — мало ли что! — не давало ему летать, однако он не был бы Василием Сталиным, если бы не добился своего. Но вот о чем пишет дальше двадцатилетний новоиспеченный летчик, «салажонок»:
«Вообще от курсов ожидали все слушатели большего. В Люберцах и многих других частях летают на новых машинах МиГ, Як, ЛаГ, а у нас на курсах командиры эскадрилий летают на таком старье, что страшно глядеть. Летают в основном на И-15. Непонятно, кем мы будем командовать. Ведь к июню м-цу большинство частей будет снабжено новыми машинами, а мы, будущие командиры эскадрилий, не имеем понятия о этих новых машинах, а летаем на старье...». И дальше в том же духе, причем с конкретными предложениями, и это в двадцать-то лет! C тех пор, когда они встречались с отцом, их разговоры начинались и заканчивались ВВС, Василий был влюблен в свои самолеты.
Однако дисциплина по-прежнему хромала. Присматpивавший за ним работник госбезопасности в донесении пишет: «По рассказам полковника Гращенкова (со слов cт. л-та Сталина), ст. л-т т. Сталин почти ежедневно порядочно напивается со своими друзьями, сыном Микояна и др., пользуясь тем, что живет отдельно от отца, и утром похмеляется, чтобы чувствовать себя лучше».
Однако вскоре «красивая жизнь» прекратилась сама собой — началась война.
«Его тащили за уши наверх, не считаясь ни с его силами, ни со способностями, ни с недостатками, — думали "угодить" отцу. В 1947 году он вернулся из Восточной Германии в Москву и его сделали командующим авиацией Московского военного округа, — несмотря на то, что, будучи алкоголиком, он сам даже уже не мог летать...»
С. Аллилуева
В 1995 году Николай Зенькович написал очерк «Принц и медсестра», посвященный Василию Сталину, — и видно, чем-то понравился ему этот лихой вояка. Очерк этот — беспристрастное, так называемое «объективное» изложение биографии младшего сына Сталина. А потом, как часто бывает, автор задумался — а так ли все было на самом деле? И оказалось, что все было не совсем так, как принято думать в основном с подачи его сестры, с детства не любившей брата.
Светлана утверждает, что Василий был опустившимся алкоголиком. Но разве она измеряла выпитое им? Они все были такие — ну, если не все, то многие — истребители, элита ВВС, смертники войны. Двадцатилетние «старики», мальчишки, ежечасно ходившие около смерти, в свободное время они не на скрипках играли и не читали великую русскую литературу про «лишних людей», а вели себя соответственно тому, что каждый день может стать последним. Водку Василий пил — это точно, и куролесил отчаянно, но не он один был такой, такими было большинство летчиков. Однако Светлана не пишет, как он воевал.
Всю войну Василий вел отчаянное сражение за право воевать. С первых же дней его, от греха подальше, из боевой авиации назначили инспектором-летчиком, а затем начальником инспекции ВВС КА, где он прослужил до января 1943 года. Именно тогда он и начал пить. «Я часто задумываюсь над вопросом, где истоки той страшной беды Василия, которая называется алкоголизмом, — писал впоследствии Владимир Аллилуев. — Я вижу ее в одном: его нельзя было держать в тылу, в этой Инспекции тем более. Человек он был активный, моторный, смелый. Летал прекрасно, на фронт рвался, и его место было там, он тяготился своим тыловым положением и страдал оттого, что люди думают, что он хорошо устроился за отцовской спиной. Пить он начал именно тогда, когда работал в Инспекции». Тем более что время проводили весело.
В конце октября 1942 года Василию предложили консультировать какой-то фильм о летчиках. Фильм, кажется, так и не сняли, зато он познакомился с богемой, там были киношники, были красивые и доступные женщины, кстати, и Каплер, который сыграл такую роковую роль в судьбе Светланы. На даче в Зубалове начались пьяные кутежи. С этим знакомством связана забавная история, которую поведал миру Артем Сергеев. Василий, пьянствовавший в одной компании с кинооператором Карменом, отбил у него на время жену, известную красавицу. Кармен написал Сталину, тот вызват Генерального прокурора (ну прямо-таки самого Генерального! — Е. П.) и приказал:
— Судить мерзавца по закону! (За что?! — Е. П.) Тот вызвал Василия:
— У вас живет жена Кармена?
— Живет.
— А почему она у вас живет?
— Сам не знаю.
— Почему вы ее не отпускаете?
—" Так пусть уходит, пожалуйста!
Когда Сталину доложили об этом разговоре, тот только головой покачал: «Вот подлец!» И написал такую резолюцию: «1. Эту дуру вернуть Кармену. 2. Полковника Василия Сталина посадить на 15 суток строгого ареста». Апокриф, наверное, но красивый апокриф... Как бы тo ни было, написал ли Сталину Кармен или ему доложил Власик, что больше похоже на правду, но Сталин узнал о том, что творится на даче.
Трудно сказать, явилось ли одно событие следствием другого, или они просто совпали во времени, но в январе 1943 года Василию наконец удалось исполнить свою мечту: инспекция была расформирована, а его назначили командиром 32-го гвардейского истребительного авиаполка. Пусть теперь кто-нибудь попробует запретить ему воевать! Однако даже сидение в инспекции Василий использовал с толком. Когда он вступил в командование дивизией, у него налет был - 3105 часов в воздухе. Его заместитель к тому времени налетал чуть меньше 2000 часов, командиры полков — чуть больше тысячи. Василий летал на всех машинах, до которых только мог дотянуться, — на всех истребителях, на многих бомбардировщиках, для чего вовсю использовал высокое родство, но трудно его за это осудить.
Как он воевал?
«Странно читать о сыне Сталина обывательские импровизации, — пишет Станислав Грибанов. — Один уважающий себя весьма крупный авиационный специалист... маршал заявил в газетном интервью, что и летал-де Василий с няньками. Эх, добро бы рассуждал так дилетант, человек некомпетентный в летных делах — а то ведь летчик! Неужто неизвестно, что истребитель в боевой машине всегда один. Если летят на задание парой, звеном или эскадрильей — так это принятые боевые порядки. В той же паре ведомый — щит ведущего. А опытный ведущий разве бросит в беде своего ведомого? Так кто же здесь нянька? 26 февраля Сталин вылетал на задание с Ореховым и был тогда ведущим пары. Орехов, что ли, нянька? Да, Владимир Александрович опытный воздушный боец, на него можно было положиться в любой схватке с противником. Но в тот же день Василий летал со Степаном Микояном -и опять ведущим. А Степан-то совсем молодой пилот...
Были боевые вылеты командира истребительного аэрополка Сталина в паре с Власовым, Луцким, Якимовым. А то уходил на задание вообще один...»87
Немцы «пасли» не только Якова Джугашвили. Так, уже в марте 1943 года во время осмотра самолета Василия обнаружили, что в соединение рулевой тяги воткнуто шило, которое заклинивало управление самолетом. Происшедшее расценили как диверсию. Нашли ли исполнителя — неизвестно.
Что такое веселая жизнь в промежутках между боями, Василий знал не понаслышке. Сохранился приказ командира полка Сталина, в котором есть такие строчки: «Учитывая важность сохранения людских ресурсов, факт заболевания гонореей расцениваю как членовредительство и впредь на заболевших буду накладывать самые строгие взыскания, вплоть до предания суду».
В 1943 году в карьере Василия произошел провал. Он с друзьями отправился на рыбалку, взяв вместо удочек снаряды «PC». Один из снарядов взорвался в руках полкового инженера — тот погиб, Василий и еще один летчик получили ранения. Узнав об этом, Сталин не на шутку рассердился и приказал снять его с должности «за пьянство и разгул и за то, что он портит и развращает полк», — вот так, ни больше ни меньше. Однако летом 1944 года Василий уже командир дивизии — не иначе как помогла старая привычка спекулировать именем отца. Рассказывают, что, когда на аэродром литовского города Шауляя прорвались немецкие танки и возникла паника, Василий посадил в машину прилетевшую к нему жену и выехал на взлетную полосу, крича: «Трусы! Вот женщина, и та не боится!» — и ведь остановил бегущих, поднял в воздух самолеты. Сохранились и приказы, докладные, рапорты Василия, показывающие, что как командир он вполне соответствовал своему назначению. Но над всем торжествует резюме великого специалиста по войне в воздухе Светланы Аллилуевой: «Его тащили за уши наверх...».
Итак, к концу войны Василий был командиром дивизии. Путь от лейтенанта до полковника он прошел очень быстро, став полковником уже в 1942 году. Однако следу-ющей звездочки ему пришлось ждать четыре года, несмотря на то что как минимум с 1944 года он занимал генеральскую должность — отец не соглашался на производство. Генералом Василий стал лишь в 1946-м, после того как его три раза представляли к этому званию. Наконец, при очередном представлении Сталин недоверчиво спросил министра обороны: «Вы что, действительно считаете, что он достоин?» И только тогда дал согласие.
О пьянстве Василия после войны, о его непотребных кутежах кто только не писал, при этом безмолвно подразумевалось, что командовать он, уж конечно, в таком состоянии не мог. Но Зенькович нашел и другие факты, несколько меняющие привычную легенду. В 1948 году Василий стал командующим ВВС Московского военного округа, и командующим превосходным. В рекордные сроки были построены аэродромы в разоренных войной областях, округ стабильно занимал первое место в соцсоревновании, налет составлял 3 нормы — Василий, сам начинавший не в штабных кабинетах, а в кабине самолета, знал, как готовить летчиков. Ладно, допустим, ему было легче, чем другим, выбивать деньги, стройматериалы, топливо. Но вот опять война — абсолютная проверка достоинств командира. Авиадивизия, которой командовал Кожедуб, прославилась в Корее и, что не менее важно, вернулась почти без потерь — это общеизвестно. А кто знает, что была эта дивизия из округа Сталина и что летчиков готовил лично Василий, месяц не вылезавший из лагеря. За своих подчиненных он дрался как лев: выбивал сносные жилищные условия, гонял в три шеи начпродов, которых сигнал «Васька Рыжий прилетел!» вгонял в панику. Он же первый создал команды мастеров по многим видам спорта. В 1948 году Василий стал депутатом Верховного Совета, раз в неделю регулярно встречался с избирателями — трезвый! — многое делал для тех, кто прибегал к его помощи, даже слишком многое, потому что ловкие люди весьма и весьма злоупотребляли его безотказностью.
Летом 1952 года Василия сняли с командования округом. С легкой руки Светланы считается, что причиной тому стал инцидент на первомайском параде, когда несколько самолетов разбились. Существуют и версии, что все было в порядке, однако Сталин увидел Василия пьяным или услышал в эфире нецензурную фразу и поинтересовался, кто это так «некрасиво» ругается (Сталин что, военных только в кино видел, где они разговаривают исключительно правильными литературными фразами?). Но тогда бы его сняли сразу же, чего тянуть до лета?
Еще одну версию, рассказанную командующим дальней авиацией С. И. Руденко, зафиксировала писательница Лариса Васильева. Оказывается, речь шла не о первомайском параде, а о параде в честь Дня авиации. Парад в Тушине прошел отлично, Сталин объявил благодарность пилотам. Василий услышал и отправился в здание, где находились руководители, «отмечать» успех. Сталин, увидев пьяного сына, спросил: «Это что такое?» — «Я устал!» — ответил Василий. «И часто ты так устаешь?» — «Нет!» Однако командующий ВВС П.Ф.Жигарев поправил его: «Часто!» Василий огрызнулся. И тогда Сталин сказал ему: «Вон отсюда!» — и приказал снять с должности командующего округом и отправить на Дальний Восток.
Вообще-то версия похожа на правду, за такое Сталин мог и снять с округа. То есть обычного командующего округом снимать бы не стал, сначала поинтересовался бы, как тот служит и чего стоит, а сына — мог. Правда, уж коль скоро он приказал закатать его на Дальний Восток, то и закатал бы. Однако письменного приказа так и не последовало, и Василий остался в Москве. Осенью его без экзаменов приняли в Академию Генерального штаба.
«Куда было деваться генерал-лейтенанту? (После снятия с округа — Е. П.). Отец хотел, чтобы он закончил Академию Генштаба, как это сделал Артем Сергеев... Василий согласился, поступил в Академию. Но не был там ни разу — он не мог. Его надо было срочно положить в больницу и лечить, лечить от алкоголизма...»
С. Аллилуева
Если вдуматься, о сколь многом мы судим только со слов Светланы, из книги, написанной ею в соавторстве co специалистами из ЦРУ (это не моя злобная выдумка, это она сама официально признавала). Но что интересно—в личном деле Василия Сталина нет записи о пьянстве. Что это значит — пил, но не больше, чем другие, так, что ли? А сколько, кстати, пили другие в победоносной Красной Армии? На этот счет существует анекдот про то, как маршал Якубовский на Военном совете возмущался: «Почему вы так много пьете? Выпили свои восемьсот, и хорош...». И в самом деле, уж чем-чем, а генеральским пьянством страну было не удивить, и если бы за это снимали, у нас бы армии не осталось...
Существует интересная фотография — Василий в 1960 году, когда, по утверждению сестры, он уже практически не был человеком. Каждый из нас видел алкоголиков в последней стадии. А на этом фото — человек с живым, умным лицом, умными глазами и без малейших признаков алкоголизма, без малейших! Другое дело, что эта легенда кому-то очень нужна.
По свидетельству Александра Бурдонского, сына Василия, как-то раз он сказал его матери: «Галка, ты меня тоже пойми, ведь я жив, пока жив отец!» В это не очень верится. Нет, не в то, что он так сказал, а в то, что сказал это Галине Бурдонской, своей первой жене. Слишком он был тогда молод, да и ситуация была не такая...
Поженились Василий Сталин и Галина Бурдонская в декабре 1940 года. Вскоре у них родился сын Александр. Когда Василий связался с киношниками, а особенно с их бабами, Галина ушла от него, потом они помирились, в 1943 году родилась дочь Надежда. Однако в 1946 году Василий встретил дочь маршала Тимошенко, черноволосую, цыганского вида красавицу, и женился второй раз. Галину он выгнал из дома, оставив детей у себя и запретив матери видеться с ними. Екатерина тоже родила двоих детей, а по отношению к старшим была образцовой мачехой — малышей бросали одних, нередко забывая даже покормить. Очень скоро, в 1949 году Василий встретил Капитолину Васильеву, пловчиху, влюбился и женился в третий раз, удочерив девочку Капитолины от первого брака и прихватив с собой двух детишек Галины. Капитолина пыталась обуздать его, отучить от водки, но не вышло... Может быть, Александр путает мать и вторую мачеху?
Однако кому бы ни говорил Василий эту фразу, она сбылась. После смерти отца его очень быстро уволили из армии и практически сразу арестовали. За что? Недавно были опубликованы материалы следственного дела: построил на средства округа бассейн, сделал на даче (казенной!) бетонную лестницу, содержал на казенный счет профессиональных спортсменов, всякие прочие мелочи — вроде охотничьего домика или лошадей для своего удовольствия. В общем, опять же, если за такое арестовывать, всю Красную Армию под гребенку надо отправить в Лефортово. Даже трофейного барахла, и того у него не было — другие генералы набивали дачи под завязку!
Василию Аллилуеву самое большее впаяли бы выговор и отправили в какой-нибудь сибирский округ. Василию Сталину дали восемь лет. Срок он отбыл почти весь, лишь в 1960 году его освободили. При освобождении предложили сменить фамилию — Василий отказался. Его вызвал Шелепин, о чем-то они долго разговаривали. Вернувшись, Василий сказал, что лучше будет жить без паспорта, чем с другой фамилией.
Затем была встреча с Ворошиловым. Почему-то их беседу стенографировали, почему — совершенно непонятно, она была сугубо личной. Климент Ефремович к тому времени был в руках Хрущева и компании, по выражению Молотова, «тряпкой». Стенограмма эта сохранилась. Разговор, с одной стороны, какой-то домашний — Ворошилов на правах старого друга отца увещевает Василия не пить, образумиться, «жить нормально», обсуждает с ним какой-то дебош в санатории, по поводу которого на него поступил донос. Василий соглашается: да, надо, исправлюсь, помогите с работой... «Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын, и не должен это забывать...»
вдруг: «Я бы на твоем месте изменил фамилию». Ворошилов все время говорит: сестра твоя живет правильно, ведет себя хорошо... Василий отмалчивается, пока тот не задаёт прямой вопрос: «Ты с ней встречаешься?» — «Не знаю, я у нее не бываю». — «Почему? Она любит тебя». — «Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца! Ничего общего у меня с ней не будет». И снова та же тягомотина.
Феликс Чуев рассказывает другое: когда Хрущев после XX съезда попросил Василия написать об отце, как тот безобразно вел себя в семье, издевался над сыном, тот ответил: «Все вы, вместе взятые, не стоите ногтя моего отца!» Зачем была эта беседа с Ворошиловым? Что, проверяли, не одумался ли сын Сталина? Не одумался...
В том же апреле 1960 года Василия вернули в тюрьму досиживать срок, вроде бы после какой-то автомобильной катастрофы. Освободился он в 1961 году, по официальной версии, законченным инвалидом, с больной печенью, язвой желудка и полным истощением организма. Однако дочь Надя утверждает иное: отца тогда осмотрел профессор Бакулев и говорит, что Василий был здоров, не считая болезни сосудов ног от многолетнего курения. «У него умирают ноги! - сказал он. - И бычье сердце». И заплакал.
При освобождении его все-таки заставили сменить фамилию — просто выдали паспорт на имя Василия Джугашвили и отправили в Казань, где он вскоре умер, как считается, не то после какой-то попойки, не то в пьяной драке. Однако дело это тоже путаное, темное, и есть серьезные основания думать, что ему «помогли» уйти из жизни.88 Срок давать было уже не за что, значит, надо бессрочно... Его семья до сих пор уверена, что его убили. Василия похоронили на Арском кладбище в Казани. Через два года последняя, невенчанная жена его, Мария, поставила памятник с надписью «Единственному» и фотографией Василия. Прошло несколько дней, и фотографию кто-то расстрелял. Это было время, когда положено было ненавидеть Сталина, а люди наши легковерны, ох как легковерны...
О том, какой человек был Василий Сталин, говорит история с его реабилитацией. Те, кто служил с Василием, упорно добивались ее, почти пятьдесят лет — ради опустившегося мерзавца такое бы делать не стали. И вот осенью 1999 года Военная коллегия Верховного суда по протесту Главной военной прокуратуры полностью реабилитировала Василия Сталина по статье 58.10, по которой он был осужден за то, что высказывал «клеветнические измышления в отношении высшего руководства страны по поводу организации похорон его отца». Что же касается обвинений в преступной халатности, то Военная коллегия переквалицифировала ту же статью на более мягкий ее пункт, «без отягчающих обстоятельств», по которому ему полагался срок в 4 года, так что он подпадал под амнистию 1953 года. Таким образом, российская юстиция, правопреемница советской, запоздало попыталась реабилитировать себя еще перед одним невинно осужденным, благо сам Василий лишен возможности сказать, что он обо всем этом думает. Ведь такую статью 58.10 можно носить, как орден.
P. S. Много, очень много странного во всей этой истории... Еще один пример. У нас почему-то все, что написано, считается правдой. Существует в природе три документа — заявление Василия, написанное им в тюрьме в 1955 году, по поводу своего обвинения, личное письмо Хрущеву и письмо в ЦК партии после разоблачения «антипартийной группы». Все три бумаги чрезвычайно многословны. Цитирую три небольшие выдержки из этих трех Документов, не выбирая, навскидку.
«Не знаю, может быть, я и не прав, но во мне было столько переживаний, что они должны были находить какой-то выход наружу. Если этот выход был резок и не сдержан в подборе выражений, то его нельзя отнести к Разряду клеветы на правительство, этого не было и не могло быть. Она (резкость) относится к крайне раздра-женному состоянию, которое вполне объяснимо обстановкой, и странно изображать ее клеветой...» и дальше, дальше все та же жвачка. Это из заявления с просьбой pазобраться в его деле.
«Бывают моменты, когда сливаешься с выступающим в единое целое. Такое ощущение было у меня сегодня, когда я слушал Вас. Буду откровенен до конца, Никита Сергеевич! Бывали и бывают моменты, когда я ругаю в душе Вас... Но, слушая Ваши выступления, а особенно сегодняшнее, вcя злость пропадает и кроме уважения и восхищения ничего не остается. Ведь верно говорите и замечательно действуете!» Это из письма Хрущеву.
«Создается впечатление, что он (речь идет о Булгани-е. - Е. П.) чувствует за собой какую-то силу или считает партию настолько глупой, что позволяет себе слишком свободно каламбурить. Номинальный лидер?! Нет, он собирается быть не номинальным лидером, как это видно из его же выступления! Номинальным же лидером (то есть пустышкой) он стал не по своей воле (ибо сие не от него зависело), а по воле партии. Выступление его не искреннее, а смесь фарисейства с трусостью». Это из письма по поводу «антипартийной группы».
А вот подлинное письмо Василия, правда, более раннее, 1940 года, но гарантированно написанное его рукой (тоже выдержка навскидку).
«Люди тут собрались по 1000 и 2000 часов летавшие, почти все орденоносцы. У них очень большой практический опыт. И вполне понятно, что им надоело летать на старье, когда есть новые хорошие машины. Это мне все равно на чем летать, так как у меня этого практического опыта мало. А им, конечно, хочется нового».
А теперь скажите мне: по стилю, по построению фраз, по изложению — похоже, что эти четыре документа написаны одной рукой? Если их прочесть целиком, есть тут и еще одна странность — но об этом потом...

Часть пятая
ВТОРОЕ УБИЙСТВО СТАЛИНА

Глава 20
ОБСТОЯТЕЛЬСТВА СМЕРТИ НЕ ВЫЯСНЕНЫ

Это ничтожества уходят в небытие без споров о некрологе, а вокруг смерти сильных правителей всегда складывается множество легенд. При этом большинство из них — одна другой нелепей. Чемпионом по собиранию нелепых легенд по праву можно считать известного исторического писателя-эмигранта Абдуррахмана Авторханова, чьи книги, любимое чтиво советских диссидентов, внесли не то что свою лепту91, а свой пуд золота в формирование образа «ужасного» Сталина. Авторханов в компании с Солженицыным сделали «Огонек», а «Огонек» сделал общественное мнение, а общественное мнение сделало перестройку, плоды которой мы теперь пожинаем, и далеко не последнюю роль в том, что у них так лихо все удалось, сыграла сказка о «стране ужаса» и ее правителе-маньяке.
Итак, какие же сплетни по поводу смерти Сталина ходили по Европе?
ВЕРСИЯ ЭРЕНБУРГА (ПО А. АВТОРХАНОВУ)
«Первая версия принадлежит Илье Эренбургу — подставному лицу, рупору тогдашнего руководства Кремля... Свою версию Эренбург рассказал французскому философу и писателю Жан-Полю Сартру. После публикации во французской прессе она обошла и всю мировую печать. .
Вкратце рассказ Эренбурга сводится к следующему: 1 марта 1953 года (в воскресенье!? — Е.П.) происходило заседание Президиума ЦК КПСС. На этом заседании выступил Л. Каганович, требуя от Сталина: 1) создания особой комиссии по объективному расследованию "дела врачей "; 2) отмены отданного Сталиным распоряжения о депортации всех евреев в отдаленную зону СССР (новая "черта оседлости"). Кагановича поддержали все члены старого Политбюро, кроме Берии. Это необычное и небывалое единодушие показало Сталину, что он имеет дело с заранее организованным заговором. Потеряв самообладание, Сталин не только разразился площадной руганью, но и начал угрожать бунтовщикам самой жестокой расправой. Однако подобную реакцию на сделанный от имени Политбюро ультиматум Кагановича заговорщики предвидели. Знали они и то, что свободными им из Кремля не выйти, если на то будет власть Сталина. Поэтому они приняли и соответствующие предупредительные меры, о чем Микоян заявил бушующему Сталину: "Если через полчаса мы не выйдем свободными из этого помещения, армия займет Кремль!" После этого заявления Берия тоже отошел от Сталина. Предательство Берии окончательно вывело Сталина из равновесия, а Каганович вдобавок тут же, на глазах Сталина, изорвал на мелкие клочки свой членский билет президиума ЦК КПСС и швырнул Сталину в лицо. Не успел Сталин вызвать охрану Кремля, как его поразил удар: он упал без сознания. Только в шесть часов утра 2 марта к нему были допущены врачи».
Забавным образом это напоминает ситуацию с историей событий 1917 года: большевики излагают ее, ставя в центр себя и свою партию, а история про то и не знает. B другом месте своей книги «Загадка смерти Сталина» Авторханов проговаривается: «Внимание внешнего мира было приковано только к "делу врачей"», — имея в виду, что из всех многочисленных «сталинских преступлений» мировое общественное мнение больше всего интересовалось этим аспектом. Почему - понять нетрудно: в центре этого дела стояли евреи, а помешанность как советской, так и европейской интеллигенции на «еврейском вопросе» общеизвестна.
Однако можно быть точно уверенными, что внутри СССР оному вопросу придавалось куда меньшее значение, и даже у Кагановича по степени важности он стоял не более чем на 8-м месте, а у прочих членов Политбюро на 88-м, и не стали бы они по поводу каких-то там врачей со Сталиным препираться. Врачом больше, врачом меньше — для Хрущева с Микояном это не арифметика, в 37-м не столько перестреляли, той же национальности да еще при этом старых соратников по партии — и что-то никто по этому поводу Сталину партбилет в лицо не бросал...

ВЕРСИЯ ХРУЩЕВА (ПО А. АВТОРХАНОВУ)

«Через десять лет после смерти Сталина Хрущев... впервые отважился осветить и некоторые подробности смерти Сталина. Сделал он это перед деятелями польской компартии... кое-какие рассказанные им новые детали попали на страницы французского журнала "Пари матч " и были перепечатаны с комментариями в немецком журнале "Шпигель ". Свой анализ "Шпигель" начинает с утверждения: "Целый ряд улик говорит за то, что Сталин ни в коем случае не умер естественной смертью, как нас в свое время хотели уверить официальные сообщения".
Эта версия Хрущева рисует события так: Сталин умер вовсе не на кремлевской квартире, а в 84 километрах от Москвы в бывшем имении графа Орлова (это и есть кунцевская дача). Здесь, полностью изолированный от внешнего мира, Сталин был «пленником собственного страха». В ночь на 2 марта охраной Сталина сюда были срочно вызваны Хрущев, Маленков, Берия и Молотов... Охрана сообщила, что Сталин уже много часов не подает признаков жизни. Охрана не могла узнать, в чем дело, из-за сложности внутренней системы сообщения между тремя отдельными помещениями, в одном из которых находился Сталин. Открыть двери мог только он сам — при помощи специального электрического механизма. Так как никто из охраны не знал, в какой комнате находится Сталин, пришлось взламывать все двери подряд: открыли одну, открыли вторую — и здесь нашли Сталина. Он безжизненно лежал на полу, одетый в форму генералиссимуса. Первым отозвался Берия: «Тиран мертв, мертв, мертв», — торжествующе кричал он. В этот момент Сталин широко открыл глаза. Нет, он жив. Маленков, Хрущев, Молотов вышли из комнаты. Берия, постоянно носивший с собой ампулы с ядом, остался наедине со своим мстительным владыкой. Только через пять часов (якобы из-за большой гололедицы на дорогах) вызвали врачей».
Увлекательно и вполне в стиле «Сказок дедушки Никиты», но довольно банально. Вообще секрет популярности хрущевских выдумок несложен — они убедительны, поскольку потакают тайным желаниям обывателя взглянуть на сильных мира сего в замочную скважину, точно по тому же рецепту, по какому постперестроечная пресса публикует постельные сенсации из жизни бизнесменов и поп-звезд. У Эренбурга — вариант куда более захватывающий. Однако самой убойной, без преувеличения, можно считать версию, исходящую от неких неназванных Авторхановым «реабилитированных старых большевиков», будто бы полученную им при неких «исключительных обстоятельствах, о которых еще рано писать», — в 99 случаях из ста такая оговорка означает, что все изложенное попросту кто-то выдумал. Автор и сам это понимает, ибо оговаривается: «Я за нее так же мало ручаюсь, как и за предыдущие». То есть он за все мало ручается, но оговаривается именно перед этой. И его трудно не понять...

ВЕРСИЯ «СТАРЫХ БОЛЬШЕВИКОВ» (ПО А. АВТОРХАНОВУ)

«События 28 февраля — 1 марта развиваются так, как Рaссказано у Хрущева: "четверка " посетила Сталина, они вместе мирно и весело поужинали... Поговорив по деловым вопроса и изрядно выпив, Маленков, Хрущев и Булганин уезжают довольно рано — но не домой, а в Кремль. Берия, как это часто бывало, остается под предлогом согласования co Сталиным некоторых своих мероприятий. Вот теперь
на сцене появляется новое лицо: по одному варианту — мужчина, адъютант Берии, а по другому - женщина, его сотрудница. Сообщив Сталину, что имеются убийственные данные против Хрущева в связи с "делом врачей ", Берия вызывает свою сотрудницу с папкой документов. Не успел Берия положить папку перед Сталиным, как женщина плеснула Сталину в лицо какой-то летучей жидкостью, вероятно, эфиром. Сталин сразу потерял сознание, и они сделала ему несколько уколов, введя яд замедленного действия. Во время «лечения» Сталина в последующие дни эта женщина, уже к качестве врача, их повторяла в таких точных дозах, чтобы Сталин умер не сразу, а медленно и естественно».
В СССР же ходили свои легенды и сплетни, к сожалению, менее захватывающие, но что поделаешь — «Агента 007» у нас в те времена еще не показывали, так что сюжеты приходило делать доморощенные, с откровений Никиты Сергеевича...

Из мифологии:
Дом-дача стоял за двумя заборами, окруженными несколькими рядами колючей проволоки, за тремя рвами с водой. Охранялось все это десятью вышками и по меньшей мере одним дотом. (! - Е.П.) Кроме того, под домом был огромный бункер и система подземных коммуникаций, а также ветка метро, соединяющая дачу с Кремлем.
На втором этаже дома в четырех комнатах находилась преданная охрана — молодые деревенские парни — все лейтенанты.
О неблагополучии узнали, когда наутро старуха, выполнявшая обязанности официантки, пришла взять с окошка посуду от ужина и передать завтрак. Ужин оказался нетронутым. Охрана не знала, что делать. Наконец вызвали соратников. Они понимали - наверняка что-то случилось, и решили взломать дверь. Однако она оказалась сделанной из толстой, снарядонепробиваемой стали. Именно в этой двери было окошко для пищи. Ни один заключенный не содержался так строго. Все попытки взломать ее оказались безуспешными. Длинный и узкий стальной ключ, которым она открывалась, находился у Сталина. И вдруг нашелся элементарно простой выход, делавший бессмысленной тяжелую бронированную дверь. Ее сравнительно легко приподняли и сняли с петель! В комнате лежал полуживой, вернее, полумертвый вождь.
Кабинет Сталина был расположен в большой, почти пустой комнате. Посередине стоял письменный стол и у стены диван. Другой мебели не было. Сзади стола находился наблюдательный глазок, в который офицер охраны мог заглянуть, чтобы удостовериться, что все в порядке: На столе была установлена простейшая кнопочная сигнализация вызова охраны. Было принято в определенное время через окошечко в двери (как арестанту!) подавать Сталину пищу и световой сигнализацией, как в известных опытах Павлова, напоминать о еде.
В один из первых дней марта 1953 года Сталину подали еду. Сообщили об этом мерцанием лампочки, но он сидел за столом и, казалось, писал. И когда через полчаса после сигнала офицер заглянул в глазок снова, то опять увидел Сталина склоненным над столом. Ничто не вызвало тревоги. Согласно инструкции вождя не следовало беспокоить, хотя в этот раз он не притронулся к еде. Когда еще через полчаса офицер заглянул в глазок, Сталин не переменил позы, и офицер сообщил об этом начальству.
Когда вошли в кабинет, выяснилось, что рука вождя, будто бы пишущая, на самом деле тянулась к сигнализации, когда он потерял сознание. Сталина перенесли на диван, Cрочно вызвали какого-то малоизвестного врача из департамента Берии. Известные же доктора, следившие за здоровьем Сталина, к тому времени были в тюрьме. Врач зас-видетелъствовал сердечный приступ. Сталин, незадолго до этого перенесший удар, не приходя в сознание, умер.
5 марта 1953 года должен был начаться процесс над врачами. По иронии судьбы, этот день стал днем смерти Сталина.
Сталин жил в отдельном домике. Калитку, которая отделяла его даже от охраны, он закрывал сам. Будучи «совой», Сталин просыпался не ранее 10—11 часов, открывал калитку, и тогда можно было войти в нее.
В тот день к 11 утра были вызваны на доклад несколько военных. Однако к этому часу калитка оставалась закрытой. Ждали. После часа дня стали волноваться. Наконец, в 3 часа по согласованию с начальником охраны осмелились открыть калитку. Вошедшие застали Сталина еще живым. Вызвали Светлану и соратников. Приехали они, когда Сталин был уже в агонии. Стране и миру еще дня 3 сообщали о ходе болезни уже мертвого вождя. Готовит и, готовились.
В замечательном романе Агаты Кристи «Смерть в облаках» есть такой персонаж — оса. Обычная желтая, полосатая оса, летавшая по салону самолета, где произошло убийство и которую запомнили все свидетели преступления. Если бы преступник не наследил несколько больше, чем предполагал, то было бы признано, что убитая женщина умерла от укуса осы. Тут главное, чтобы насекомое бросалось всем в глаза и чтобы его запомнили и чтобы все говорили об осе.
В случае со смертью Сталина можно обнаружить целых четыре «осы». Это упорное пристегивание этой смерти к «делу врачей» и появившемуся у Сталина после начала этого дела недоверию к медицине. Это его болезненная подозрительность, из-за которой к нему практически невозможно было попасть. Это постоянно повторяющаяся информация о том, что он плохо себя чувствовал, что у него были серьезные проблемы со здоровьем, что он перенес два инсульта и т. д. И, наконец, самая крупная «оса», вылетающая из каждой щели этого дела, — Берия как главное действующее лицо. Что касается «болезненной подозрительности», то с этим вопросом мы разобрались в предыдущих главах. Рассмотрим теперь остальных «насекомых» — не зря же так упорно фиксируется -на них наше внимание. Ой, не зря...

СТАЛИН И МЕДИЦИНА

Итак, «оса № 3» — состояние здоровья вождя народов к зиме 1953 года.
Считается общеизвестным, что к концу жизни Сталин был серьезно болен. Болен-то он был — старость не радость, - но насколько серьезно? По свидетельству дочери, его здоровье серьезно пошатнулось сразу после войны. Она вспоминает, что «отец заболел, и болел долго и трудно». Чем — она не знала и во время болезни с ним не виделась — к тому времени они вообще встречались крайне редко, могли не видеться месяцами.
В общем, это неудивительно, так часто бывает: огромное напряжение всех сил держит человека в форме, а когда оно спадает, то сразу проявляются все накопленные болезни. Говорили также о том, что Сталин вроде бы перенес два инсульта: один — после Ялтинской конференции, другой — в 1949 году. Но о состоянии здоровья вождя существует много свидетельств, и все разные. По одним, в начале 1950-х это был уже старый усталый человек, а вот, например, совсем другое свидетельство — строчка из воспоминаний Светланы: «Ему было уже семьдесят два года, но он очень бодро ходил своей стремительной походкой по парку, а за ним, отдуваясь, ковыляли толстые генералы охраны». (Какие «генералы», да еще толстые? О ком это она?)
Павел Судоплатов, встретившийся со Сталиным в феврале 1953 года, пишет, что был поражен, увидев уставшего старика. «Волосы его сильно поредели, и хотя он всегда говорил медленно, теперь он явно произносил слова как бы через силу, а паузы между словами были длиннее». Но в таком возрасте — в семьдесят четыре года — человек, особенно проживший жизнь, полную такого невероятного напряжения, вполне может выглядеть усталым стариком. Однако это еще не показатель приближающейся смерти, «усталые старики» живут иной раз десятилетиями, тогда как вполне бодрые и сильные умирают в одночасье.
Весьма противоречивые свидетельства дает Молотов. То он говорит, что Сталин был очень утомлен, почти не лечился, а то вдруг, заявляет, что он «ничем особенно не болел, работал все время. Живой был, и очень». Светлана, вспоминая последнее застолье, говорит: «Странно, отец не курит. Странно — у него красный цвет лица, хотя он обычно всегда был бледен (очевидно, было уже сильно повышенное давление)».
Но это все отрывочные свидетельства очевидцев, по которым понять ничего нельзя. Достоверные данные может дать только официальный медицинский документ — история болезни Сталина, его карточка кремлевской поликлиники. Если в последнее время он не прибегал к услугам врачей, значит, в ней за эти годы не будет записей — но ведь карточка-то должна была сохраниться! Однако ее нигде нет, равно как и совершенно неизвестно, кто был его лечащим врачом. По некоторым свидетельствам, это был академик Виноградов, после ареста которого Сталин вроде бы и перестал пользоваться услугами медицины. Но и это известно лишь со слов Хрущева.
Коротко говоря: мы ничего достоверно не знаем о реальном состоянии здоровья главы государства в конце февраля 1953 года.
Не знаем мы и другого — как Сталин относился к врачам. С подачи Хрущева и компании утверждалось, что «дело врачей» раскручивалось по личному указанию самого Сталина, — но этим утверждениям, по понятным причинам, грош цена (они отмазывали себя и своих людей из МГБ), а доказательств нет. Подробный разбор «дела врачей» в задачу этой книжки не входит — если получится, даст бог, написать вторую, тогда и поговорим. Но есть два свидетельства, прямо противоположных хрущевскому. Первое из них по какому-то недосмотру проскользнуло в воспоминаниях Светланы Аллилуевой. Она пишет: «Дело врачей происходило в последнюю зиму его жизни. Валентина Васильевна рассказывала мне позже, что отец был очень огорчен оборотом событий. Она слышала, как это обсуждалось за столом, во время обеда. Она подавала на стол, как всегда. Отец говорил, что не верит в их "нечестность", что этого не может быть... Все присутствующие, как обычно в таких случаях, лишь молчали...».
Однако!..
Еще более интересное свидетельство обнаружили историки братья Жорес и Рой Медведевы, правда, несколько тенденциозно его истолковав, но факт-то от этого не изменился! Посиделки на даче у Сталина, после которых с ним случился инсульт, имели место быть в ночь с 28 февраля на 1 марта. А 2 марта все газеты Советского Союза вдруг дружно заткнулись по поводу «дела врачей». Если знать тогдашнюю технологию работы прессы, становится понятным, что руководящие указания по этому поводу они могли получить не позднее, чем днем 1 марта, причем от двух человек: собственно газетчики — от главного идеолога партии, цензура — от министра ГБ. Братья Медведевы делают из этого вывод, что противники Сталина, только и ожидавшие возможности прекратить это дело, узнав, что с вождем творится что-то непонятное (даже до официального вердикта врачей) тут же дали команду прекратить газетную травлю. Странно это — зачем так спешно? Почему это дело оказалось настолько принципиальным, что нельзя было подождать один-два дня? А то создается впечатление, что приказ о прекращении газетной шумихи был отдан еще до того, как соратники помчались на дачу Сталина. Вот так: получил Хрущев информацию о том, что Сталин лежит без сознания, радостно схватил телефонную трубку, прокричал: «Все! Прекращай дело, выпускай медиков!» — и только после этого поехал в Кунцево. А если принять ту версию, что Сталин был отравлен соратниками, то и вообще получается, что убили его исключительно из-за дела врачей. Но это же полная чушь. Еще и еще раз можно повторить: и не таких расстреливали!
Но есть и еще одна версия, самая простая из простых и потому высокоумными учеными не замеченная — решение о прекращении газетной шумихи, а значит, решение объективно разобраться, наконец, с этим делом было принято не днем 1 марта обрадованными соратниками, беззаветными борцами за справедливость и еврейское счастье, а самим Сталиным накануне, может быть, на тех самых ночных посиделках, и начало исполняться обычным порядком. Учитывая последовавшее затем назначение на пост министра госбезопасности Берию, полностью повторяющее его же назначение в 1938 году, скорее всего, так оно и было: шум прекратили, потому что назначали нового министра с твердым намерением разобраться, что там такое в этом ведомстве происходит. А ведь это меняет картину, не так ли?92
Говорят, что из-за «дела врачей» Сталин в последние годы жизни не доверял медикам, лечился сам. Но этого тоже толком никто не знает. Светлана пишет, что уговаривала его лечиться, а он отказывался. «Виноградов был арестован, а больше он никому не доверял, никого не подпускал к себе близко. Он принимал сам какие-то пилюли, капал в стакан с водой несколько капель йода — откуда-то он брал сам эти фельдшерские рецепты; но он сам же делал недопустимое: через два месяца, за сутки до удара, он был в бане и парился там, по своей старой сибирской привычке. Ни один врач не разрешил бы этого, но врачей не было...» Однако Светлана виделась с отцом в то время крайне редко, раз в несколько месяцев — что она могла знать о его жизни? Еще вспоминают, что когда Сталин заболевал ангиной, то посылай кого-нибудь из охранников в аптеку за лекарствами. Но, простите, ангинами он болел много лет и для того, чтобы лечиться, ему вовсе не нужен был врач, как не нужен он в подобном случае и нам с вами.
Академик Мясников, один из медиков, присутствовавших при кончине вождя, вспоминал: «Последние, по-видимому, три года Сталин не обращался к врачам за медицинской помощью. Во всяком случае, так сказал нам начальник Лечсанупра Кремля... На его большой даче в Кунцево не было даже аптечки с первыми необходимыми средствами: не было, между прочим, даже нитроглицерина, и если бы у него случился припадок грудной жабы, он мог бы умереть от спазма, который устраняется двумя каплями лекарства. Хотя бы сестру завели под видом горничной или врача под видом одного из полковников — все-таки человеку 72 года!»
Но откуда Мясников мог знать, есть ли на даче лекарства? Не устраивал же он обыска в сталинских апартаментах. Кто-то ему сказан — вопрос только, кто именно. Сталин ведь жил на этой даче не один — тут же частично жила, а частично работала и обслуга, и охрана. И если Сталин не держал лекарств для себя, то это не значит, что на даче не было аптечки для всех остальных, и можно быть уверенным, что если бы Мясников попросил таблетку нитроглицерина не у Хрущева или Маленкова, а у той же подавальщицы Матрены Бутузовой, то незамедлительно получил бы требуемую таблетку. Ни соратники, ни дети знать о том, были на даче лекарства или нет, попросту не могли.
Коротко говоря: мы ничего достоверно не знаем о том, пользовался ли Сталин услугами врачей в 1952—1953 годах.
Посмотрите, какая получается убедительная логическая цепочка. «Дело врачей» — болезненная подозрительность Сталина — недоверие к медицине — самолечение — плохое состояние здоровья — внезапный инсульт и смерть. Смотрите. Сколько здесь сомнительных звеньев. О болезненной подозрительности мы знаем только по свидетельствам Хрущева и его команды. А если нет? А если он не был подозрителен? И мы ведь знаем, что не был. А об отношении к медицине и о состоянии здоровья мы не знаем ничего. И все построение рассыпается...

УЖИН, КОТОРЫЙ СОВСЕМ НЕ УЖИН

Так что же произошло на даче в Кунцево 1 марта 1953 года? Чьим свидетельствам можно доверять? Кто там вообще присутствовал-то?
Присутствовал и, естественно, оставил свою версию Хрущев. Согласно его мемуарам, 28 февраля, в субботу Cталин вызвал самых близких ему членов Политбюро в Кремль.
«И вот как-то в субботу, — пишет Хрущев, — от него позвонили, чтобы мы пришли в Кремль. Он пригласил туда персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина, Приехали. Он говорит: "Давайте посмотрим кино". Посмотрели. Потом говорит снова: "Поедемте, покушаем на Ближней даче".
Поехали, поужинали. Ужин затянулся. Сталин называл такой вечерний, очень поздний ужин обедом. Мы кончили, его, наверное, в пять или шесть утра. Обычное время, когда кончались его "обеды". Сталин был навеселе, в очень хорошем расположении духа. Ничто не свидетельствовало, что может случиться какая-нибудь неожиданность...».
Вообще-то Хрущеву можно верить очень и очень условно. Он не просто врет, он врет вдохновенно и порой, кажется, из чистой любви к искусству. Присутствие Сталина 28 февраля в Кремле никем, кроме Хрущева, не зафиксировано. Но это и не суть важно. Важен сам ужин. Как вспоминает охранник дачи П. Лозгачев: «В ту ночь на объекте должны были быть гости — так Хозяин называл членов Политбюро, которые к нему приезжали. Как обычно, когда гости к Хозяину приезжали, мы вырабатывали с ним меню. В ночь с 28 февраля на первое марта у нас было меню: виноградный сок "Маджари"... Это молодое виноградное вино, но Хозяин его соком называл за малую крепость. И вот в эту ночь Хозяин вызвал меня и говорит: "Дай нам сока бутылки по две..."». Крепких напитков Сталин не заказывал — сам-то он и не пил ничего крепче вина, но ведь ничего крепче вина не было заказано и для гостей! Каким же образом он сумел оказаться «навеселе»? От молодого вина даже дети не пьянеют...
Да и сам ужин какой-то странный, вы не находите? Четыре часа сидеть за столом и пить виноградный сок, созерцая лица тех, кого он постоянно видел в последние 25 лет и знал наизусть — велико удовольствие! И тут снова Хрущев услужливо подает версию — что в последние годы жизни Сталин страдал от одиночества и постоянно приглашал их к себе на дачу. Стало быть, он таким образом боролся с одиночеством — часами просиживая за столом с соратниками?
«Его страшно угнетало одиночество. Он нуждался в том, чтобы около него постоянно находились люди. Когда Сталин просыпался утром, он немедленно вызывал нас. Он либо приглашал нас на просмотр кинофильмов, либо начинал разговор, который можно было закончить в две минуты, но который он растягивал в связи с тем, чтобы мы подольше оставались с ним. Для нас это было пустым времяпрепровождением. Правда, иногда мы решали государственные и партийные проблемы, но тратили на них лишь незначительную часть времени».
Как и про пьянство Сталина, и про «собаку Яшку», и про многое другое, это — единственное свидетельство подобного рода. Светлана вспоминает, что отец в последние годы жизни замкнулся от всех. Или, например, в воспоминаниях дипломата Трояновского промелькнул штрих — Сталин сказал ему: «Я привык к одиночеству, привык, еще будучи в тюрьме». И никаких свидетельств о том, что соратники без конца торчали у него на даче. Тогда зачем они приезжали в ту субботу?
Все проясняется, если вспомнить одну очень старую традицию: начиная с 1920-х годов обеды у Сталина зачастую на самом деле были неофициальными заседаниями Политбюро, без секретарей и стенографисток. Поэтому-то многие официальные заседания и проходили практически без прений, поражая единодушием и скоростью рассмотрения вопросов, — это было заранее согласованное «единодушие». И отсутствие крепких напитков вечером 28 февраля говорит о том, что никакой это был не «ужин», а совещание «под виноградный сок» перед заседанием Президиума ЦК, назначенным на 2 марта.
Чем обед закончился, в каком настроении выходили оттуда сотрапезники? Хрущев очень старается уверить нас в том, что настроение у Сталина было превосходным. «Он много шутил, замахнулся вроде бы пальцем и ткнул меня в ЖИВОТ, назвав Микитой. Когда он бывал в хорошем расположении духа, то всегда называл меня по-украински Микитой. Распрощались мы и разъехались». С ужином, вроде бы, все ясно. А вот затем начинаются странности.

СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ ОХРАНЫ

Итак, внеплановое заседание партийной верхушки закончилось, по словам Хрущева, около пяти — шести часов утра, по данным же охраны — около четырех. Один из охранников, стоявший на посту у входа в дом, вроде бы видел, как около четырех утра из дома выходили Маленков, Берия и Хрущев, - правда, про этого охранника рассказывает Красиков в своей книге «Возле вождей», а это автор весьма сомнительный. Но будем считать, что так оно и было.
После окончания обеда, по свидетельству охранника Лозгачева, записанному уже в 1990-е годы Э. Радзинским, провожавшему гостей другому охраннику, полковнику Хрусталеву, Сталин будто бы сказал: «Я ложусь отдыхать. Вызывать вас не буду. И вы можете спать». «Хрусталев Иван Васильевич, — вспоминает Лозгачев, — закрывал двери и видел Хозяина, а тот сказал ему: "Ложитесь-ка вы спать. Мне ничего не надо. И я тоже ложусь. Вы мне сегодня не понадобитесь". И Хрусталев пришел и радостно говорит: "Ну, ребята, никогда такого распоряжения не было...". И передал нам слова Хозяина...».
И что самое невероятное — как утверждает Лозгачев, они действительно легли спать, «чем были очень довольны. Проспали до 10 часов утра. Что делал Хрусталев с 5 часов утра до 10 часов утра, мы не знаем. В 10 часов утра его сменил другой прикрепленный, М. Старостин». Поскольку Хрусталев вскоре после смерти Сталина также отправился в мир иной, то ничего ни подтвердить, ни опровергнуть он уже не может. Но элементарное понимание психологии охраны говорит, что Сталин может позволить им все что угодно — хоть спать лечь, хоть по бабам отправиться, но выполнять они будут лишь то, что велят должностные обязанности. Запомним это крепко-накрепко, еще пригодится.
Тому же охраннику Лозгачеву принадлежит и хроника следующего дня —это было 1 марта 1953 года, воскресенье. В 10 часов утра охрана и обслуга собрались на кухне, чтобы спланировать распорядок наступившего дня, ожидая указаний от Хозяина. Однако в его комнатах было тихо, как они говорили — «нет движения» (по некоторым данным, «движение» отслеживалось специальными датчиками, вделанными в мягкую мебель). Не было его ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов, ни позднее. Все начали волноваться. «Мы сидим со Старостиным, — вспоминает Лозгачев, — и Старостин говорит: "Что-то недоброе, что делать будем?" Действительно, что делать — идти к нему? Но он строго-настрого приказал: если нет движения, в его комнаты не входить. Иначе строго накажет. И вот сидим мы в своем служебном доме, дом соединен коридором метров в 25 с его комнатами, туда ведет дверь отдельная, уже шесть часов, а мы не знаем, что делать. Вдруг звонит часовой с улицы: "Вижу, зажегся свет в малой столовой". Ну, думаем, слава богу, все в порядке. Мы уже все на своих местах, все начеку, бегаем... и опять ничего! В восемь — ничего нет. Мы не знаем, что делать, в девять — нету движения, в десять — нету. Я говорю Старостину: "Иди ты, ты — начальник охраны, ты должен забеспокоиться". Он: "Я боюсь". Я: "Ты боишься, а я герой, что ли, идти к нему?" В это время почту привозят — пакет из ЦК. А почту передаем ему обычно мы. Точнее, я — почта моя обязанность. Ну что ж, говорю, я пойду, в случае чего вы уж меня, ребята, не забывайте. Да, надо мне идти...» Примерно то же самое рассказывает и охранник Старостин, с которым уже в 90-е годы беседовал Радзинский.
Итак, что было дальше?
«...Я открыл дверь, иду громко по коридору, а комната, где мы документы кладем, она как раз перед малой столовой, ну я вошел в эту комнату и гляжу в раскрытую Дверь в малую столовую, а там на полу Хозяин лежит и pуку правую поднял... Все во мне оцепенело. Руки, ноги отказались подчиняться. Он еще, наверное, не потерял сознание, но и говорить не мог. Слух у него был хороший, он, видно услышал мои шаги и еле поднятой рукой звал меня на помощь. Я подбежал и спросил: "Товарищ Сталин, что с вами?" Он, правда, обмочился за это время и левой рукой что-то поправить хочет, а я ему: "Может, врача вызвать?" А он в ответ так невнятно: "Дз... Дз..." - дзыкнул и все. На полу лежали карманные часы и газета "Правда". На часах, когда я их поднял, полседьмого было, в половине седьмого с ним это случилось. На столе, я помню, стояла бутылка минеральной воды "Нарзан", он, видно, к ней шел, когда свет у него зажегся...»
Написано, надо сказать, весьма душевно, вот только один недостаток у этих воспоминаний — этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Надо же, какие пугливые у главы правительства охранники! Если бы Сталина поставили охранять милиционеров из ближайшего отделения, даже они бы себя так не вели, не торчали бы под дверью двенадцать часов, а это ведь специальная охрана, обученная и проинструктированная. Охраняют они старого и больного человека, у которого уже было два инсульта и с которым в любую минуту может произойти все что угодно. На этот счет у них не могло не быть инструкций. А надо понимать, что такое охранник. Охранник — это машина, которая в ответ на определенное воздействие срабатывает строго определенным образом и никак иначе.
Юрий Мухин раскопал и привел в своей книжке воспоминания полковника КГБ Н. П. Новика, который был тогда заместителем начальника Главного управления охраны. И тот рассказал эпизод с баней, из которого видно, как охрана действовала в подобных ситуациях на самом деле. По субботам Сталин ходил в баню, которая была построена тут же, на территории дачи. Обычно он парился час с небольшим, но однажды в назначенное время он из бани не вышел. Через двадцать минут охрана доложила об этом Новику, тот связался с министром госбезопасности Игнатьевым, последний — с Маленковым. И через пятнадцать минут охрана получила команду: ломать дверь бани. Но, едва они подошли с фомкой, как дверь открылась сама и вышел Сталин. Так обязана была действовать охрана, и так она действовала всегда, за одним-единственным исключением — 1 марта 1953 года.
Теперь о том, насколько охрана боялась Сталина. Все вспоминают, что он был чрезвычайно прост в обращении с обслугой и охраной, которые души в нем не чаяли и нисколько его не боялись. Тот же охранник Старостин вспоминает другой эпизод. На поминках по Жданову, которого Сталин очень любил, «вождь народов» против обыкновения крепко выпил. И, уезжая домой, Молотов велел Старостину — если Сталин соберется ночью поливать цветы, из дома его не выпускать, поскольку он может простыть. Что делает Старостин? Он загоняет ключ в скважину так, что его заклинивает, и дверь не открыть. Сталин пробует выйти из дома. У него ничего не выходит. Тогда он просит Старостина: «— Откройте дверь.
— На улице дождь. Вы можете простыть, заболеть. — возразил Старостин.
— Повторяю: откройте дверь!
— Товарищ Сталин, открыть вам дверь не могу.
— Скажите вашему министру, чтобы он вас откомандировал! — вспылил Сталин. — Вы мне больше не нужны.
— Есть! — козырнул Старостин».
Дверь, правда, он открыть так и не подумал. Еще немного повозмущавшись, Сталин ушел спать. Наутро он вызвал Старостина и велел забыть о ночном инциденте. Как видим, охрана чрезвычайно «боялась» Сталина да и он был «свиреп» необычайно. Если даже за явное неповиновение максимум что могло грозить охраннику, так это откомандирование, то уж за несанкционированное вторжение в комнаты генсека с целью удостовериться, все ли с ним в порядке, ничего бы не было, кроме «спасибо». А вот за то, что охрана упустила время и ее нерасторопность могла обернуться смертью того, кого она охраняла, — тут бы им мало не показалось.
Итак, чему можно верить в рассказе Лозгачева? Тому, что охранники легли спать? Ни одной секунды! Они не имели права, находясь на дежурстве, спать, а значит, и не ложились. Точно так же нельзя верить и тому, что, услышав, что в комнатах нет движения, они ждали до восьми часов вечера. Самое позднее в двенадцать часов дня начальник охраны должен был позвонить своему прямому Начальству и доложить ситуацию, а значит, позвонил и доложил. И это было так, и иначе не могло быть, потому что не могло быть никогда. А самое трогательное — это, конечно, эпизод с часами. Агата Кристи в своем «Восточном экспрессе» высмеивала этот трюк как дешевый прием из плохих детективов — но авторы этой версии, вероятно, Агату Кристи не читали.
Почему же Лозгачев врет? И что на самом деле произошло 1 марта на Ближней даче?

ЕЩЕ БОЛЕЕ СТРАННОЕ ПОВЕДЕНИЕ СОРАТНИКОВ

Итак, охрана в десять часов вечера обнаружила Сталина лежащим на полу — с ним явно было что-то очень и очень не так. Что же было дальше? Вспоминает охранник Старостин:
«В первую очередь я позвонил Председателю МГБ С. Игнатьеву и доложил о состоянии Сталина. Игнатьев адресовал меня к Берии. Звоню, звоню Берии — никто не отвечает. Звоню Г. Маленкову и информирую о состоянии Сталина. Маленков что-то промычал в трубку и положил ее на рычаг. Минут через 30 позвонил Маленков и сказал: "Ищите Берию сами, я его не нашел". Вскоре звонит Берия и говорит: "О болезни товарища Сталина никому не говорите и не звоните". Положил трубку».
Что охранники делали дальше? Сидели и ждали. Опять слово Лозгачеву: «В 3 часа ночи 2 марта около дачи зашуршала машина. Я оживился, полагая, что сейчас я передам больного Сталина медицине. Но я жестоко ошибся. Появились соратники Сталина Берия и Маленков... Стали соратники поодаль от Сталина. Постояли. Берия, поблескивая пенсне, подошел ко мне поближе и произнес: "Лозгачев, что ты панику наводишь? Видишь, товарищ Сталин спит. Его не тревожь и нас не беспокой"-Постояв, соратники повернулись и покинули больного»-
Тем временем взбунтовалась обслуга дачи, требуя немедленного вызова врачей. Тогда охранники вновь позвонили Маленкову и Берии, около 7 утра. И только после этого появились медики. Странно, очень странно вели себя соратники, вы не находите?
Оказывается, о чем находившийся в доме охранник Лозгачев не знал, несколько раньше, вечером в воскресенье, на дачу приезжал "и Хрущев. Ему позвонил Маленков около полуночи, он вызвал машину и, взяв с собой Булганина, приехал на дачу. Однако в дом почему-то не пошли. «Мы условились, что войдем не к Сталину, а к дежурным. Зашли туда, спросили: "В чем дело?" Они: "Обычно товарищ Сталин в такое время, часов в одиннадцать вечера, обязательно звонит, вызывает и просит чаю. Иной раз он и кушает. Сейчас этого не было". (Заметьте, ни слова о том, что они не видели Сталина с самого утра! — Е.П.). Послали мы на разведку Матрену Петровну, подавальщицу, немолодую женщину, много лет проработавшую у Сталина. Ограниченную, но честную и преданную ему женщину.
Чекисты сказали нам, что они уже посылали ее посмотреть, что там такое. Она сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит. А под ним подмочено. Чекисты подняли его, положили на кушетку в малой столовой. Там были малая столовая и большая. Сталин лежал на полу в большой столовой. Следовательно, поднялся с постели, вышел в столовую, там упал и подмочился. Когда нам сказали, что произошел такой случай и теперь он как будто спит, мы посчитали, что неудобно нам появляться у него и фиксировать свое присутствие, раз он находится в столь неблаговидном положении. Мы разъехались по домам». То есть, попросту говоря, надрался товарищ Сталин до совершенно неприличного положения (это с виноградного-то сока!), пьяный упал и обмочился, и желательно было бы, чтобы он не знал, что кто-то его в таком положении видел. (Все логично увязывается, если вспомнить, что Хрущев - опять же единственный из многих — утверждал, что Сталин пил.) Не находите ли, что и эти соратники вели себя чрезвычайно странно?
И, на закуску, еще одна версия — заместителя министра и будто бы начальника правительственной охраны Bасилия Рясного, записанная Ф.Чуевым. "Беда со Сталиным случилась в ночь с 1 на 2 марта
1953 года. Рясному позвонил его подчиненный Старостин, начальник личной охраны Сталина:
— Что-то не просыпается...
Было уже часов девять утра. А он обычно вставал рано».
И какой же совет дает своему починенному начальник правительственной охраны?
«— А ты поставь лестницу или табуретку и загляни! — посоветовал Рясной Старостину.
Над дверью в спальню было стеклянное окно. В комнате стоял диван, стол. Маленький столик для газет и рядом с ним мягкий диванчик, покрытый шелковой накидкой. Старостин приставил лестницу, заглянул в окно и увидел, что Сталин лежит на полу. Потрясенный, он тут же позвонил Рясному, у которого на даче всегда дежурила машина. Рясной помчался в Кунцево и, приехав, сразу вскарабкался на ту же лестницу. Сталин лежал на полу, и похоже было, что он спиной съехал с диванчика по шелковой накидке.
— Скорей звони Маленкову! — приказал Рясной Старостину. Дверь в спальню заперта на ключ. Ломать не смеют. Ключ у хозяина.
«Не знаем, что делать, — говорит Рясной, — ждем, приедет Маленков, распорядится. Я-то чего?
Маленков и Берия приехали вместе. Рясной встретил их во дворе, кратко доложил о случившемся и добавил
— Надо срочно вызвать врачей!
Тучный Маленков -побежал в коридор к телефону, а Берия усмехнулся:
— А наверное, он вчера здорово выпил!
"Эта фраза покоробила меня настолько, что до сих пор заставляет кое о чем задуматься", — признается Рясной. Тем самым Берия нежданно высказал свое отношение к Сталину».
В общем, как в сюрреалистическом фильме — чем дальше, тем страннее. Одно с другим до такой степени не вяжется, что дальше некуда. Хотя рассказ Рясного, пожалуй, можно исключить, ибо он ни в какие ворота... Сталин вставал не рано, а около десяти утра, да и присутствие Рясного на кунцевской даче в эти дни вообще никем, кроме него самого, не подтверждается. Но без ритуального пинка в адрес Берии, конечно же, и он не смог обойтись. А впрочем, подождем исключать версию Рясного, она еще может пригодиться...

ТАК ЧТО ЖЕ НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИЗОШЛО?

Что мы можем сказать точно? То, что врачи появились на даче не ранее утра 2 марта, — это общеизвестно. А также то, что охранники, обнаружив неладное, тут же связались со своим прямым начальством — потому что иначе они поступить не могли. И тут возникает два очень интересных вопроса: когда они обнаружили неладное и кто был этим начальством?
До весны 1952 года начальником охраны Сталина был генерал Власик — личность весьма приметная. Три класса образования, служака, ограниченный и прямолинейный, как асфальтовый каток, но абсолютно преданный. В апреле 1952 года против него завели дело о хищениях и отправили сначала начальником колонии куда-то на Урал, а потом и вовсе арестовали. Преемника ему сразу не нашли, так что охрана временно подчинялась напрямую министру госбезопасности Игнатьеву, а тот - лично Сталину. Поэтому охрана и звонила Игнатьеву — не как министру МГБ, а как своему прямому начальству, и не «посоветоваться», а за приказаниями. О Рясном в качестве начальника охраны нигде не упоминается.
Что мог и чего не мог в этом случае сделать Игнатьев? Он не мог приказать охранникам самим искать членов президиума ЦК по двум простым причинам. Во-первых, oн лично, персонально отвечал за безопасность Сталина, и, если бы он отмахнулся от такого сигнала, с него, если
бы дошло до следствия, с живого кожу сняли бы. А как он мог быть уверен, что до следствия не дойдет? И вторая причина: есть такая штука, как субординация. Охрана подчинялась лично Игнатьеву, министру ГБ. И Маленков, и Хрущев, и Берия для охранников были никто и
звать их никак, ибо должностная инструкция обязывала их знать только Игнатьева, и только Игнатьева они и знали. Механизм действия в подобных обстоятельствах очень четко разложен по полочкам в случае с баней. Охранники позвонили Игнатьеву, тот - Маленкову, заместителю председателя Совмина, Маленков отдал приказ. Игнатьев передал приказ подчиненным, и те приступили к активным действиям. Это была схема действия, обусловленная инструкцией, и события могли разворачиваться так и только так. Следовательно, так все и происходило 1 марта. Охрана позвонила Игнатьеву, тот связался с кем-то из «верхушки», который отдал приказ... Какой? Естественно, взять врача и немедленно мчаться на дачу — а скорее всего этот «некто» из партийной верхушки помчался на дачу сам, дело-то важное. Можно быть полностью уверенными в том, что это так и было.
И еще два вопроса: кто был этот «некто» и когда все произошло? Ответ простой: ни в коем случае не вечером 1 марта. Самое позднее, это должно было произойти где-то около 12 часов дня. Но около 12 дня это произойти не могло, потому что в это время вся обслуга уже давно была на ногах, и не просто на ногах, а в сильном волнении, так что приехать незамеченными они никак не могли. Но никто о подобном визите не упоминает. Стало быть, остается только одно время: между 4 часами ночи и утром 1 марта, когда на даче спали все, кроме охраны.
А вот теперь все сходится. Вспомним-ка о странном сне охранника Лозгачева, который спать не имел ни малейшего права. А раз не имел права спать, то, значит, и не спал — что он, самоубийца, что ли, под расстрел захотел -заснуть на таком посту! Если же он утверждает, что спал, значит, было что-то такое, чего он очень сильно не хотел, не должен был видеть и «не видел», даже двадцать пять лет спустя намертво стоя на своем. И его можно понять - те, кто это видел, поплатились жизнью. Что же это было.
Немножко поразмышляв над этим странным обстоятельством, мы получаем совсем другое время действия: ночь на 1 марта. Охрана не ложилась спать, а вот обслуга, нежелательные свидетели, крепко спала и видеть ничего не могла. Из тех, кто охранял Сталина в эту ночь, в живых остался Лозгачев. Хрусталев умер, еще два охранника покончили жизнь самоубийством вскоре после смерть Сталина — можно с вероятностью 90% утверждать, что это были как раз те, что стояли на посту на улице. Ну а Лозгачев «спал».
Итак: как, вероятней всего, развивались события? Кто-либо из охраны ночью, после отъезда соратников, заметил, что Сталин находится без сознания, либо Сталину стало плохо в присутствии кого-либо из задержавшихся соратников (только не Берии, почему- несколько ниже). Тут же позвонили Игнатьеву, который через несколько минут примчатся на дачу вместе с «кем-то» из партийной верхушки и врачом. Врач поставил диагноз — правильный — и сообщил его тем, с кем приехал. А также дал прогноз: что будет, если оказать помощь немедленно, и что будет, если ее не оказывать, допустим, сутки.
Что было потом? Потом соратники вышли из кабинета и что-то сказани охране. Что именно? А вот это вопрос. Скорее всего что-то вроде: «Ничего особенного, товарищ Сталин выпил лишнего, он просто спит, не будите его». Его и не будили, пока, ближе к вечеру, не возникло подозрение, что странный это сон, да и обслуга не начала волноваться, вынудив охранников звонить Игнатьеву опять.

ЗАГАДОЧНЫЙ СМИРНОВ

Итак, нет ни малейшего сомнения в том, что раньше всех соратников, раньше Хрущева и Булганина, Маленкова и Берии в доме побывал Игнатьев с врачом. И не просто с врачом — мы увидим впоследствии, как сложно 2 марта решался вопрос, кого из медиков вызывать на дачу. Это должен был быть постоянный, известный охране, примелькавшийся врач — неужели кто-то всерьез думает, что главу государства не наблюдали медики? Он мог не доверять ка-kим-то рецептам, не принимать неизвестные ему лекар-ства, но должен же был кто-то слушать сердце и изме-pять давление! Иначе просто не могло быть.
Bопрос: кто был этот врач ? Ни в архивах, ни где бы то ни было еще нет никаких свидетельств о том, что Сталин пользовался услугами медицины, и даже карточки его в кремневской поликлинике не существует. И вот это — отсутствие карточки — говорит о том, что он пользовался услугами врачей. Иначе бы карточка существовала, просто за последние годы в ней не было бы записей, но ее изъяли, и сделать это могли только с одной целью — чтобы подтвердить легенду.
Но, по счастливой случайности, эта тайна прояснилась благодаря двум обстоятельствам: дотошности все того же Юрия Мухина и некоторым личным качествам Никиты Сергеевича Хрущева, которого, по-простому говоря, все время несло. Его интеллектуальный уровень был таков, что он попросту не соображал, что можно говорить и писать, а о чем нужно помалкивать. И, готовя доклад для XX съезда, он в своих черновиках проговорился — из напечатанного текста этот момент был вымаран, но черновик в архиве остался.
«...Было создано дело врачей. Арестовали крупнейших и честнейших людей, которые были по своей квалификации, по своему политическому мировоззрению советскими людьми, которые допускались до лечения самого Сталина, например, Смирнов лечил Сталина, а ведь известно, что самим Сталиным к нему допускались единицы... Ему следствие не нужно было, потому что человек с таким характером, с таким болезненным состоянием сам себя считал гением, сам себе навязал мысль, что он все-ведающий, всезнающий и ему никакие следователи не нужны. Он сказал — и их арестовали. Он сказал — Смирнову надеть кандалы, такому-то надеть кандалы — так и будет»93.
Проговорился Никита Сергеевич - был, значит, у Сталина лечащий врач, и фамилия его Смирнов (что очень интересно, а еще более интересно то, что в официальном тексте он заменен академиком Виноградовым!). Но вот дальше идет самое любопытное. Ни в списке арестованных врачей Лечсанупра, ни в списке освобожденных никакого Смирнова нет. Из чего Ю. Мухин делает единственно возможный вывод: при жизни Сталина Смирнов не арестовывался, а был арестован после его смерти, и арестовал его Берия. Надо же: остальных врачей отпустил, а Смирнова арестовал. За что бы это?
Ну вот, как говорила незабвенная мисс Марпл, если отбросить все невероятные варианты развития событий, то, что останется, и будет правдой. И тут на авансцену выходит фигура, которую все действующие лица этой ночной драмы упорно держат в тени, - министр госбезопасности, генерал-майор Игнатьев. Ибо кто бы ни срежиссировал спектакль, разыгравшийся на Ближней даче, разыграть его мог только один человек - тот, кому по долгу службы подчинялась сталинская охрана, не подчинявшаяся никаким членам Политбюро, а только Сталину и ему.
ИГНАТЬЕВ Семен Денисович родился 1 (14) сентября 1904 года в деревне Карловка Елисаветградского уезда Херсонской губернии, в украинской крестьянской семье. С десяти лет работает на Термезском хлопкоочистительном заводе, затем в железнодорожных мастерских. С 1920 года работает в политотделе Бухарской группы войск, с 1921 года-в военном отделе Всебухарской ЧК, затем в главном управлении милиции Бухарской республики. В 1922 году становится заместителем заведующего орготделом ЦК КСМ Туркестана, затем работает в профсоюзах. В 1931 году заканчивает Промакадемию по специальности инженера-технолога по самолетостроению, но тут же начинает работу в аппарате ЦК ВКП(б), и дальше делает чисто аппаратную партийную карьеру. После того как 4 июля 1951 года к Маленкову обратился следователь M. Д. Рюмин с жалобой на министра госбезопасности Абакумова, Игнатьев стал членом комиссии Политбюро по расследованию этой жалобы, затем представителем ЦК в МГБ, а 9 августа 1951 года - министром госбезопасности, так что и «дело врачей», и прочие дела 1951-1952 годов - на его совести. 3 апреля 1952 года направил Ста-лину обвинительное заключение по делу Еврейского ан-тифашистского комитета (ЕАК) с предложением приговорить всех «еврейских националистов — американских шпионов» к расстрелу, кроме академика Лины Штерн. Тогда же доложил Сталину о завершении следствия по делу «сионистской организации» на Кузнецком металлургическом комбинате, по которому в сентябре того же года было расстреляно 4 человека. В сентябре Игнатьев направил Сталину подготовленную Рюминым справку по допросам арестованных врачей и по медэкспертизам, касающимся возможного убийства врачами Лечебно-санитарного управления Кремля Щербакова и Жданова, после чего сразу же были арестованы несколько крупных медиков. То есть, как видим, перед нами точная копия Ежова —партаппаратчик, ставший министром ГБ и раскручивавший маховик репрессий. Казалось бы, и судьба его должна была ждать ежовская. Но не спешите...
После смерти Сталина Игнатьев был снят с поста министра, зато стал секретарем ЦК. Однако 6 апреля по докладной записке Берии, в которой тот писал: «Игнатьев не обеспечил должного контроля за следствием, шел на поводу у Рюмина», был снят с этого поста и 28 апреля выведен из состава ЦК. Вскоре Берия предложил арестовать Игнатьева, но не успел. 7 июля, через десять дней после исчезновения Берии, Игнатьев был восстановлен в членах ЦК, стал первым секретарем Татарского, затем Башкирского обкома КПСС. В 1960 году вышел на пенсию. Умер 27 ноября 1983 года и похоронен на престижнейшем Новодевичьем кладбище.
Странная фигура и странная биография. Человек, повинный в тяжелейшем должностном преступлении, не обеспечивший должным образом охрану первого лица государства, сразу же после его смерти получает крутое повышение. За фальсификацию следственных дел по настоянию Берии его выкидывают с поста, но после смерти последнего он снова повышен, получает не слишком заметную, однако хлебную должность и находит последнее упокоение там, где человеку с его биографией явно не место... Что же такого сделал Игнатьев для партии? Да ничего особенного, всего-навсего ее спас...

Глава 21
НЕ УСПЕЛ!

А теперь вернемся к нашей «осе № 1». Мифология связывает разногласия между Сталиным и «соратниками» с репрессиями начала 1950-х годов, в частности с «делом врачей», которых злодей Сталин хотел изничтожить, а соратники отчаянно спасали. Не говоря уже о том, что это полнейшая глупость —не такие они были люди, чтобы спасать каких-то там врачей, удивляет еще одно обстоятельство. Уж очень как-то назойливо суют нам все время в глаза эту историю с медиками, так, словно она была важнейшим событием того времени. Словно и заниматься-то «руководящей пятерке» было больше нечем. И поневоле хочется проверить: а не для прикрытия ли запущена такая реклама, не было ли у «соратников» других причин не любить своего патрона? И оказывается, что причины были, что врачи — это не более, чем «оса», а настоящий интерес-то был совсем другой.
Более позднюю общепринятую версию смерти Сталина сформулировал Н. Зенькович в своей книге «Тайны Уходящего века-3». «Не в том загадка смерти Сталина, был ли он умерщвлен, а в том, как это произошло. Поставленные перед альтернативой: кому умереть, Сталину или всему составу Политбюро, - члены Политбюро выбрали смерть Сталина. Такой вот выбор». Версия тоже красивая. изящный такой ужастик, в духе Оруэлла94, вот толь-кo одно упускается из виду: какими силами, с помощью кaкого механизма Сталин мог умертвить членов Политбюро? А главное — зачем? Вот вопрос: зачем? По причине паранойи? Ну-ну... Когда нечего отвечать, и такой ответ, конечно, сойдет, но кто ее, эту паранойю, кроме Хрущева, видел?
Еще одна версия сформулирована все тем же Ю. Мухиным, который, будучи не историком, а журналистом, является человеком сугубо практическим и к литературным сюжетам не склонным. И эта версия объясняет все и дает нам в руки то, чего так недоставало во всей этой истории, — реальный мотив, причину, по которой... нет, не Сталин мог желать смерти соратников, но соратники должны были желать его смерти. И отнюдь не из инстинкта самосохранения, точнее, из инстинкта самосохранения, но не личности, а вида. Причем такого вида, которого нам, умудренным опытом перестройки, нисколечко не жалко, лучше бы его тогда изничтожили...
Из мифологии:
После XIX съезда Сталин разыграл обычную для русских монархов комедию отречения и высказал желание уйти на покой. Это была не первая «попытка». Первый раз его не пустили Каменев и Зиновьев, второй — Бухарин резко возражал против его ухода, третий — весь пленум стоя приветствовал вождя и не отпускал в добровольную отставку. Иван Грозный, Борис Годунов и другие цари уже играли в эту игру и всегда выигрывали. Сталин выиграл тоже. В 1952 году его вновь «упросили» остаться на посту. Тогда он сказал: «Ну что же. Если вы меня уговорили и обязали работать — я буду. Но я должен буду исправить некоторые вещи и навести в партии порядок. У нас образовался правый уклон. Это выразилось в том, что товарищ Молотов отказался подписать смертный приговор своей бывшей жене-Жемчужиной. Он воздержался от голосования по этому вопросу. Товарищ Микоян не смог своевременно обеспечить продовольствием Ленинград во время блокады».
Из «стариков» Сталин не посягнул на Кагановича. Он был нужен ему для сведения счетов с евреями и разворочивания кампании по борьбе с космополитизмом.

В отличие от большинства других «исторических анекдотов» про Сталина этот не является чистым вымыслом, а скорей относится к категории «слышал звон, да не знает, где он». Да, Сталин на XIX съезде пытался уйти со своего поста. Вопрос только — с какого? Их ведь у него к тому времени был добрый десяток.

ИЗ МЕМУАРОВ Н. КУЗНЕЦОВА, БЫВШЕГО НАРКОМА ВМФ

После XIX съезда партии в 1952 году на Пленуме ЦК партии Сталин выступил с предложением освободить его от работы в ЦК и Совете Министров по состоянию здоровья. Решение же было принято только об освобождении его от обязанностей наркома Вооруженных Сил95.
Лукавит, ой, лукавит многоуважаемый Николай Герасимович. С каких это пор съезд партии стал решать вопросы назначений и освобождений от должности министров, и тем более предсовнаркома? Он элементарно не имел на это права, и Кузнецов прекрасно это знал, должен был знать, но почему-то рассказывает эту историю именно так. Почему бы это?
Здесь нелишне будет напомнить ту структуру власти Страны Советов, которую мы все изучали в школе. Согласно всем советским конституциям, население страны тайным голосованием избирало депутатов Верховного Совета, который являлся высшим законодательным органом страны. Верховный Совет принимал законы и назначал исполнительную власть — Совет Народных Комиссаров, или, позднее, Совет Министров. Верховный Со-вeт, а отнюдь не партия! Так что, как видим, формально CССР был образцовым демократическим государством. Hу а реальных демократических государств не существу-eт вовсе, просто в разных странах за «демократиями» стоят разные силы, только и всего. В США за демократией стоит доллар, где-нибудь в «банановой республике» — правительство США, а в СССР за ней стояла партия, которая фактически все контролировала и всем управляла, сама являясь внеконституционной силой.
О том, какое значение придавалось какой из властных ветвей, хорошо говорит расстановка сил на ключевых постах в государстве. Формально главой страны являлся Председатель Центрального исполнительного комитета Верховного Совета (позднее Президиума Верховного Совета). Тем не менее, эти посты занимали фигуры чисто декоративные, за исключением Свердлова, умершего в 1919 году. После него были М. И. Калинин, М. К. Шверник (кто-нибудь помнит, кто это такой?!) и, уже в 1953 году — К. Е. Ворошилов. Более важным был пост председателя Совнаркома, который уже в 1917 году Ленин сохранил за собой, занимая его до самой смерти в 1924 году. Однако после Ленина председателем Совнаркома стал не Сталин, как можно было бы ожидать, а Рыков-до 1930 года, затем Молотов. Но реально всей государственной жизнью руководило Политбюро. Поскольку его членами были главы обеих ветвей власти - законодательной и исполнительной, то этот партийный орган автоматически становился и высшим органом государственной власти.
Однако лидером государства считался — и был! - не председатель ВЦИК и не предсовнаркома, а генсек Сталин. Какой пост он занимал в правительстве? Сразу и не ответишь! Кем он был в государстве? Интересный вопрос — ведь Политбюро вроде бы было органом коллегиального руководства, руководителя здесь не полагалось, да и роль партии ни в каких конституциях не прописана. Впрочем, народ это и не интересовало, равно как глубоко наплевать народу было, демократично или антидемократично то, что в стране над властью стоит партия. Сталин в стране был никем — и всем. Он был вождем, и, несмотря на то что постоянно вместо «я» говорил «партия», статус вождя держался отнюдь не на авторитете партии, а на его личном авторитете. И это очень важный момент.
Первоначально вариант «Партия — наш рулевой» считался временным, до тех пор, пока в стране существуют чрезвычайные обстоятельства. Однако время шло, а чрезвычайные обстоятельства оставались, и постепенно население привыкло считать главой государства не председателя ЦИКа и не предсовнаркома, а генерального секретаря ВКП(б), а также вполне естественным то, что все важные дела решаются на заседаниях Политбюро. Так продолжалось, пока не началась война. После 22 июня 1941 года даже эта структура оказалась слишком громоздкой и неуклюжей, и тогда Сталин, оставаясь главой партии, стал еще и председателем Совнаркома. Вот когда, а не в 1924 году, он действительно сосредоточил в своих руках необъятную власть! Для народа ничего не изменилось: Сталин — он и есть Сталин, какая разница, кем он формально числится в государстве? Однако для партаппарата изменения были колоссальными. С того момента, как генеральный секретарь стал еще и главой Совета министров, Политбюро потеряло свое общегосударственное значение и практически перестало собираться. Контроль партии над всеми областями государственной жизни пребывал неизменным, но с теми представителями партийного аппарата, которые занимались делом, Сталин теперь встречался в качестве предсовмина, а Политбюро как таковое стремительно теряло власть, занимаясь теперь лишь партийными делами. Так, в 1950 году оно собиралось 6 раз, в 1951 году — 5 раз и в 1952 году — четыре раза - из чего некоторые историки делают лукавый вывод, что Сталин к концу жизни отошел от государственных дел. Не отходил он от государственных дел, и не думал отходить. Просто решались они теперь не на заседаниях Политбюро, а в другом месте. Партийные съезды также оставались в забвении, не собираясь 13 лет —из чего те же историки делают вывод о супердиктаторских замашках вождя. Да никакой супердиктатуры — просто не до съездов было!
Что все это означало? Это означало, что де-факто то, что было задумано, свершилось. Ведь что предполагалось: партийный контроль над всем в государстве нужен до тех пор, пока есть необходимость в услугах ненадежных людей, старых специалистов. Но за тридцать лет в стране
были подготовлены свои кадры, за которыми надзирать уже не требовалось, и к чему теперь этот контроль? Сталин уже несколько раз упоминал, что роль партии в новых условиях — идеологическая работа и работа с кадрами. А вместе с партийным контролем утрачивал свою главенствующую роль и партаппарат — вот в чем вся штука! Идеология, работа с кадрами... Разве это жизнь? Жизнь — это когда можно все контролировать, «пущать и не пущать», получая свою долю уважения и благодарности, при этом ни за что не отвечая, и ради того чтобы эту жизнь сохранить, партийный секретарь любого уровня был готов на что угодно. Но слабость положения аппарата была в том, что значение партии держалось на одной-един-ственной заклепке — на авторитете Сталина.
И вот наступил 1952 год, и был собран XIX съезд. Прошел он обыкновенным образом — доклады, прения, избрание руководящих органов. Сталин выступил на съезде всего два раза с короткими речами, по нескольку минут, из чего лукавые историки опять же делают вывод, что он был стар и болен. Но съезд к тому времени был действом чисто ритуальным, и к чему силы тратить? Самое интересное началось после него, на пленуме ЦК КПСС — мероприятии, закрытом для посторонних. Именно тогда «старый и больной» Сталин произнес полуторачасовую речь, в которой помимо прочего, как говорится в приведенном анекдоте, и «выразил желание уйти на покой» — а конкретно, попросил освободить его от должности секретаря партии. И только от этой должности, ибо решать дела Совета министров съезд был никоим образом не уполномочен. Рассказ о том, что было после этого заявления, в изложении Константина Симонова не печатал только ленивый. Но не грех будет привести его и еще раз.
«...На лице Маленкова я увидел ужасное выражение - не то чтоб испуга, нет, не испуга, а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других осознавшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда... зал загудел словами: "Нет! Нет! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!"»
И далее: «Когда зал загудел и закричал, что Сталин должен остаться на посту Генерального секретаря и вести Секретариат ЦК, лицо Маленкова, я хорошо помню это, было лицом человека, которого только что миновала прямая, реальная смертельная опасность...»
Вопрос: чего так смертельно испугался Маленков?
Константин Симонов делает из увиденного следующий вывод: «...Почувствуй Сталин, что там, сзади, за его спиной, или впереди, перед его глазами, есть сторонники того, чтобы удовлетворить его просьбу, думаю, первый, кто ответил бы за это головой, был бы Маленков».
Наши начитавшиеся Оруэлла интеллигенты (и Симонов в их числе) вывели из этого крохотного отрывка целую теорию о том, что Сталин, совершенно сойдя с ума на старости лет, начал уничтожать своих соратников и что, если бы пленум не выдержал этой проверки на лояльность, то он превратился бы в «Пленум расстрелянных». В действительности все много проще, просто надо понимать изменившееся время. Если бы эта сцена происходила двадцать лет спустя, во времена Брежнева, то такая просьба действительно означала бы отставку вождя от государственных дел, ибо, перестав быть генсеком, он становился никем. Но Сталин не становился никем. Во-первых, он не был и генсеком — этот пост был давно упразднен, а являлся просто одним из десяти секретарей ЦК. То есть формально Сталин в партии давно уже не был первым по положению. А во-вторых, он и не думал снимать с себя должность главы Совета Министров, отнюдь! И в этом качестве он по-прежнему оставался бы главой государства. Более того, он оставался бы главой государства, где бы и в какой бы должности ни пребывал.
B этой связи вспоминается старый исторический анекдот: в одном доме некий очень важный гость по случайности. сел не во главе стола, а с краю. И, на предложение хозяина пересесть на почетное место, ответил: «Там, где я, там и почетное место!»
Просьба Сталина означала не отставку его от государства, а отставку партии от Сталина, а значит, отставку партаппарата от государства. И Маленков, который был вторым человеком в партии, это понял, и еще как понял! Люди перед глазами Сталина и за его спиной были единодушны в своем отказе, но по разными причинам. Если протест Пленума был в большей степени выражением любви к вождю, то для тех, кто сидел за его спиной, отпустить Станина значило выпустить из рук государственную власть, став чисто политической силой. А что такое чисто политическая сила? Вон их у нас сколько, партий-то. Ну и что? Ни почета, ни власти, ни кормушки хорошей...
На том же Пленуме Сталин предложил и серьезные изменения в руководстве партией. Вместо Политбюро предполагалось избрать Президиум ЦК, совершенно другой орган. После отказа Пленума он, вынув из кармана листок бумаги, зачитал список тех, кого предлагал в члены (25 человек) и кандидаты в члены Президиума (11 человек). Подбор имен вызвал у соратников шок. Хрущев вспоминает (и поскольку он пишет не о Сталине, а о себе, то ему, хотя и условно, можно поверить): «Когда пленум завершился, мы все в президиуме обменялись взглядами. Что случилось? Кто составил этот список? Сталин сам не мог знать всех этих людей, которых он только что назначил. Он не мог составить такой список самостоятельно. Я признаюсь, что подумал, что это Маленков приготовил список нового Президиума, но не сказал нам об этом. Позднее я спросил его об этом. Но он тоже был удивлен. "Клянусь, что я абсолютно никакого отношения к этому не имею. Сталин даже не спрашивал моего совета или мнения о возможном составе президиума". Это заявление Маленкова делало проблему более загадочной. Я не мог представить, что Берия был к этому причастен, так как в новом Президиуме были люди, которых Берия никогда не мог бы рекомендовать Сталину. Молотов и Микоян также не могли иметь к этому отношения. Булганин тоже не знал ничего об это списке... Некоторые люди в списке были малоизвестны в партии, и Сталин, без сомнения, не имел представления о том, кто они такие».
Что поражает, так это безграничная самоуверенность Никиты Сергеевича, который пытается представить дело так, будто Сталин не мог без соратников шагу ступить. Где уж ему самостоятельно мыслить и самому подбирать кадры! Раз никто из Политбюро не сделал за него эту работу, значит, вождем вертят какие-то темные авантюристы или же у него совсем «крыша поехала».
Однако все было проще. Следующим естественным шагом любого исследователя было бы посмотреть — а кто эти вновь избранные «неизвестные в партии люди». Итак, поименно: из старых членов Политбюро в Президиум ЦК вошли Берия, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущев и Шверник. Новыми стали: В. М. Андрианов, А. Б. Аристов (партийные работники), С.Д.Игнатьев (с ним мы уже знакомы), Д. С. Коротченко (председатель Совмина Украины), В. В. Кузнецов (бывший зам. Председателя Госплана, председатель ВЦСПС), О. В. Куусинен (советский деятель, председатель президиума ВС Карело-Финской ССР, заместитель председателя Президиума ВС СССР), В. А. Малышев (заместитель председателя Совмина, был министром в различных областях машиностроения), Л. Г. Мельников, Н.А.Михайлов (комсомольский и партийный деятель), М. Г. Первухин («промышленный» министр, зам. предсовмина), П. К. Пономаренко (министр заготовок СССР, зам. предсовмина), М. 3. Сабуров (председатель Госплана СССР), М. А. Суслов (партийный работник), Д. И. Чесноков, М. Ф. Шкирятов (заместитель председателя Комиссии партийного контроля, работал в партконтроле с 1923 г.). Кого же Сталин мог не знать из этого списка? Министров? Членов Верховного совета? Или, может быть, зампреда Госплана? Кого?
Из этого списка видно еще и другое — то, что даже в самой партии власть уходила из рук собственно партаппаратчиков в руки людей, занятых делом. Отсюда совершенно ясно, что задумал Сталин, — отнять власть у партаппарата, передав ее людям дела.
Но может быть, в этом не было необходимости? Какая, в конце концов, разница, кто управляет страной — партийный ли аппарат, государственный ли, — лишь бы он управлял хорошо. Да, именно так, в этом-то все и дело — лишь бы управлял хорошо. Как формируется государственный аппарат? Конечно, тут, как и везде, полно и коррупции, и протекционизма, и пристраивания «родных человечков». Ладно, пусть в наши гнусные времена, когда все и везде прогнило, тупой сын министра станет директором завода — но он по крайней мере закончит соответствующий институт, а не два класса церковно-приходской школы и если захочет, чтобы завод приносил прибыль, то окружит себя толковыми помощниками. А при Сталине тупой сын министра сам директором завода работать бы не пошел, очень оно ему нужно, он-то знает, как Сталин и его наркомы работу спрашивают. Поэтому даже в наши гнусные времена, а уж при Сталине тем более, государственный аппарат просеивал и отбирал со всей страны специалистов. Таким же образом он и воспроизводился.
Однако партаппарат был совершенно другим организмом. Вспомним, кем были большевики до своего прихода к власти. Маломощной партией радикалов, частично политических болтунов, «революционеров», разрушителей всего до основания, частично сагитированных ими случайных людей — среди которых иной раз попадались и вполне приличные толковые работники, но не слишком часто, ибо любая радикальная партия в большинстве своем состоит все-таки из «революционеров». Такими были и меньшевики, и эсеры, и большевики, и анархисты — все! Но вот случилось невозможное, немыслимое -партия большевиков пришла к власти, и ее дореволюционное ядро сразу же, автоматически, стало основой и властных структур, и новой партии, то есть партаппаратом-И какими они были — неподготовленными, неприспособленными, неквалифицированными, — такими и остались, да еще в большинстве своем и «революционерами», разрушителями, неспособными ни к какому конструктивному труду. Все это так, но без «руководящей роли партии» в то время было не обойтись. Какой аппарат был, такой и был. Сталин прекрасно это понимал, называл такое положение «болячкой нашей работы», но исправить его не мог. И в таком виде аппарат и воспроизводился, призывая в свои ряды себе подобных.
Репрессии 1930-х годов подобрали старых революционеров, оставив на аппаратных должностях случайных людей, более или менее честных, более или менее испорченных властью и предоставляемыми ею возможностями, плюс к тому изрядное количество молодых карьеристов и молодых «идейных» революционеров. Первые были для государственного строительства бесполезны, вторые и третьи — опасны. Да, существовали исключения, такие, как, например, Берия, как сам Сталин, но это были именно исключения, которые не только не делали погоды, но, наоборот, пугали и раздражали основную массу партийных чиновников. Чтобы избавить партийную структуру от случайных людей, ввели номенклатурный принцип, когда низовые работники «избирались» по указке сверху, — однако много лучше от этого не стало, потому что в аппарат косяком поперли карьеристы. И, что хуже всего, потеря своего места в жизни означала для этих людей потерю всего. Директор завода, будучи снят со своего поста, пойдет работать рядовым конструктором или инженером, но он не пропадет, потому что он знает дело. А эти ведь ничего другого не умели! Неужели же Хрущев снова вернется на завод слесарем? Ну ладно, он хоть у станка стоял, а кем, спрашивается, станет Игнатьев? Разве что подсобником на заводе, ни на что большее он не пригоден. И когда Сталин раскрыл свои карты и аппарат понял, что его ожидает, он стал смертельно опасен.
К тому времени состояние государства, в котором верxoводил партаппарат, начинало внушать серьезные опаceния. Чем занят толковый человек, специалист, выполняющий ответственную работу? Правильно. Работает!
А чем занят человек не очень толковый, но облеченный властью руководить и контролировать, при этом не отвечая за порученное дело? Вот уж ответ на этот вопрос любой человек старше тридцати пяти лет знает великолепно! Он занят тем, что поудобней устраивается на шее тех, кто от него зависит, используя свою руководящую, направляющую и ни за что не отвечаюшую роль. Вспомним этих многочисленных секретарей парткомов, райкомов, обкомов, у которых каждый человек дела должен был получать разрешение это свое дело выполнять, и как это было трудно, и какие мафии организовывались вокруг пюбого рода деятельности. Оно бы еще ничего, но ведь рыба гниет с головы, гниль распространяется все дальше и дальше... Это все было бы теорией, публицистикой, не более того, если бы не живое доказательство: все читатели старшего поколения могли воочию наблюдать, как за какие-нибудь тридцать лет заживо сгнила, сверху донизу, огромная и, право же, совсем не плохая страна.
Косвенно то, что Сталин задумал в стране грандиозные изменения, подтверждает Дмитрий Трофимович Шепилов. Как раз в 1952 году, когда он был занят написанием учебника по политэкономии, его внезапно назначили главным редактором «Правды». Он кинулся к Сталину: как же так, у меня ведь учебник...
— Да, я знаю — сказал Сталин. — Мы думали об этом. Но слушайте, сейчас кроме учебника мы будем проводить мероприятия, для которых нужен человек и экономически, и идеологически грамотный. Такую работу можно выполнить, если в нее будет вовлечен весь народ. Если повернем людей в эту сторону — победим! Как мы можем это практически сделать? У нас есть одна сила - печать... — ну, и так далее.
Какие глобальные преобразования задумал Сталин? Сейчас самым крупным его делом, будто бы намечаемым на 1953 год, считается предполагаемое выселение евреев на Дальний Восток. Если ради этого ему понадобилась помощь всего советского народа и экономически грамотный человек на посту редактора «Правды», ради которого «всех перебрали», то извините, это уже не политика, это психиатрия, диагноз под названием «мания величия» — не у Сталина, разумеется, а у борцов с антисемитизмом.
Первая схватка прошла вничью, с поста секретаря ЦК Сталина не отпустили. Но соратники хорошо знали вождя, знали, как он умел добиваться своего — не одним способом, гак другим, не мытьем, так катаньем.
Кроме Президиума ЦК на пленуме было утверждено и не предусмотренное уставом Бюро Президиума. Странный это был орган. Между его членами не были распределены сферы ответственности, о нем не упоминалось в печати, оно не принимало никаких решений. Так, партийный междусобойчик. Учитывая вышеизложенное, совершенно ясна роль этого органа — с его помощью Сталин предполагал, раз уж не вышло сразу оставить партию без себя, провести свои преобразования постепенно.
Сталин прекрасно понимал, что играет в опасные игры. Известно, что с 17 февраля он не посещал Кремль, запершись у себя на даче. Однако менее известно, что именно 17 февраля внезапно умер комендант Кремля генерал-майор Косынкин, бывший телохранитель Сталина, беззаветно преданный ему человек, после чего глава государства туда не приезжал. А на даче он встречался и беседовал лишь с четырьмя из соратников. Это были Маленков, Берия, Хрущев и Булганин. С ними он готовил некие преобразования в государстве. Судя по раз взятому курсу — а Сталин, напоминаем, был человеком чрезвычайно, как говорят в народе, «упертым», —эти преобразования должны бьши передать управление страной в Руки конституционной власти, то есть осуществить тот шаг, который должен был стать концом партийной номенклатуры. Спасти их могла только смерть вождя. И как же вовремя она случилась

(Окончание следует)
Rado Laukar OÜ Solutions