28 июля 2021  00:52 Добро пожаловать к нам на сайт!
ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 19 декабрь 2009

Культура.

А. Шмеман

Дневники

Окончание, начало в № 18


Перечитываю свою записную книжку 1936 года:

ДНЕВНИК 1936-1937 (продолжение)

…в доверии к Богу, к себе, к людям…
Нет, хорошо, хорошо. "Pour un coeur qui s"ecoeure, o le chant de la pluie…"1.


Понедельник, 30 ноября 1936
Ничего не пишу, потому что забываю. Да в общем ничего важного и не случилось. Два раза в месяц езжу на собрания по изучению Православия, Католичества и Англиканства, а летом, наверное, в Англию.

1 "Сердцу, испытывающему отвращение..." (фр.) Из стихотворения Поля Верлена "Хандра", в переводе Б.Пастернака: "О дождик желанный, / Твой шорох - предлог / Душе бесталанной / Всплакнуть под шумок".
Слушал Зеньковского и о. Михаила Осоргина. Последний в особенности очень хорошо говорил. Прочел "Иисуса Неизвестного". Я думаю, что самые животрепещущие, страшные и великие вопросы в христианстве: о Евхаристии, о предопределении, о чуде.


Четверг, 10 декабря 1936
Был у о. Михаила Осоргина. Разговаривали о предопределении, о пресуществлении.
Тишина - гармония звуков. Предопределение - как спасение всех. Великий человек может спастись, если хочет. Предведение Божие (апостол Павел - ревнитель о Господе и гонитель христианства). Понять все душою, а не умом (Литургия). Главное - любовь к Богу, любовь к ближним. Любить. Понял, но еще не душою. Ждать просветления. Сомнения бывают только у верующих людей. Подчинение ума - духу.


Пятница, 11 декабря 1936
Вчера был у о. Михаила Осоргина в Clamart. Много нового, хорошего - такой от него исходит покой.
Еще не совсем разрешил предопределение.
Пишу стихи.
Погода серая и туманная, и Париж тоскует.
Кончается год.
Об обедне - очень ясно говорили. Трудно, но можно…

К таким вопросам, как Евхаристия и предопределение, нельзя подходить умом, логикой: "если - значит…". Надо душой. В каком-то восторге, экстазе, напряжении открывается и познается все. Без любви к Богу - нельзя. Не говорить: "Сначала пойму, потом полюблю". Надо: "сначала полюблю, потом пойму". В этом - весь секрет Богопознания. Главное благо - единственное и незаменимое - это мир душевный, и этот мир не противоречит вышеуказанному "восторгу".
* * *
Вторник, 23 апреля 1974
Внезапная, всех поразившая смерть Сережи Бутенева в прошлый четверг [пятьдесят два года]. Я приобщил его в госпитале в среду ночью. Отпевали в Светлую Субботу - удивительным, радостным, торжествующим пасхальным чином. Как случилось, что Церковь - за исключением этой одной недели - просто потеряла то, что должно было бы быть христианским погребением? Предпочла тональность, морбидность, мрачную "делектацию"1 своих теперешних, не-христианских похорон? Маленький Петя Бутенев своей матери: "Я понял связь между Пасхой и смертью". Но ведь связь эта и есть христианство. Педагогика страха и ада: но она не действует. И вот, не понимают больше: "Поглощена смерть победой". И выдыхается христианство со всеми своими догматиками…
В субботу - пасхальная открыточка от Солженицына.
В пятницу - крещение Лили Штейн.
Вчера - Mary Washington College в Fredericksburg, Virginia. Лекция о Солженицыне.
Усталость от напряжения всех этих дней, от массы мелких забот. А, может быть, от того, что после субботнего прорыва - этого пасхального погребения, службы, как бы несшей всех нас в своем ликующем утверждении, - трудно возвращаться к маленьким заботам и суете, которых так много в моей жизни. Осталось три недели!
Текст сахаровского заявления по поводу "Письма вождям". Замечательный по тону, по убедительности. И все, конечно, рукоплещут (вчера на радио "Свобода") и готовы обрушиться на Солженицына (давно хотелось!) Но вот не видят того, что именно вся "правда" Сахарова - весь этот рациональный, умеренный, проверенный подход - что все это как раз и обанкротилось в два страшных "века разума". Что это тупик. Что Солженицын с медвежьей неуклюжестью и своеобразной "слепотой" ломает стену, призывает нас взглянуть не туда, по-другому, по-новому. Сказал вчера Корякову по этому поводу: "Да, слепы люди, низки тучи - и где нам ведать торжества!"2.
Пока писал эту страничку - четыре телефона!


Среда, 24 апреля 1974
Весь день в семинарии: утреня, потом лекции, потом писание писем, аж до головной боли! И все время кто-то заходит, "дела", то-сё… И поражаешься, в каком маленьком и душном мире все это живет, какими страстишками волнуется, как от всего этого хочется бежать. Лишний раз чувствую всю ограниченность, ложь всякого "клерикализма", всех этих "церковных интересов". "Интерес к религии", но не к жизни преизбыточествующей, не к радости, не к полноте.


Пятница, 26 апреля 1974
Переворот в Португалии, приближающиеся выборы во Франции, Watergate и impeachment3 здесь. В высшей степени подозрительное - ибо возбужденное, упрощенное, поверхностное - "религиозное возрождение", с тягой на мистику, экзорцизмы, "технику молитвы" и т.д. Вчера рассказ Тома о посещении его двумя бенедиктинцами-монахами, ищущими "эксперта" по Пахомию Великому для чтения им лекций, якобы необходимых для их "молитвенной жизни". Какое все это безумие! Чувствую, что единственное правило в жизни - чуждаться всякой моды, всякой волны, всего того, что на гребне волны.
Вчера совет профессоров - вот уже свыше двадцати лет я удивляюсь - как можно так не понимать! Так не слышать!
Прочел книгу "левого" журналиста Jean Lacouture. Все то же чувство - мне одинаково противны - и уже давно - и правые, и левые.


1 От англ. delectation - наслаждение.
2 Из стихотворения А.Блока "На смерть Коммиссаржевской".
3 Импичмент (англ.) - решение Палаты представителей о возбуждении в сенате дела о снятии президента с поста.

Суббота, 27 апреля 1974
Утром свадьба М. Оболенского в пустой церкви. Насколько осмысленней наших торжественных и опустошенных "светских" свадеб!
Потом отвозил венцы в Yonkers: бедные домишки, садики, мастерские, люди, идущие за покупками. Как будто свежий воздух, сама жизнь!
Лучезарный, почти летний день. После обеда два часа сидел на солнце, перечитывая "Le Revolver de Maigret"1. Сплошное счастье, несмотря на уколы совести (стол, заваленный незаконченной работой…)
Но зато как хороша церковь в эти пустые утренние часы, с солнечными лучами на иконах. "Царство Божие посреди вас есть". О чем читать лекции? И вести диалоги? И какие проблемы решать? Христианство "болтающее" - это, в сущности, новая глава в его истории. Когда люди поставили "проблемы", они перестали радоваться, благодарить и молиться.


Понедельник, 29 апреля 1974
Убирая и переставляя книги, случайно перелистал "Souvenirs d"enfance" E.Renan. О St. Sulpice: "L"echo des discussions passionnees du temps franchissait parfoir les murs de la maison; les discours de M. Mangin… avaient surtout le privilege d"emouvoir les jeunes. Un jour, l"un de ceux-ci lut au superieur, M. Duclaux, un fragment de seance qui lui parut d"une violence effrayante. Le vieux pretre, a demi plonge dans le Nirvana, avait a peine ecoute. A la fin, se reveillant et serrant la main du jeune homme: "ou vout bien mon ami, lui dit-il, que ces homes la ne font pas oraison…" Ces vieux sages consommee ne s"emouvaient de rien… Un jour on entendit quel-que bruit sur la place St. Sulpice: "Allons a la Chapelle mourir tous ensemble", s"ecria l"excellent M., prompt a s"enflammer. - "Je n"en vois pas la necessite", repondit M. …et l"on continua de se promener en groupe sous les porches de la cour". (Nelson, p.159).
"…solide doctrine, repudiant l"eclat abhorant de success…" (Ibid, p.162)2.

1 "Револьвер Мегре" (фр.). (роман Ж.Сименона).
2 "Воспоминания детства" Э.Ренана. О Сан-Сюльпис: "Эхо страстных дискуссий иногда доносилось из-за стен дома, беседы господина Мангина особенно действовали на молодых. Однажды один из них прочитал ректору, господину Дюкло, отрывок из доклада, который показался ему устрашающе жестоким. Старый священник, полупогруженный в нирвану, едва слушал его. В конце, очнувшись и пожимая руку молодому человеку: "Понятно ведь, друг мой, - сказал он, - что люди эти не молятся". Эти старые совершенные мудрецы ничему не удивлялись. Однажды на площади Сан-Сюльпис раздался шум. "Пойдёмте в часовню, чтобы умереть всем вместе!" - воскликнул прелестный молодой человек, который был готов на всё. "Я не вижу в этом необходимости", - ответил один из старших, и прогулка по внутреннему дворику продолжалась" (фр.). (Нелсон, с.159). "…основательное учение, отвергающее омерзительный блеск успеха" (там же, стр.162) (фр.).

Сегодня рано утром в Нью-Йорк (приехал с Л. и было рано идти на радио "Свобода"), зашел в St. Patrick1. Там кончалась месса, человек сорок причастников. Много людей, погруженных в молитву, рассеянных по всему храму. Эти люди, молящиеся в будничное утро, в самом сердце "Вавилона", всегда увлекают меня за собой. Прикосновение к душе "мира и радости в Духе Святом".
Совсем лето. Наш Crestwood утопает в цветущих деревьях. Вчера весь день дома: уборка моей комнаты (в ее хаосе уже больше нельзя было работать), прогулка с Л., два радиоскрипта о "Гулаге".
В метро, в давке, думал сегодня утром о "рабочем вопросе". Тупик в том, что они хотят точно того же самого, чего хотят их "эксплуататоры", та же шкала ценностей. Если бы они хотели другого! Но того, что они хотят, достичь, по всей вероятности, можно только при капитализме и экономическом неравенстве. Порочный круг. И обман демагогов, уверяющих, что "равенство" возможно. Утомительная ложь и пустота всего этого.
Среда, 1 мая 1974
"Quand le poete s"en va, la vraie foi n"est pas loin" (Francis Jeanson, Sartre dans sa vie, Seuil, 1974, p.191)2.
Четверг, 2 мая 1974
Книга Jeanson о Сартре. Jeanson (сам атеист и восторженный поклонник Сартра) хорошо показывает, что, в конечном итоге, все - и в жизни, и в мысли Сартра - исходит из веры. И предпосылки - свобода и, конечная цель, человек - суть прыжки, leaps of faith3, они ни из чего не вытекают, ничем не доказаны, суть "абсолют" веры. Это надрывный атеизм, это вера в атеизм, выбор атеизма, ненависть к религии, но религиозная. Поэтому от мысли Сартра ничего не остается, но остается трагическая судьба человека, всю жизнь хватавшегося за любой "абсолют", лишь бы это не был Бог, христианство, Христос. Единственный настоящий вопрос потому - это вопрос о причинах, истоках этого страстного, действительно фанатического отказа и отречения. Одна причина, так сказать "положительная", - это радикализм, привитый христианством новой культуре, человеческому сознанию. Радикализм - то есть эсхатология, то есть отрицание "мира сего" как демонического "образа" во имя подлинного творения, божественного космоса. Вторая же причина, "отрицательная" (и даже демоническая), - это, конечно, гордыня, восстание уже личное против Бога. Сартр готов поработиться чему угодно - истории, "молодежи" и т.д., готов бичевать себя, но все это остается пронизанным неслыханной гордыней.

1 католический собор св. Патрика.
2 "Когда поэт умирает, настоящая вера не за горами" (Франис Жансон "Сартр в жизни", изд. Сой. 1974. Cтр.191) (фр.).
3 прыжки веры (англ.).

Трагичнее же всего, конечно, это ответственность Церкви - и за отчуждение радикализма от христианства, и за антихристову печать этого нового, не христианством вскормленного радикализма; ответственность, укорененная не в грехах и слабостях, а в отречении от эсхатологизма, в принятии "религиозной функции", в замене веры - благочестием, Церкви - "освящением", панихидами и молебнами, Христа - "сладчайшим Иисусом", Божией Матери - сентиментальным причитанием, свободы сынов Божиих - рабьим страхом нарушить Типикон, спорами о "каноничности" и измерением "благодати", в замене богословия - "богословской наукой"…
Вот читаешь такую книгу о Сартре - и всем существом осознаешь и ощущаешь, что все тут - страшный, слепой, мучительный вопль о христианстве и к христианству. Атеизм, пронизанный религиозной жаждой, с одной стороны; религия, пронизанная атеизмом, - с другой: вот контекст, в котором нужно жить и работать!
Гордыня. Она оттого (хотя бы отчасти), что человек думает (и его так учат все "религиозники"), что смирения требует Бог или, иными словами, что Бог, потому что Он Бог, может быть "гордым", а нам - ничтожной твари - подобает быть "смиренными". Отсюда вывод - религия "унижает" человека и т.д. На деле же, конечно, смирение как раз Божественно, и его как Божественное, как суть Божества являет Христос. Слава и величие Божие - в Его смирении. И вот характерно, например, что у Сартра настоящая жажда смирения, настоящая в смысле подлинности. Он отвергает Бога, потому что он думает, что Бог - это гордыня и гордость, требующая порабощения, то есть признания гордости, смирения как онтологического закона Божия, утвержденного религией. И это подтверждается тем, что Бердяев называл "гордостью смиренных" и что является, увы, основным извращением христианского благочестия, действительного рабьего и рабской психологией пропитанного. Но если бы он - Сартр - понял, или не понял, а ощутил каким-то для него, как и для всей нашей культуры, недоступным "озарением", что смирение Божественно, а гордость - от маленького и мизерного дьявола, который первый "обиделся" на Бога и подумал, что Бог - "горд", то, может быть, все переменилось бы. Но это основное духовное недоразумение - об онтологии смирения - больше всего питается самой религией, больше того, есть исходная предпосылка религии, разрушенная Христом, но вечно возрождающаяся в религии, в присущем ей "антропологическом минимализме".
Суббота, 4 мая 1974
Завтра - выборы во Франции. Купил французские журналы - L"Express, Le Monde - и весь вечер вчера читал. Ужасающая слепота Запада, это дешевое увлечение всем, что "слева", разлив демагогии. И все это после страшного опыта всех этих десятилетий, после "Гулага". Действительно - ушами будут слышать и не услышат, глазами смотреть - и не увидят1… Стихийный закат Запада. милые люди. Все зло от "идеологий", от идеологизма. Цель и критерий власти: "общее благо", и только. Но оно как раз не "идеологично".
В четверг вечером - лекция о Солженицыне в Lafayette College, в Пенсильвании. Поездка туда - весенним вечером, через поля, фермы. Удивительная красота и радость ранней весны. Хороший вечер,

1 Ср. Мф.13:15; Мк.8:18; Рим.11:8.

Понедельник, 6 мая 1974
В Binghampton, у о. Бориса Власенко. Проповедовал на утрени, проповедовал на Литургии, две "беседы" с прихожанами, потом - с двух до пяти: собрание с местным духовенством. В общем полюбил эти "погружения в базу", и меня совсем не смущает чудовищная примитивность вопросов, волнующих людей (нужно ли женщинам покрывать голову в церкви, календарь, обряды), - в них все же больше подлинности, чем в разговорах о "духовности".
Среда, 8 мая 1974
Преполовение. Ранняя Литургия. Цветущее блаженство мая: день за днем такое сияние, такое цветение, что диву даешься. Завтра - последние лекции в этом учебном году. Письмо от [брата] Андрея.
Понедельник, 13 мая 1974
В субботу открытка от Солженицына (в ответ на мое письмо об отелях и т.д.):
"Дорогой о. Александр!
На аэродроме Вы возьмете такси и немедленно приедете ко мне. Отсюда мы тотчас выедем с Вами в горы, где Вы и проведете у меня сутки-другие (и выспитесь отлично). Там и наговоримся. Я настоящий собеседник - только вне города. В последний день вернемся домой, и тут отслужите.
Поверьте - это лучшая программа, которую я не предлагаю никому. Никаких отелей! Обнимаю Вас и жду…"
Вторник, 14 мая 1974
На прошлой неделе - два дня в Rochester. Лекция. Две телевизии. Прием. Журналисты. В субботу - лекция семинаристам-грекам, тихоновцам и нашим. Исповеди. Всенощная. В воскресенье - Бостон. Вчера - радио "Свобода". Письмо и речь Митрополита на завтрашнем Синоде. И т.д. И при этом - ларингит (без голоса) и качающиеся зубы… И от всего этого загромождения - опустошается душа…
После разговора с D.D. в аэроплане (из Бостона) думал о своей жизни. Я ощущаю себя неизменно "созерцателем" - не в смысле, конечно, какой-то напряженной "духовной жизни" (о нет!), а в житейском смысле. Я люблю читать, думать, писать. Люблю друзей и спокойствие и бесконечно счастлив один, дома, с семьей. А вместе с тем вся моя жизнь - одна сплошная обреченность на "действие" - в церкви, в семинарии и т.д., на "решения" и на "ответственность". Как бы сказать? Меня постоянно вмешивают в дела, в которые я совсем - нутром - не хочу вмешиваться. Многие, если не все, считают меня, наверное, необычайно властолюбивым, амбициозным человеком, "активистом". Но, по совести, я знаю, что я этого не хочу и не ищу. Откуда же это и почему - всегда приходит? Я вмешан решительно во все и всюду, во всем оказываюсь своего рода "ответственным", если не козлом отпущения. И вот в 52 года я так и не могу решить: что мне делать? Принять это "вмешивание" и нести его - при всем внутреннем нежелании, отталкивании - или же пытаться освободиться? Что правильно, а что малодушие? "Il faut que chacun suive sa pente pourvu que ce soit en remontant…"1. Но что делать, когда неясно, в чем именно моя "pente"?
Вторник, 21 мая 1974
Все эти дни - в суматохе и делах - ничего не записывал. Хочу, поэтому, отметить только главное:
В прошлый вторник вечером (14-го) - у Штейнов с Коржавиным, Борисом Зубок и Балашовым (только что из СССР). Их страстные споры между собой.
В среду 15-го - синод в Сайоссете, избрание владыки Сильвестра Временно Управляющим и т.д.
В четверг 16-го - ужин у нас оканчивающих студентов.
В пятницу 17-го - бесконечный совет профессоров.
В субботу 18-го - выпуск. Литургия с вл. Феодосием. Board of Trustees2, обычные церемонии.
Наконец вчера - 20-го - поездка в Тихоновский монастырь для разговора с вл. Германом и вл. Киприаном. Главное - сама поездка, из-за невозможной красоты дня, цветущих лесов, залитых солнцем полей. Как будто принял ванну одиночества, счастья, тишины. После всех этих суетных дней это было острое блаженство.
Известие об аресте в Москве о. Дмитрия Дудко.
Среда, 22 мая 1974. Отдание Пасхи
Вчера - весь день в Нью-Йорке. Разговор с таксистом-поляком: "В Америке слишком много свободы…" А в России - слишком мало. И то, и другое правда, но как решается это уравнение? И опять мне кажется, что прав Солженицын: свобода без нравственного этажа - сама себя разлагает. Этой свободе "учат" в университетах: страшная судьба женщин, погибших в Лос-Анджелесе в перестрелке с полицией, - все как одна "радикализировались" в университете.

1 "Каждый должен следовать своей наклонной, лишь бы она шла по восходящей" (фр.).
2 Попечительский совет (англ.).

Четверг, 23 мая 1974. Вознесение (до Литургии)
Вчера, после всенощной, исповеди. Каждому то же самое: освобождаться от пут мелочности. Мелочность - души, отношений, интересов, "забот" - не только мешает Богу в душе, она и есть сущность демонического. Падший мир - это, прежде всего, мир "мелочный", мир, в котором не звучит высокое. В нем и религия непременно становится мелочной. Искажение христианства не от "ересей", а от "падения". Падение - вниз, а внизу - мелочное.
Я хотел бы написать для себя, по возможности - абсолютно правдиво, в чем моя вера. Осознать тот строй символов - слов, настроений и т.д., что ее - во мне и для меня - выражают. Единственный важный вопрос: как объективная вера становится субъективной, прорастает в душе как вера личная? Как общие слова становятся своими? "Вера Церкви", "вера Отцов" - но ведь тогда только и живет она, когда становится своей.


Суббота, 25 мая 1974
Два дня до отъезда к Солженицыну. Нарастание внутреннего волнения - "каково будет целование сие…"1. А тут еще звонок за звонком - скажите С., передайте С., внушите С., попытайтесь убедить С., спросите С. Письмо от Никиты: "С. издерганный…" Изгнание для него гораздо труднее, чем могло казаться сначала. Нетерпеливый. Требовательный.
И все же - хорошая тишина внутри, мир. Будет то, что нужно и как нужно.


Понедельник, 17 июня 1974
Вчера вернулся из Европы. Сначала - с 28 по 31 мая - у Солженицына в его горном уединении, вдвоем с ним все время. Перепишу сюда записки из моей книжечки, которые я набрасывал там, каждый вечер. И уж только потом, может быть, смогу подводить "итоги" этим - самым знаменательным - дням моей жизни.
Потом - Париж, съезд Движения, неделя суеты, встреч, разговоров.
А с 10 по 15 июня с Льяной в Венеции, в золотом свете этого удивительного города. Такой "anticlimax"2 солженицынским дням… В Венеции же прочел второй том "Гулага".
"ГОРНАЯ ВСТРЕЧА"
(переписано из записной книжки, которую я брал с собой в Цюрих)
"Горная встреча" - из надписи, сделанной С. на подаренном мне карманном "Гулаге": "Дорогому о. А.Ш. в дни нашей горной встречи, к которой мы давно приближались взаимным угадыванием…"

1 Лк.1:29.
2 спад, разрядка напряжения (англ.).

Вторник, 28 мая 1974
В десять утра начинаем спускаться к Цюриху. Идет проливной дождь. Несмотря на бессонную ночь в аэроплане, чувствую себя бодро, но странно: "регистрирую" все мелочи, все вижу, а дальше все упирается в: "сейчас еду к Солженицыну!" Сейчас. И потому - запомнить все, по отдельным кускам времени: как я стою в ожидании багажа, как я жду такси, и вот - едем… Дождь, улицы, улицы, повороты. И вдруг: Stapterstrasse 45. Запущенный садик, незапертая калитка. Огибаю дом. Звоню. Et voila1: открывает дверь А.И., и сразу ясно одно: как все просто в нем…


Среда, 29 мая 1974
Sternberg. Zurcher Oberland
Вчера глаза слипались, заснул. Сейчас семь утра. Наверху копошится А.И. Перед окном горы и небо. Вчера - в Цюрихе, при встрече, - все подошли под благословение, особенно усердно Ермолай. Чаепитие. Я: "У меня такое чувство, что я всех вас так хорошо знаю". Жена Наташа: "А уж как мы Вас знаем…" Мать жены - Екатерина Фердинандовна, тоже простая и милая.
Первое впечатление от А.И. (после простоты) - энергия, хлопотливость, забота. Сразу же: "Едем!" Забегал, носит свертки, чемоданчики. Чудная улыбка. Едем минут сорок в горы. Примитивный домик, беспорядок. Вещи - и в кухне, и на письменном столе - разбросаны. В этом отношении А.И. явный русский интеллигент. Никаких удобств: кресла, шкапа. Все сведено к абсолютному минимуму. Также и одежда: то, в чем выехал из России. Какая-то кепка. Офицерские сапоги. Валенки.
"Мне нужно столько с Вами обсудить" (обсуждение подготовлено, продумано: список вопросов на бумажке).
О Церкви: "Знаете что: я буду "популяризатором" Ваших идей".
Об "Узлах"2: прочитать (в рукописи) все, что написано о Церкви. "А я исправлю, если нужно…"
Об эмигрантских церковных разделениях.
О "Вестнике".
О еврейском вопросе.

1 И вот (фр.).
2 Солженицын А.И. Красное колесо. Повествованье в отмеренных сроках. Узлы I-IV.

Четверг, 30 мая 1974
Вчера - весь день вместе. Длинная прогулка на гору. Удивительный, незабываемый день. Вечером, лежа в кровати, думал о "несбыточности" всего этого, о сказочности. Но только потом пойму, вмещу все это…
Дал мне прочитать - в рукописи - главы второго узла: пятую, шестую, седьмую, восьмую. Разговор Сани Лаженицына со священником: о старообрядчестве, о церковных реформах, о сущности Церкви, о христианстве и других религиях…Пятая глава мне сначала не понравилась: как-то отвлеченно, неживо, книжно… Сразу же сказал А.И. Принял. Но шестая, седьмая, восьмая - чем дальше, тем больше захватывают. Он все чувствует нутром, все вопросы ставит "напробой", в основном, без мелочей. Потом последняя глава - шестьдесят четвертая. Исповедь. "Это все, Вы увидите, Ваши идеи…" (Насчет моих идей - не знаю, но глава прекрасная.)
Страстное сопротивление тому, что он называет "еврейской идеологией". (Евреи были огромным фактором в революции. Теперь же, что режим ударил по ним, они отождествляют советское с исконно и природно русским.) Попервоначалу можно принять за антисемитизм. Потом начинаешь чувствовать, что и тут - все тот же порыв к правде, затуманенной, осложненной, запутанной "словесами лукавствия". (Все это потом развить.)
Дает читать статьи для нового сборника с Шафаревичем. Новая перспектива о России и ее истории… Народ. Все заново, все по-новому. Что-то стихийное.
Страшно внимательный. Обо всем заботится. (Неумело) готовит, режет, поджаривает. Что-то бесконечно человечески-трогательное. Напор и энергия.
О России все говорит: "тут". Запад для него не существует. Никакого интереса.
Не любит всего петровского периода. Не любит Петербурга.
Пастернак: "Не имеет никакого отношения к России…"
"Любимый мой праздник - Троица…"
Хочет жить в Канаде. Устроить "маленькую Россию". "Только так смогу писать…"
"Всю мою жизнь за успех в главном я платил неудачами в личной жизни". Рассказ о первом браке.
"Я знаю, что вернусь в Россию". Ожидание близких перемен. Уверенность в них.
Абсолютное отрицание демократии.
Признание монархии. Романовы, однако, "кончились еще до революции".
Невероятное нравственное здоровье. Простота. Целеустремленность.
Носитель - не культуры, не учения. Нет. Самой России.
"Подлинный подход ко всему - в самоограничении…"
"Религия - критерий всего" (но это "утилитарно" - для "спасения" России…).
"Вестник РСХД" (108-110) - с его карандашными пометками. На стр. 30, в моей статье о Евхаристии (о перерождении эсхатологии) - приписано сбоку во всю длину абзаца: "поразительная картина".
Целеустремленность человека, сделавшего выбор. Этим выбором определяется то, что он слушает, а что пропускает мимо ушей. Слушает, берет, хватает то, что ему нужно. На остальное - закрывается.
Зато - внимание к конкретному: постелить кровать, что будете есть, возьмите яблоко…
Несомненное сознание своей миссии, но именно из этой несомненности - подлинное смирение.
Никакого всезнайства. Скорее - интуитивное всепонимание.
Отвращение к "жеманной" культуре.
Такими, наверное, были пророки. Это отметание всего второстепенного, сосредоточенность на главном. Но не "отвлеченная", не "идейная", а жизненная (развить: см. гл. 64 второго узла).
Живя с ним (даже только два дня), чувствуешь себя маленьким, скованным благополучием, ненужными заботами и интересами. Рядом с тобою - человек, принявший все бремя служения, целиком отдавший себя, ничем не пользующийся для себя. Это поразительно. Для него прогулка - не отдых и не развлечение, а священный акт.
Его вера - горами двигает!
Какая цельность!
Чудный смех и улыбка.
"Представьте себе, мой адвокат все время отдыхает". Искренне удивлен. Не понимает (как можно вообще "отдыхать"…).
"Мы с женой решили: ничего не бояться". И звучит абсолютно просто. Так решили, так и живут… Никакой сентиментальности по отношению к семье и детям… Но говорит с женой по телефону так нежно, так заботливо - в мелочах…
Сижу за его столом, на котором хаос несусветный. Подернутые утренним туманом горы. Колокольчики коров. Блеянье овец. Цветущая сирень. Все это для него не Швейцария, не Запад, он целиком - "там" ("тут", как он говорит). Эта точка - анонимная на земном шаре: горы, небо, звери. Это даже не кусок России. Там, где он, - там сама Россия. Для него это так ясно, что ясным становится и мне.
Легкость, с которой он отбрасывает все ненужное, все обременяющее.
В том же костюме, в котором его выслали. Никаких удобств - лампы, кресла, полок. Но сам прибивает мне гвоздик для полотенца. Но он не "презирает быт". У него все - внутри.
В феноменологии "великого человека", прежде всего, чувство стихии. В эту стихию вовлечено все, что его окружает, все мелочи (парное молоко, зеленый лук…).
Ничего от "интеллигента".
Не вширь, а вглубь и ввысь…
О людях:
Синявский: "Он как-то сбоку, несущественен…" (о "Голосе из хора").
Набоков: ""Лолита" даже неинтересна. Все же нужно будет встретиться. Если бы с таким талантом!.."
Архиереи: Антоний Блюм - понравился. Антоний Женевский - не понравился. Иоанн Шаховской - бесцеремонно ворвался, как и его сестра. Ничего не видит в его писаниях. Антоний Блюм - понравился, но "разве его протесты достаточны?" Антоний Ж. Георгия Граббе не принял (или не пришел?). Нравится карловатский батюшка в Цюрихе.
Возмущение булгаковской статьей о еврействе в "Вестнике" - "разве это богословие?.."
Длинная прогулка по лесу и по холмам. Длинный разговор - уже по душам - обо всем: о вере, о жизни…
Вдруг острое чувство, вопрос: сгорит он или не сгорит? Как долго можно жить таким пожаром?
Говоря, собирает цветы: полевые желтые тюльпаны, дома долго ищет, куда бы поставить (на следующий день не забудет отвезти жене).
С гордостью показывает свой огородик (укроп, редиска, зеленый лук…).
Подробный рассказ о своем Фонде, завещании. Мечта употребить деньги на Россию. Ему действительно ничего не нужно, и в этом - никакой позы.
Слова о Канаде: как будет там ездить верхом на лошади.
И снова - со страстью - о евреях! Почти idee fixe: не дать им еще раз заговорить нас своей идеологией. Но, вот, надо признать, что и тут - правда и простота. Когда евреи увидели, что ими в значительной степени созданный режим не удался и по ним же - в лице Сталина - ударил, они "перестроились": это режим русский, это русское рабство, это русская жестокость… Отсюда - недоверие к "новым": все они антирусские в первую очередь.
Вечером - длинная исповедь наверху в его комнате. Закат за окном.
"Пройдемся в последний раз". Так дружески. Так любовно.
Удивительные по свету и радости, действительно - "горные" дни.
"…у меня в "узлах" три прототипа (то есть в них я вкладываю себя, пишу о себе) - Воротынцев, Саня Лаженицын (был еще Саша Ленартович, да безнадежно разошлись…) и… Ленин! У нас много общего. Только принципы разные. В минуты гордыни я ощущаю себя действительно анти-Лениным. Вот взорву его дело, чтобы камня на камне не осталось… Но для этого нужно и быть таким, каким он был: струна, стрела… Разве не символично: он из Цюриха - в Москву, я из Москвы - в Цюрих…"
"Мне нужно вернуться, войти по-настоящему в Церковь. Я ведь и службы-то не знаю, а так, "по-народному", только душой…"

Будут ли у меня в жизни еще такие дни, такая встреча - вся в простоте, абсолютной простоте, так что я ни разу не подумал: что нужно сказать? Рядом с ним невозможна никакая фальшь, никакая подделка, никакое "кокетство".


Среда, 5 июня 1974. Париж
Последняя запись (30 мая) была сделана вечером, в канун отъезда из Штернберга. Следующий день, пятница 31-го, останется, конечно, навсегда незабываемым. Утром рано за нами заехала Екатерина Фердинандовна. Спуск в Цюрих. Подготовка Литургии. Исповедь Наташи и Мити. Литургия. После Литургии А.И.: "Как хорошо так, как близко, как доходит все…"
Суета в доме. Дети. "Напор", может быть, даже некий надрыв (Наташа).
Запомнить: разговор с нею о юрисдикциях. Чтение - в суматохе - глав о "кадетах". Обед (тяжелый, русский: мясо, вареники).
После обеда - в городе прием итальянской прессы…
Наконец после всего - действительно страшного - напряжения этих дней остаюсь один на аэродроме в Цюрихе. Снова дождь и туман. Снова привычная западная толпа, в сущности - мой мир. В котором мне просто. Просто - в смысле привычной принадлежности к нему и внутреннего в нем - одиночества, свободы…
В первый раз мысль - не сон ли все это было? В реальном ли мире? Или в какой-то страшным усилием созданной мечте, иллюзии? Иллюзии, которой неизбежно суждено разбиться о "глыбу жизни". В первый раз - сомнение, страх, и с тех пор - растущая жалость.
Полет Цюрих-Базель, потом Базель-Париж. Спуск в мир. Bain de realite1. Мама. Андрей.
На следующий день, в субботу, - привычный завтрак с Андреем. Всенощная под Пятидесятницу.
Вечером - слушанье пластинки А.И. "Прусские ночи".
Воскресенье 2-го: съезд РСХД в Монжероне. Литургия с Петей Чесноковым. Все как всегда. Там - в Цюрихе - сплошной огонь (но какой!). Тут - привычная болтовня о Христе и преображении мира.
Понедельник 3-го: мой доклад. Все как всегда. Усталость.
Вчера (во вторник 4-го) весь день у Никиты [Струве] в Villebon. We compare notes2. Соглашаемся в том, что за А.И. страшно. Страшно от домашней атмосферы. Страшно от напора. Страшно за то, что и как он сделает.
Конец цюрихской записной книжки.

1 Баня реальности (фр.).
2 Сравниваем впечатления (англ.).

Пятница, 21 июня 1974
Все эти дни - с возвращения из Европы в прошлое воскресенье, 15-го, - погружен в несусветную суету: семинария, церковные дела, радио, поездка в Сиракузы на alumni retreat1 и т.д. Поскольку же все и всюду спрашивают о С., снова и снова переживаю дни, проведенные с ним, радость, вопросы, сомнения, возбужденные в душе этой незабываемой встречей.
Хотел написать о Венеции, но первое, непосредственное впечатление выветрилось. Осталось чувство привидения, щемящее чувство бренности, конца, обреченности. Старая, великая Европа, столько красоты, столько достоинства - все обращенное в туристическую проституцию.


Суббота, 7 сентября 1974
Лето, как и в прошлом году, оборвало мои записи, и теперь, пожалуй, всего уже не запишешь…
Все лето - в Labelle, и какое чудное лето, оставшееся в сознании сплошным светом, солнцем, радостью! В первый раз за много лет (второе - за всю жизнь!) провели его одни, то есть без гостей в доме. Поэтому ритм был такой спокойный, прозрачный. Работа (кончил книгу о Крещении и три статьи!), купанье, прогулки (никогда, кажется, столько не гуляли), вечер обычно с детьми и внуками в "большом доме". Все дети, все внуки. Церковь.
Переписка с Солженицыным - подчас мучительная, но об этом напишу отдельно.
Чтение: две книги Jouhandeau, переписка и театральные статьи P. Leautaud, "Jeunesse" Julien Green"a, "Le Temps Immobile" Claude Mauriac"a2. Безмерный "нарциссизм" современной французской литературы. Иногда впечатление, что это не "дым, а тень, бегущая от дыма…"3.
Со вчерашнего дня - погружение в привычную суматоху семинарии, Церкви и т.д.
Особенно сильное чувство внутренней отрешенности, впечатление, что во всем этом действует почти кто-то другой, а не "я". Но чего - кроме покоя, тишины и свободы - хочет этот "я"?


Понедельник, 9 сентября 1974
В субботу утром уборка с Л. дома: он вдруг снова становится своим, нашим - после летнего отчуждения. Физическое удовольствие от этого.
Потом поездка автомобилем в Филадельфию - на банкет по случаю освящения нового храма, где я - "guest speaker"4. Радость от самой поездки: сереньким, "погожим" днем, огромный мост через Delaware River на фоне такого же огромного заката, два часа "созерцания" - как всегда, целительного, насущного…
Вчера начал работать над своим новым курсом: Liturgy of Death1. И снова поражаюсь: как никто этим не занимался, никто не заметил чудовищного перерождения религии воскресения в похоронное самоуслаждение (с оттенком зловещего мазохизма; все эти "плачу и рыдаю…"). Роковое значение Византии на пути Православия!
Кончил "Le Temps Immobile" Claude Mauriac"s. Как я понимаю его страстную озабоченность временем, его утечкой, его неподвижностью.

1 Съезд выпускников (англ.).
2 П.Леото, "Молодость" Жюльена Грина, "Неподвижное время" Клода Мориака (фр.).
3 Из стихотворения Ф.Тютчева "Как дымный столп светлеет в вышине!".
4 приглашенный докладчик (англ.).

Среда, 11 сентября 1974
Вчера завтрак с Андреем Седых в ресторане напротив "Нового русского слова". Поразительное постоянство, неизменность эмигрантской атмосферы: грязная лестница с надписью на картонке по-русски (!) - "Просьба закрывать дверь" (наверное, висит двадцать лет!). Все те же "русские дамы". Та же смесь убожества, провинциализма и сплетен. Сам Седых - очень симпатичный хитряга. Горько жаловался на "новейших", обижен на Солженицына… Самое интересное в нем: он свидетель 30-х годов в Париже, "золотого десятилетия" русской эмиграции.


Понедельник, 16 сентября 1974
В субботу и вчера после обедни ездили с Л. на Jones Beach. Солнце, океан, песок: какой это праздник, "символ" полноты и блаженства.
Все эти дни чтение, работа в связи с новым курсом (Liturgy of Death). И, как всегда, то, что казалось извне сравнительно простым, вдруг предстает во всей своей глубине и сложности. Смерть стоит в центре и религии, и культуры, отношение к ней определяет собою отношение к жизни. Она - "перевод" человеческого сознания. Всякое отрицание смерти только усиливает этот нервоз (бессмертие души, материализм и т.д.), как усиливает его и приятие смерти (аскетизм, плоть - отрицание). Только победа над ней есть ответ, и он предполагает transcensus2 отрицания и приятия ("поглощена смерть победой"). Вопрос в том, однако, в чем состоит эта победа. Смерть раскрывает, должна раскрыть смысл не смерти, а жизни. Жизнь должна быть не приготовлением к смерти, а победой над ней, так чтобы, как во Христе, смерть стала торжеством жизни. Но о жизни мы учим без отношения к смерти, а о смерти - безотносительно к жизни. Христианство жизни: мораль и индивидуализм. Христианство смерти: награда и наказание и тот же индивидуализм. Выводя из жизни "подготовлением к смерти", христианство обессмысливает жизнь. Сводя смерть к "тому, иному миру", которого нет, ибо Бог создал только один мир, одну жизнь, - христианство обессмысливает смерть как победу. Интерес к "загробной участи" умерших обессмысливает христианскую эсхатологию. Церковь не "молится об усопших", а есть (должна быть) их постоянное воскрешение, ибо она и есть жизнь в смерти, то есть победа над смертью, "общее воскресение".

1 Литургия смерти (англ.).
2 выход за пределы (лат.).

"To come to terms with death"1… Написал это в своей лекции, но это "изнутри". В 53 года (стукнуло в пятницу…) пора, как говорится, "подумать о смерти", включить ее - как увенчание, все собою завершающее и осмысливающее, - в то мироощущение, которое я именно ощущаю больше, чем могу выразить в словах, но которым я в лучшие минуты жизни действительно живу.
Для памяти отмечу следующие важные "открытия":
- В смерти нет времени. Отсюда умолчание Христа и подлинного предания о состоянии умерших между смертью и воскресением, то есть о том, о чем больше всего любопытствует не-подлинное предание.
- Ужас умирания. Может быть, для внешних? Смерть, две недели тому назад, Мариночки Розеншильд, утонувшей спасая своих детей. Ужас этой смерти для нас. А для нее? Может быть, радость самоотдачи? Встреча со Христом, сказавшим: "Больше сея любви…"2.
- Что исчезает в смерти? Опыт уродства этого мира, зла, текучести… Что остается? Его красота, то, что радует и тут же мучит: "Полевые пути меж колосьев и трав…"3 "Покой". Тот покой субботний, в котором раскрывается полнота и совершенство творения. Божий покой. Не смерти, а жизни в ее полноте, в вечном ею обладании…


Пятница, 20 сентября 1974
Сегодня, лежа в кровати (простудился и, следовательно, блаженствовал) думал о своих sic et non. Выходит так (и так было с тех пор, что я себя помню), что во всем том, что я люблю, считаю своим и с чем себя так или иначе отождествляю - религия, Церковь, тот мир, к которому я принадлежу по рождению, воспитанию, вкусам и убеждениям, - я остро вижу их неправду и их недостатки. В том же, что я не люблю и от чего отталкиваюсь, - "левизна" во всех ее проявлениях, - я вижу его правду, пускай даже и относительную. "Внутри" религии я ощущаю себя радикальным contestataire4. Но с contestataire"ами я чувствую себя консерватором и традиционалистом. Отсюда всегда мучительная трудность общения с любым "лагерем", отвращение от всех людей с "целостным мировоззрением" и идеями, приведенными в "систему". Все "законченное", завершенное и, следовательно, не открытое к другому, мне кажется тяжелым и самим себя разрушающим. Это в равной мере относится и к идеям, и к чувствам. Ошибочность - по моему убеждению - и всякого "диалектизма": тезис, антитезис и синтез, снимающий противоречие (то есть опять называющийся "целостным мировоззрением" и "идеологией"). Я думаю, что открытость и незавершенность должны всегда оставаться, они-то и есть вера, в них-то и встречается Бог, Который совсем не "синтез", а жизнь и полнота. Может быть, это и есть "апофатика", via negativa: интуиция, что все "завершенное" - измена Богу, превращение всего в идола. Совершенство в искусстве пропорционально его открытости: совершенное искусство вечно открывает то, что оно открыло, являет то, чего явлением оно было. Потому и в "идеях", богословии, философии и т.д. живет, остается лишь одно то, что сродни искусству, и только в ту меру, в какую оно сродни искусству.

1 Примириться со смертью (англ.).
2 Ин.15:13.
3 Из стихотворения И.Бунина "И цветы, и шмели, и трава, и колосья…".
4 спорщиком (фр.).

Суббота, 21 сентября 1974
Прочел вчера "одним махом" книгу Jean Daniel "Le temps qui reste"1. Подкупающая жажда добра, победы добра в мире при полной невозможности верить. Очень замечательное "свидетельство.
Стр.41: о Камю: "…Il y a des etres qui vous font vous demander si la vie a un sens et d"autres, comme lui, qui donnent un sens a la vie…"
Стр.229: "On est de droite si l"on se resigne a la nature, de gauche si l"on s"efforce de la corriger"2.
Сегодня весь день за примечаниями к моему "Водою и Духом". Игра в "ученость".


Понедельник, 23 сентября 1974
Две ночи подряд - сны о Солженицыне. С какой-то почти болезненной любовью к нему, радостью общения с ним, ощущением невероятной близости. И он - радостно светящийся, и светящийся радостью.
Начало "осени первоначальной"3… Вчера днем поездка к Ане. Горы, леса, залитые уже осенним солнцем, совсем живые в этой удивительной прозрачности сентябрьского солнца…
В связи с этим (а также и новым курсом) - мысли о смерти. В ужасе перед смертью одно из самых сильных чувств - это жалость покидать этот мир: le doux royaume de la terre (Bernanos)4, то, что так сильно чувствовал тоже Mauriac. Однако что если le doux royaume de la terre: это открытое, светлое небо, эти залитые солнцем горы и леса, эта безмолвная хвала красок, красоты, света, - что если все это и есть, в конечном итоге, не что иное, как единственное явление нам того, что за смертью? Окно в вечность? "Да, но вот того - единственного, неповторимого, серенького денька и в сумерках его вдруг вспыхнувших огней - того, что так мучительно помнит душа, его-то нет, не вернуть…" Но душа-то потому и помнит, что этот "денек" явил ей вечность. Что не его я буду помнить в вечности, а сам он был "прорывом" в нее, неким - наперед - "воспоминанием" о ней, о Боге, о жизни нестареющей…

1 Жана Даниэля "Оставшееся время" (фр.).
2 "Есть люди, которые ставят перед вами вопрос, в чем смысл жизни. И есть другие, как он, которые дают смысл этой жизни". [Стр.229:] "Правыми считаются те, кто покоряется природе; левыми те, кто прикладывает усилия, чтобы эту природу исправить" (фр.).
3 Слова из стихотворения Ф.Тютчева "Есть в осени первоначальной".
4 "Сладостное царство земли" (Бернанос) (фр.).

Все это так или иначе было сказано тысячу раз. Но вот когда входит в душу и становится опытом - откуда, почему? - такой покой, такая радость, такое растворение страха, печали уныния? И одно желание: пронести это чувство нерасплесканным, не дать ему засохнуть, выдохнуться в суете. Почти (но только почти, увы) начинаешь слышать: "Для меня жизнь - Христос и смерть - приобретение…"1. Как же жить? Собирать жизнь для вечности, и это значит - всем жить как вечным. Сеять в тлении, дабы потом восстала она в нетлении2. Но можно в жизни собирать и смерть… Жить - "похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской"3 (уже мучение, уже смерть). Покоряться суете (опустошение души, смерть), служить идолам (тупик, смерть).


Среда, 25 сентября 1974
В понедельник вечером, после лекций - к нам только что приехал тогда Константин Андроников - у меня началась лихорадка, жар, и я заболел. Утром у доктора: глубокий бронхит, низкое давление. В общем - неделя дома! Вчера чувствовал себя неважно и мог только читать. Перечитывал "Совр[еменные] записки" Вишняка.
Все эти дни волнения в связи с собором карловчан и, главное, письмом к этому собору Солженицына. Вчера вечером по телефону о. А. Киселев говорил, что "атмосфера переменилась", что составлено и одобрено послание к "нам" с призывом о "смягчении отношений". Свое "послание" Солженицын мне летом присылал, хотя потом ужасно волновался, что об этом узнают, так что я разыгрывал полное неведение. Оно замечательно. Нужно ли верить в то, что искренность и сила Солж[еницына] действительно проломит стену?

1 Флп.1:21.
2 Ср. 1Кор.15:42.
3 1Ин.2:16.

Для меня ясно, что "перемена атмосферы" в Православии означает, прежде всего, способность взглянуть на себя со стороны, подлинную "самокритику", подлинное покаяние и обращение. Солж[еницын] пишет о грехе Русской Церкви против старообрядцев - у него это один из трагических "узлов" русской истории. Но он, мне кажется, не видит, что и старообрядчество было тупиком и во многом - само трагедией древнерусского сознания. Нужно брать гораздо глубже. "Обновленцы" провалились, потому что видели только внешнее: кризис епископата (монашеского), формы богослужения. Поповский бунт, да еще поддержанный советской "охранкой". Гораздо серьезнее то, что в Православии - историческом - начисто отсутствует сам критерий самокритики. Сложившись как "православие" - против ересей, Запада, Востока, турков и т.д., Православие пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего "триумфализма". Признать ошибки - это начать разрушать основы "истинной веры". Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: преследований, турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. Никогда - во "внутри". И пока это так, то, по моему убеждению, никакое возрождение Православия невозможно. Главная же трудность здесь в том, что трагизм и падение по-настоящему не в грехах людей (этого не отрицают…), а укоренен, гнездится в тех явлениях, которые принято считать, в которые принято верить, как именно в саму сущность Православия, его вечную ценность и истину. Это, во-первых, какое-то "бабье" благочестие, пропитанное "умилением" и "суеверием" и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре. Стихийная сила этого благочестия, которым можно жить, как чем-то совершенно самодовлеющим, вне какого бы то ни было отношения ко Христу и к Евангелию, к миру, к жизни… Тут все слова "жижеют", наполняются какой-то водою, перестают что-либо означать. Это "благочестие" и есть то, что вернуло христианству "языческое" измерение, растворило в религиозной чувственности. Оно и Христа мерит собою, делает Его - символом самого себя… Это, во-вторых, гностический уклон самой веры, начавшийся уже у Отцов (приражение эллинизма) и расцветший в позднем богословии (западный интеллектуализм). Это, в-третьих, в этом благочестии и этом богословии укорененный дуализм, заменивший в церковном подходе к миру изначальный эсхатологизм. Это, в-четвертых, сдача Православия - национализму в его худшей языческой (кровной) и якобинской (государственно-авторитарной негативной) сущности. Этот сплав и выдается за "чистое Православие", и всякое отступление от него или хотя бы попытка в нем разобраться обличаются немедленно как "ересь". Между тем этот именно сплав есть тот тупик, в который зашло историческое Православие, и ужас этого тупика не меньше, а, в сущности, больше оттого, что он притягивает к себе всевозможных "конвертов"1. [Раньше] был страх, был inferiority complex2, была самозащита, но, счастливо избежав западных религиозных войн и всего кризиса Реформации и Контр-Реформации, Православие не имело в себе априорного религиозного негативизма как содержания церковной жизни.


Четверг, 26 сентября 1974
Странно, как почти все всегда. Утром вчера написал эти строки, а днем читал, и прочел, с восхищением роман Mauriac"a "Un adolescent d"autrefois" и в нем:
"Il disait que j"avais eclaire pour lui une evidence: c"est que presque tout ce que les ennemis de l"Eglise haissaient dans l"Eglise etait un effet haissable en l"avait toujours ete, a tous les moments de l"histoire humaine, comme l"etait la religion pharisaique de madame. Ils s"acharnaient contre des structures que d"autres adoraient, comme Huysmans, fou de gregorien. Et ces adorations etaient aussi vaines que ces maledictions. Nous deux savions qu"a un certain moment de l"histoire, Dieu s"etait manifeste et qu"il se manifesterait encore dans des destines particuliers d"hommes et de femmes qui avaient un trait commun, celui d"epouser etroitement la croix" (p.153).

1 Converts (англ.) - перешедшие в Православие; новообращенные.
2 комплекс неполноценности (англ.).

"…Je le mettais en garde contre l"illusion qu"il existe des methods assures pour atteindre Dieu sensiblement: je lui rappelais qu"il n"est rien au monde qui releve moins de notre volonte, et que le divin que nous en avons trahi la recherche d"une delectation que nous ramene a ce que nous voulions fuir…" (p.154)1.
Два часа с К.А. Он "занимается антропологией". А вместе с тем годами несчастен, frustrated, обижен… Как ему объяснить, что "занимается" он, как и все мы почти всегда, собой, своей ролью в жизни и что это занятие и есть источник мучения - всегда и без всякого исключения… Отречение от мира не в уходе из него - "уход" тоже может стать ролью, исканием себя и своего, а только в освобождении от этой вот занятости своим местом в нем. Тут начинается мир, "превосходящий всякое разумение"2.
Проверка - не Христа, не Евангелия, не Церкви в ее последней сущности (той, что дана и не зависит ни от каких приятий), а исторических форм христианства, в том числе и "православия", - в культуре, ими создаваемой или вдохновляемой. Культура каждой данной эпохи - это зеркало, в котором христиане должны были бы увидеть самих себя, степень своей верности "единому на потребу"3, "победы, побеждающей мир…"4. Но они обычно даже не смотрят в это зеркало, считают это "недуховным", "нерелигиозным" (чего стоят хотя бы невозможные по своему примитивизму декламации [духовных лиц] против театра и литературы!), между тем как кровная, необходимая связь христианства с культурой совсем не в том, чтобы сделать христианство "культурным" и тем самым привлекательным и приемлемым для "культурного" человека. Культура и есть тот мир (а не биология, не физиология, не "природа"), который христианство судит, обличает и, в пределе, преображает. Оно над культурой, но не может быть под ней или вне ее. Само понятие Царства Божия может "взорвать" культуру, но в том-то все и дело, что "вне" культуры - ни понять, ни услышать, ни принять его невозможно. Поэтому так ужасны "примитивизм" априорный, триумфальная "антикультурность" современного православия. На "верхах" это воплощается в выходе из современной в какую-то другую - древнюю, старую, но признаваемую единственной "христианской" - культуру: Византию, Москву и т.д., в ее абсолютизацию.

1 Цитата из романа Мориака "Подросток былых времен": "Он говорил, что благодаря мне прозрел: все, чем Церковь вызывает ненависть своих врагов, действительно заслуживает ненависти - это бывало и раньше, в любую годину истории человечества, - как заслуживает ее фарисейская религия мадам. Враги яростно нападали на те установления, перед которыми иные люди преклонялись, как, например, одержимый грегорианец Гюисманс. Но преклонение было так же бесплодно, как и проклятия. Мы с Симоном знали, что в известный момент истории Бог проявлял Себя, что Он проявляет Себя и поныне, в судьбах отдельных мужчин и женщин, которых объединяет общая черта - стремление теснее приобщиться к Кресту". "Я предостерег его от иллюзий, будто существует верный способ ощутимо приблизиться к Богу, напомнил, что меньше всего это зависит от нашей воли, а само это желание свидетельствует о поисках упоения, которые приводят нас к тому, чего хотели мы избежать" (стр.154) (перевод с фр. Р.Линцер).
2 Ср. Еф.3:19.
3 Лк.10:42.
4 Ср. Ин.16:33.

Но, во-первых, сами-то эти культуры мы знаем, воспринимаем, получаем только в категориях знания и понимания нашей культуры, через непрерванную культурную преемственность, и таким образом сам этот "выход" определяется всецело культурой, есть акт внутри нее. А во-вторых, все равно не может человек, не искалечив себя психологически и духовно, стать сегодня "византийцем", "москвичом" и т.п. Сама "ностальгия прошлого", которым так сильно живет современное Православие, есть явление, характерное для нашей, современной культуры и потому не может никогда быть духовным освобождением… На "низах" же эта антикультурность обращается уже подлинным примитивизмом, то есть фактически "язычеством", религией природы, а не человека, духа и истории… Христианство призвано все время изнутри взрывать культуру, ставя ее лицом к лицу с последним, с тем, кто выше нее, но кто, вместе с тем, и "исполняет" ее, ибо на последней своей глубине культура и есть вопрос, обращенный человеком к "последнему". Но варвар ничего не взрывает, он отрицает, уничтожает и разрушает. Если Православие стоит перед "современностью" как голое отрицание, то оно делает дело варвара. Ибо оно все больше и больше отрицает и отбрасывает то, чего попросту не понимает и на что ему "решительно наплевать". Как важна, как драгоценна потому эта, постоянно подчеркиваемая в Евангелии, связь Христа и Его проповеди со всей преемственностью, то есть именно культурой тех, кому Он проповедует, и безнадежность - отсюда - всех попыток выделить какое-то "чистое Евангелие". Только потому и могло Евангелие "взорвать" древнюю культуру и изнутри изменить и обновить ее, что было внутри ее… Все эти размышления в связи с книгой Mauriac"a. Почему душно богословие, душно и благочестие, а вот в "культуре" - у Mauriac"a, у Солженицына - так ярко вспыхивает "единое на потребу"?
"Аще не умрет, не оживет"1. Это относится также и к "прошлому". В христианстве мы заняты не (а) смыслом истории (идол гегельянства), не (б) природой (идол эллинизма, оживающий в современном формализме, структурализме и прочих извечных антиисторизмах), а смертью и воскрешением как постоянной победой Христа и над историей, и над природой. Чтобы быть нашей жизнью, прошлое должно в нас умирать как только прошлое, природа как только природа и история как только история. В этой возможности - единственность Христа и христианства. Царство Божие трансцендирует, побеждает природу и историю, но открыто оно нам Христом через природу и через историю. Начало и конец всего: "Христос сегодня и вчера и во веки Тот же"2. Все это "решается" только, когда "решается" вопрос о смерти. Откровение ее нам Христом.

1 1Кор.15:36.
2 Евр.13:8.

Пятница, 27 сентября 1974
После восхищения, вызванного литературным совершенством Mauriac"овского "Un adolescent d"autrefois", прочел вчера вечером несколько страничек "Карантина" Максимова. Первые страницы только, поэтому и впечатление первое, может быть, ложное: серости, "неумения" в том смысле, в каком Mauriac "умеет". Что такое подлинное произведение искусства, в чем секрет его совершенства? Думал сегодня, лежа в кровати: это полное совпадение, слияние закона и благодати. Ведь если и в духовном, религиозное плане - "Павловском" - благодать противопоставляется закону, то не потому совсем, что они о разном, и что одним - благодатью - просто уничтожается и заменяется другое - закон. Без закона невозможна благодать, и именно потому, что они о том же самом - как образ и исполнение, форма и содержание, идея и реальность. Таким образом, благодать - это тот же "закон", но преложенный в свободу, лишенный всего "законнического", то есть отрицательно-заградительного, то есть чисто "формального" в себе. В искусстве это очевиднее всего. Оно начинается с закона, то есть с "уменья", то есть, в сущности, с послушания и смирения, принятия формы. Оно исполняется в благодати: когда форма становится содержанием, до конца являет его, есть содержание.


Воскресенье, 29 сентября 1974
Недолго дома - с бронхитом и кашлем. И как не хочется "вылезать" обратно, из норы, из - хотя бы относительного - одиночества!
В пятницу в газете "Новое Русское Слово" все послание Солженицына Зарубежному Собору и ответ на него митрополита Филарета. Ответ жалкий, насквозь лживый и фальшивый. Судьба всего того, что держится исключительно отрицанием и обличением, духовной подделкой…
Вчера и сегодня - в церкви. Какая радость, когда люди на исповеди заявляют, что счастливы…
Смерть Николая Иванова (жениха [племянницы] Наташи) в Париже.
Пишу, чтобы разогнаться: на столе - груда неотвеченных писем, за которые решил взяться сегодня, и вот - отлыниваю…


Четверг, 3 октября 1974
Сегодня мне прочли по телефону послание к "Американской Митрополии" Зарубежного Собора, полное притворной любви, но по существу - ход на шахматной доске… И все же, если есть хоть один шанс "умиротворения", за него нужно хвататься.
Увы, от всего этого, от работы "практического ума", этим всем вызванной, то же уже много раз испытанное "измельчание" души. Она попадает в водоворот, в суету и мельчает, сохнет. И в ней прерывается радость. Не вопросы и заботы поднимаешь на ту высоту, на которую нужно, а сам спускаешься туда, где они неразрешимы…


Понедельник, 7 октября 1974
В субботу - ежегодный Orthodox Education Day [ежегодный праздник, "день православного образования" в Св.-Владимирской семинарии ]. Ждешь его, как кошмара, а переживаешь - когда он уже наступил, начался - как радость. Эта огромная толпа, солнце, палатки! Литургия с сотнями причастников. Чувство Церкви, радость растворения в ее жизни. Весь день на ногах: здороваясь, обнимаясь, приветствуя кого-то, - и никакой усталости… Как бы ни был каждый из нас слаб и мизерен в отдельности, на всех вместе лежит отсвет - единственный в мире - Христовой любви. Русские, арабы, греки, украинцы: где еще они встречаются "во Христе"? В этом сила и единственность этого дня.

Вчера - рожденье Л. Поехали с ней сначала на Battery1. Теплый, совсем летний закат. Статуя Свободы и острова в золотом свете моря - совсем как в Венеции, когда смотришь в сторону Lido. Какие-то старички, старушки на скамейках. Потом ужинали - случайно, из любопытства - в армянском ресторане. И так пахнуло детством, русским Парижем, тогдашними русскими ресторанами.
Нарастающий крах западного мира. Скольжение налево в Португалии, хаос в Италии, частичные победы на выборах вчера во Франции de la "gauche"2. Но мое "бешенство" (холодное!) направлено не на "левых", а на то чудовищное банкротство всего "правого", что привело к этому краху, к этому тупику. Начиная с 1914-го года, а в сущности еще раньше: с этих тупых "империализмов" бездарного "величия" (все эти Бисмарки, Черчилли, Де Голли), и, главное, полное отсутствие хоть какого-нибудь "идеала", мечты. Удушающая тоска капитализма, "потребления", нравственная низость созданного ими мира. Я не сомневаюсь, что то, что идет на смену ("левое"), еще страшнее и ужаснее. Но вина на тех, кто, имея всю власть и все возможности, завел мир в этот тупик. Они не заслуживают никакой жалости. Михаил Михайлов, Варшавский защищают против Солженицына демократию - взволнованно, искренне, бескорыстно. Но как не видеть, что она вдруг перестала "работать", что передаточные ремни обрываются один за другим. Что поле ее применения было маленьким, оранжерейным и что главной "жажды" (ею же возбужденной) - о свободе, "участии", основном равенстве людей - она не решила, не утолила. Первородный грех демократии - так, во всяком случае, мне кажется - это ее органическая связь с капитализмом. Гарантируемая ею формальная свобода нужна капитализму, но им же и извращается, изнутри "предается". Ибо капитализм превращает ее в свободу наживы. А как реакция на это - отречение и от свободы! Порочный круг западного мира. Демократия без "нравственного этажа".
И вот выбор: ужасная "правая" и еще более ужасная "левая". С тем же, в сущности, абсолютным презрением к человеку и к жизни. И нет, до ужаса нет - "третьей идеи", которая должна была бы быть христианской. Но христиане сами разделились на "правых" и "левых", никакой своей идеи уже даже не чувствуют! Отождествили себя с гражданской войной, уже давно идущей в мире.
Блаженство "индейского лета"3, невероятная красота "осени первоначальной", этого все заливающего солнца, желтеющей листвы, золотистого света.

1 Battery Park - район в Бруклине, с набережной которого открывается вид на острова в заливе Гудзон.
2 "левых" (фр.).
3 От Indian summer - бабье лето.
4 Мф.19:23.

Вторник, 8 октября 1974
"Трудно богатому…"4. Так очевидно, что в центре "христианской идеи" стоит отказ от богатства, всяческого богатства. Красота бедности. Ибо есть, конечно, и уродство бедности. Но есть и красота. Во всяком случае, христианство светится только смирением, только "обнищавшим сердцем". "Доля бедных, превратность судьбы…"
Преп. Сергия по старому стилю. Тридцать четыре года тому назад сегодня я поступил в Парижский Богословский Институт (1940).
Бедность - не в том, чтобы всегда чего-то не хватало (это ее "уродство") а в том, чтобы всегда хватало того, что есть. Думал об этом, читая "Je me souviens" G. Simenon1: удивительный образ его отца.


Среда, 9 октября 1974
Днем - молодой американец с моей книгой ("For the Life of the World"2), зачитанной, подчеркнутой в тысячи местах карандашом… Вопросы о символизме жизни, о реальности и т.д. Как трудно объяснить, что христианство, Церковь и есть встреча, единственно возможная и подлинная, с Реальностью - Бога, а потому и всего. И что потому оно "сакраментально". Таинство - это явление, встреча, знание, общение, причастие.
Вечером - речь президента о борьбе с инфляцией. Чего, однако, никто не говорит и, очевидно, не понимает, что "инфляция" это, прежде всего, состояние духовное, психологическое, форма сознания. Весь мир стал "инфляцией": слов, переживаний, самого отношения к жизни. Инфляция - это состояние лягушки, начинающей пыжиться. Когда про уборщика в большом магазине говорят (вчера по телевизору): "maintenance engineer3" - это "инфляция". И когда сам воздух, которым мы дыши, наполнен, становится инфляцией, то - жизнь разрушается. Если все неправда, все бесконечно раздуто, преувеличено, искажено - то почему в чем бы то ни было соблюдать меру? Почему накидывать на цену три цента, когда можно накинуть сразу доллар - и пройдет… И потому начинать нужно не с экономической, а с духовной борьбы с инфляцией как состоянием души и сознания...
Идя сегодня утром от утрени (опять удивительное солнечное осеннее утро), вспоминал строчки Ходасевича, которыми "упивался", когда мне было пятнадцать-шестнадцать лет, и они были для меня каким-то "прорывом", прикосновением к таинственному блаженству:
Светлое утро. Я в храме. Так рано.
Зыблется золото в медленных звуках органа…4

1 "Я помню" Жоржа Сименона (фр.).
2 "За жизнь мира" (англ.).
3 "инженер по обслуживанию" (англ.).
4 Из стихотворения "Осень". Правильно: "Светлое утро. Я в церкви. Так рано".

И вся жизнь, в сущности, на глубине была стремлением снова и снова этот прорыв, это блаженство ощутить. А все остальное - "из-под палки" и, главное, относительно: "малая правда". Боятся "релятивизма". Но ведь именно потому, что есть Абсолютное, именно по отношению к Нему, в Его свете, в Его абсолютности все и делается "относительным" (и существующим как "малая правда"). Об этом вся Библия. Максимализм в относительном - это все та же гордыня ("мои принципы", "принципами я не поступлюсь"). Если есть Бог - принципы эти просто не нужны (ибо достаточно, что есть Бог!). Если нет - то все равно грош им цена и ни от чего они не спасают и ничего не создают…


Пятница, 11 октября 1974
Вчера весь день - церковные заседания. Буря в связи с приездом в Америку (в феврале) патриарха Пимена. Две непримиримые по отношению одна к другой позиции, обе мне, так сказать, "понятные". Как всегда, невозможность для меня быть целиком на одной из сторон… Мучительное раздумье, как разрешить эту дилемму, что правильно, что по совести!


Понедельник, 21 октября 1974
Все эти дни так занят, что до тетрадки не добраться. Хочу хотя бы отметить то, чего не хочу забыть:
- в четверг и пятницу (17-18) - поездка в Moravian College в Bethlehem, Пенсильвания; сама поездка солнечным осенним днем, и "уют" этого города, "моравского" квартала, таромодного отеля, маленького "восприимчивого" колледжа. О Солженицыне, о Православии;
- в пятницу же вечер со Шрагиными и Литвиновыми;
- первый номер "Континента";
- вчера - вечер у Штейнов;
- работа над статьей для "Континента" ("Кризис христианства и христианство как кризис");
- правка корректуры для моего "Baptism".
"Диссиденты": сближаясь с ними, постепенно узнавая их, одновременно сознаешь и близость к ним, и отрешенность от их "бурлящего" сознания. Все это подлинно - и острая ностальгия, и обостренность сознания, и желание "высказаться", но - одновременно - и болезненно. На них можно было бы научно, "феноменологически" изучать зарождение эмигрантского сознания, его неизбежной "пустозвонности". Особенность этих диссидентов в том, что они уже и там, в своем маленьком московском мирке, были отчасти пустозвонными, не имели приводного ремня ни к какой реальности.
В связи со всем этим - размышление о Солженицыне, о его отталкивании от диссидентов, о его растущем одиночестве, неизбежном для каждого, кто не хочет "раствориться", кто имеет свое дело и призвание.
От эмиграции, от всей ее полувековой истории останутся, как ни странно, те, кто остался внутренне от нее свободен, отстранен и кто делал свое дело. Вот уж действительно - une passion inutile1…

1 бесполезная страсть (фр.).

Вторник, 22 октября 1974
Сегодня - сон, о котором я все забыл, кроме чувства какой-то невозможной любви, нежности, чистейшего счастья, действительно "касанья" чему-то. После этого я проснулся, и сразу же зазвонил - по-ночному тревожно и даже страшно - телефон. Было 4.30 утра. Какой-то голос, не то пьяный, не то сумасшедший, обличающий меня в том, что я "иезуитский священник". Странный контраст: этот удивительный свет во сне, эта пугающая "тьма" наяву…
Вчера у меня на дому - факультет1. Сравнительно мирно. Но, Боже мой, как трудно людям не то что соглашаться друг с другом, а просто слышать друг друга. И если это так в маленькой группе якобы единомышленников, то что же сказать о мире at large2? Реальность разделения и отчуждения - как суть "первородного греха". Но потому и единство невосстановимо иначе как во Христе.
Длинное письмо от Андрея с подробностями о кончине Николая И.3. Как все меняются, какими другими становятся люди, когда входит в их жизнь настоящее горе.
Холодные, прозрачные, солнечные дни. Медленно падающие листья. Всегда поражающее меня печально-светлое торжество осени.
Как я прав, мне кажется, в моем убеждении, что прежде, чем чему-либо другому, Христос "противостоит" религии, ее затягивающей, двусмысленной, соблазнительной мути. В падшем мире самое страшное - это падшая религия. Тут набито бесами.
Нашел в записной книжке 1959 г. следующую выписку из "Memoires Interieurs" Мориака:
"…le combat de ceux qui dans l"Eglise croient que "c"est vrai", contre cet qui jugent que "c"est utile"" (p.155). И дальше: "Pour moi je ne cesse d"apprendre des Provinciales, ecrites sous une monarchie absolue, et par ce chretien exemplaire a qui le Christ avait parle durant la nuit des "resurs de joie", ce qu"est la liberte des enfants de Dieu et que contre elle rien ne prevaut. C"est elle qui donne son prix a la destinee d"un homme. C"est elle que nous devons preserver dans notre proper vie, dans la nation, dans l"Eglise…" (p.156)4.

1 собрание преподавателей (англ.).
2 вообще (англ.).
3 Жених Наташи, дочери Андрея Шмемана.
4 Выписка из "Воспоминаний внутреннего мира" Мориака: "…борьба тех, кто кричит в Церкви, что "это истина", и тех, кто считает, что "это полезно"" (стр.155). "Я лично не перестаю изучать "Письма к провинциалу" [Паскаля], написанные при абсолютной монархии этим удивительным христианином, с которым Христос говорил в ночь (мать-перемать, забыла спросить, что значит resurs de joie!), в чём заключается свобода детей Божиих, и что ничто её не одолеет. Это она определяет цену человеческой судьбе. И это её мы должны сохранять в нашей жизни, в народе, в Церкви..." (стр. 156) (фр.).

Четверг, 24 октября 1974
Вчера купил и частично прочел "The Limit of Growth"5, доклад того Римского клуба, на который постоянно ссылается Солженицын. А также L"Express и L"Observateur. Это все растущее ощущение тупика, кризиса, паники, чувство распада того мира, в котором мы живем. "The global needs, the national means…"1. Удивительная вещь: "прогресс" создал, так сказать, "единый мир" и, одновременно, маленького человека, лишенного мировой перспективы. Против global needs человечество защищается уходом во все "маленькое", но совсем не в то "раскаяние и самоограничение", к которому призывает Солженицын.
Уверен, что христианская эсхатология тут "очень причем" и что на нее должно быть направлено сейчас христианское сознание.
Только что длинный разговор с К.Т. Удивительно, как, только стараясь помочь другому, сам начинаешь "понимать"!
Человек хочет быть любимым - и потому страдает. А разрешение в том, чтобы полюбить. Это божественное решение: так все "проблемы" решает Бог: любя, а не ища ответной любви.


Пятница, 25 октября 1974
Вчера за ужином у Т. - Н.Н. (стареющий, элегантный, красивый педераст): "Я обожаю Афон, я каждый год езжу на Афон, нужно спасти Афон…" Как часто замечал я эту тягу к "Афону" (или к подобным же реальностям, целиком оторванным от мира и жизни) у людей такого типа. Это их "алиби" для самих себя. Не ходить же ему в скучный приходской храм - вот он и любит "Афон". А почему, в сущности, нужно спасать Афон, если Афон не "спас" Православие? Есть "православие", живущее пафосом спасения собственных исторических обломков: "восточных патриархатов", "Афона", "быта". И вот включи в свою жизнь одну такую "заботу" - и совесть чиста. Как в большом, так и в малом. И трупный яд разлагает Православие. Но на этот-то "запашок" и тянет неудержимо "религиозных" людей. Им искренне кажется, что этот "запашок" и есть Православие…


Понедельник, 28 октября 1974
Поездка в Оттаву и Монреаль. Лекции, службы. "Bain de foule"2. В промежутках - на аэродромах, в одиночестве аэропланов - чтение книги Th. Molnar3 о Сартре. Какой больной должна быть наша эпоха, если эта "философия", сотканная целиком из отрицаний, капризов, каких-то ребячьих скачков и словесного тумана, могла стать "властительницей душ". Страшен не Сартр (он жалок), страшна доверчивость "интеллигенции", страшна ее готовность принять что угодно "на веру" кроме веры, страшна очевидная за всем этим ненависть к Христу. В этом смысле, конечно, Сартр - "дьявол", одно из бесчисленных воплощений зла. Компоненты дьявола: во-первых, основоположная, все собою пронизывающая тьма (хула на творение); во-вторых - ложь (он искони лжец), перетолковывание, извращение, подтасовка, подмена белого черным;

1 "Глобальные нужды, национальные средства…" (англ.).
2 В гуще толпы (фр.).
3 Т.Мольнара.

в-третьих, страстное желание заменить Бога, найти другой "абсолют", "спасти"; в-четвертых, полная плененность собой и этой ложью, невозможность увидеть свет, ненависть к нему. Негативная сотериология - отсюда ее успех… "Ибо люди больше возлюбили тьму, нежели свет…"1.
В Оттаве встреча с Борисом Гореловым, моим одноклассником по гимназии, которого я с тех пор - лет тридцать с чем-то - и не видел! Удивительно, как в седом, пятидесятилетнем человеке сохраняется и живет "мальчик". Словно не "зрелый возраст" и не "старение" - сущность человека, а только и навсегда l"enfant qu"il fut2. Борис всегда был "раненным жизнью" - и вот такой же: испуганный, всего боящийся, так очевидно проживший как-то "рядом" с собственной жизнью.
И там же - в Оттаве - другая встреча, тоже с детством и юностью: Саша Яконовский (корпус, а потом - в 41-42 годы - [лагерь в] Verrieres le Buisson). Тоже седой и тоже тот же: "авантюрист", полная противоположность Горелову. И вот оба живут в Оттаве (!) и "отрицают" друг друга, хотя, может быть, общее детство могло бы быть светом, прорывом из одиночества.
Горелов: "Ты знаешь, я, когда приехал в Париж, пошел en pelerinage3 на [ту улицу] Bd. d"Auteuil, где была гимназия…"
Яконовский: "Ты знаешь, у меня сохранились стихи Кирилла Радищева, я тебе их пришлю…"
Встречаемся - в прошлом, в детстве, обмениваемся обрывками чего-то безнадежно ушедшего и о котором, когда мы умрем, никто не сможет вспомнить. Как мы определены детством!


Вторник, 29 октября 1974
Сегодня нашему маленькому [внуку] Ивану десять лет! А как будто это было вчера: я прилетел в Бостон, меня встретил Сережа - он тогда учился в Гарварде - и мы, позвонив с аэродрома, узнали, что у Ани родился сын. И, значит, с тех пор прошла огромная часть жизни, и умом, конечно, я могу восстановить ее "содержание". Но время, все это длиннейшее время, его реальность - провалилось, кануло в какую-то бездну. Между сегодняшним туманным утром и тогдашним солнечным осенним днем - как будто ничего! Время не течет, а проливается…
Пишу это перед отъездом в Тихоновский монастырь - до четверга! Митрополичий Совет, Архиерейский Синод. Три дня разговоров, три дня участия во всяческих "борьбах", в человеческом непонимании. Три дня усилий все это сгладить, выпрямить, и всегдашний вопрос в душе: нужно это или не нужно? И если нужно, то, собственно, что нужно и что не нужно?
За окном - утренний туман и сквозь него ярко-желтая листва. По веткам бегают белки. Все живет и движется во времени, которого нет. Удивительно. Духовная жизнь: претворение этого "нет" в реальность тем, что есть.

1 Ин.3:19.
2 ребенок, которым он был (фр.).
3 в паломничество (фр.).

Падшая жизнь: растворение в этом "нет". Но это кажется реальностью, тогда как - на деле - не реально. А то - извне - кажется нереальным, хотя - на деле - только одно и есть реальность. Это приобщает смерти, то - жизни.
Духовная жизнь: собирание, стяжание "реальности", которая и есть тело воскресения. Душа создает себе тело - Тело Христа - все творение, как наш мир, как наша жизнь. Иначе - "воскресение тела" не имеет смысла. Тело - это только общение, это превращение мира в "себя", в "жизнь". Создание тела, создание своей вечности. Вот почему так бесконечно драгоценно время. В нем сеется тело душевное, без которого не восстать - телу духовному…1.


Четверг, 31 октября 1974
Четыре часа дня. Только что вернулся из монастыря, с Синода - теплым, почти жарким днем, по пенсильванским просторам, залитым солнечным туманом. Два дня страшного напряжения, закулисных разговоров, попыток предотвратить столкновения, борьбу, бессмысленные стычки. Успех в этом. И потому чувство полной "выжатости". Описывать все это не стоит: в историю оно не войдет. Но - еще один малюсенький - и каким усилием! каким трудом дающийся! - шаг в сторону какого-то просветления церковной жизни. Всегда, неизменно тот же опыт: о маловеры!.. Едешь с унынием и со страхом, возвращаешься "свидетелем" Духа Святого в немощах и падениях церковной эмпирии.
Сегодня испытал чувство, которое испытываю часто, - это чувство конца: конца учебного года, конца съезда, собора - как сегодня. Только что все кипело, было напряжено. И вдруг все начинает "сквозить". Кончено. Прошло. Пусто, светло и немного грустно… И сразу - "il faut tenter de vivre…"2. Особая окрашенность, особый вкус времени - в "канун", либо же "конца" и т.д.


Пятница, 1 ноября 1974
Toussaint3. В детстве - первые каникулы учебного года. В этот день всей семьей обедали [у тетушек] на St. Lambert, потом ехали на могилу дедушки на [кладбище] Pantin. Память о вакханалии цветов на парижских кладбищах, особенно хризантем. Память об этом сочетании "черноты" дня (сумрачно, дождливо, темно) и ярко разукрашенных могил. В 1935 г. после этого дня у меня сделался перитонит, и я чуть не умер.
В монастыре (ночью, после изнурительных заседаний) прочел книжечку Jeanson о Сартре в коллекции "Les ecrivains devant Dieu".
"Je fus conduit a l"incroyance non par le conflit des dogmes, mais par l"indifference de mes grand-parents". Cette notation, - пишет Jeanson, - m"apparait capitale… La croyance en Dieu (a cette epoque et dans ce milieu-la) se sentait si assuree d"elle

1 См.: 1Кор.15:44.
2 "надо пытаться жить" (фр.). Из стихотворения Поля Валери "Кладбище у моря". В переводе Е.Витковского: "Значит - жить сначала!"
3 Праздник всех святых (фр.) (у католиков).

meme qu"elle en etait devenue paisible, tranquille et prodigieusement discrete: au point qu"un athee, aux yeux d"un croyant, faissait figure d"originale, de "furieux", de "fanatique encombre de tabous" - un (Sartre:) "maniaque de Dieu qui voyait partout son absence, et qui ne pouvait ouvrir la bouche sans prononcer Son nom, bref d"un monsieur qui avait des convictions religieuses". La bonne Societe, elle, n"en avait point: elle "croyait en Dieu pour ne pas parler de Lui…" (p.42-43)1.
Смотря на семинаристов - и наших, и тихоновских: религию можно любить совершенно так же, как что-либо другое в жизни: спорт, науку, собирание марок. Любить ее за нее саму, без отношения к Богу или миру или жизни. Она "занимает" и "занимательна". Тут все, что любит особый тип человека: и эстетика, и тайна, и священность, и чувство собственной важности и "исключительности", глубины и т.д. Но эта религия совсем не обязательно вера, и в этом-то и вся трудность "религиозной проблемы". Люди ждут и жаждут веры - мы предлагает им религию. И это противоречие, это "несовпадение" все глубже, все страшнее.


Суббота, 2 ноября 1974
Проснулся в восемь (Льяна в Монреале). Думал сразу начать работать в это лучшее из всех - субботнее - утро. Не тут-то было. Телефон за телефоном (один Никола Арсеньев "держал" около получаса!). И вот садишься за стол уже изнуренный, выжатый, brouille2… День - эта длинная спокойная перспектива - подпорчен. Уныние и раздражение.
Вчера вечером - длинный разговор с Томом о библейском семинаре, затеянном [профессорами семинарии]. Безнадежность этого подхода к Библии. Я давно уже убежден, что православные должны были бы, прежде всего и раз и навсегда, отделаться от "псевдопроблем" вроде "природы боговдохновенности" и т.д., от богословского тупика . Пока писал это - еще два телефона. Безнадежность любого "плана". Все равно кто-нибудь его нарушит.


Воскресенье, 3 ноября 1974
Весь день в Wayne: десятилетие прихода. Как всегда - радостное чувство от успеха такого прихода, от осмысленности богослужения, храма, всего "тона". На этом можно строить.
Размышления о власти в связи со скриптами о солженицынском "Письме вождям". Вчера и сегодня прочел книгу J.F. Revel "Lettre ouverte a la droite3.

1 Жансон о Сартре в коллекции "Писатели перед Богом". "К неверию меня привел не конфликт догм, а безразличие моих бабушки и дедушки". "Это замечание, - пишет Жансон, - кажется мне основным… Вера в Бога (в ту эпоху и в данном обществе) чувствовала себя настолько уверенно, что от этого становилась смирной, спокойной и чрезмерно скромной, до такой степени, что атеист в глазах верующего становился фигурой оригинальной, "безумцем", фанатиком, окруженным различными табу" - какой-нибудь Сартр "маньяком Бога, который повсюду замечал Его отсутствие, который рта не мог открыть, чтоб не произнести Его имени, короче, человеком с религиозными убеждениями". Высшее же общество, напротив, "верило в Бога, чтоб только не говорить о Нем…" (стр.42-43) (фр.).
2 Запутанный (фр.).
3 Ж.Ф.Ревеля "Открытое письмо правым" (фр.).

Понедельник, 4 ноября 1974
Двадцать восемь лет с посвящения сегодня на rue Daru в диаконы.
Упадок сил - после напряжения прошлой недели. Остаешься один - и "падают руки". И все кажется ненужным - и статья, которую пишу для "Континента" Максимова (о кризисе христаинства и о христианстве как кризисе), и все дела, которые нужно сделать, и бумаги, которыми завален стол. Все вокруг как будто так ясно знают, что нужно, чего не нужно, все "целеустремлены" - а у меня почти всегда такое чувство, что я этого-то и не знаю. А скорее - maintenance job1: чтоб не испортился "водопровод", чтобы проходила вода, свет, добро. Не знаю. Нет у меня "убеждений", а скорее только "реакции", что-то вроде камертона в душе.
В новой книге "Нового журнала" (№116) последние записи Бунина: какое страшное, полное отчаяние, страх смерти, одиночество. И злоба! И самолюбие!
И вот, выходит, каждый "бубнит свое" пока есть силы и потом оказывается одиноким, ненужным.
По-видимому, нужно просто знать и помнить, что "бывает такое небо, такая игра лучей…"2.


Вторник, 5 ноября 1974
Получил извещение, что моя "Life of the World" вышла по-немецки (в Швейцарии) - это ее шестой перевод.
Профессор Monas из Austin пишет, что в прошлом году в Ленинграде встретил группу студентов, у которой мое имя было "watchword"3… И вот приглашает в Austin на десять дней и предлагает 1500 долларов! Америка.
Несколько страничек из книги Huizinga об Эразме.
С утра темно и дождливо. Листья почти все опали.


Среда, 6 ноября 1974
Вчера, вернувшись с голосования, весь вечер слушали о результатах выборов по телевизии. Разгром республиканцев, расплата за Никсона и за [уотергейтское дело]. Никсон, меж тем, при смерти… Удивление, даже страх от мысли - от кого, от чего зависит наша жизнь, от трагикомической природы земной власти и земных властителей. Пожалуй, только в одном месте Евангелия, в вопросе Христа: "Чье это изображение?" - слышится в нем презрение. Огромная страна погружается в кризис, потому что президент болен патологическим недоверием и видит всюду заговоры против себя. Никсон, Сталин - что-то очень важное для понимания феноменологии власти. В том-то и ужас, однако, что они - исключение, подтверждающее правило о "демонизме", присущем власти…

1 текущий ремонт (англ.).
2 Из стихотворения И.Анненского "То было на Валлен-Коски".
3 паролем (англ.).

Четверг, 7 ноября 1974
Вчера в Нью-Йорке. Завтрак с о. Кириллом Фотиевым. Радио "Свобода": проводишь там полчаса, но погружаешься зато в типично эмигрантскую атмосферу, сотканную из страха, сплетен, недоброжелательства и твердокаменной "правоты". Трагедия эмиграции, прежде всего, конечно, в выпадении из времени и потому - остановке времени. Как замирают люди с открытым ртом и поднятыми руками, когда останавливают фильм. Рот и руки и вся поза выражают движение, а на самом деле все неподвижно и окаменело. Это окаменение во всем - в спорах о "русскости", в "национальных организациях", потому что оно в самом сознании. Поэтому эмиграция реакционна по самой своей природе. Не участвуя в реальной жизни страны, народа, культуры, она может только "реагировать", но реакция эта, определенная изнутри этим отрывом, мертворожденная, иллюзорная. Все это я почувствовал, если не осознал…
Пятница, 8 ноября 1974
…в сущности очень рано, пожалуй, еще в корпусе. Уже тогда, мне кажется, я сознавал, что вся эмигрантская риторика (вроде "Церковь - это все, что у нас осталось от России… будем хранить ее…") - изнутри ложная, духовный тупик. Но вот прошло несколько десятилетий, и этот тупик все еще тут…
Пишу это, вернувшись утренним аэропланом из Rochester, где вчера вечером я читал лекцию в университете. До этого провел несколько преуютных часов у о.Ф.Войчика, с которым мне всегда как-то особенно хорошо. Три чудных мальчика.
Сегодня - сорок один год со смерти [в корпусе] нашего директора ген[ерала] Римского-Корсакова, человека, сыгравшего в моей жизни большую роль: открывшего мне русскую поэзию и литературу. Он меня особенно любил, всегда выделял и давал мне тетрадки с переписанными от руки стихами. И это в корпусе, где дальше погон, полков и "русской славы" никто не шел. Его смерть была моей первой сознательной встречей со смертью, и притом очень реалистической. Из-за узости коридора в его спальню нельзя было внести гроб, и мы - старшие кадеты - несли его на простыне в корпусную церковь. Он умер от рака желудка, и потому трупный запах был страшный, невыносимый… Тогда я в первый раз осознал разлуку, пустоту, остающуюся после смерти близкого в жизни, призрачность самой жизни.
И именно после его смерти начался мой внутренний отрыв от корпуса, все в нем стало пресным, пустозвонным, и через год с небольшим я сам попросил маму перевести меня во французский лицей, куда (осенью 1935 года - Lycee Carnot) я и перешел.
Если мерить жизнь решающими "личными" встречами, то получится, пожалуй, так: ген.[ерал] Римский-Корсаков, о.Савва (Шимкевич, "поручик"), В.В.Вейдле, о.Киприан. Каждый из них что-то действительно "вложил" в мое сознание, тогда как другие только так или иначе влияли на него. И это так потому, наверно, что каждый из этих четырех не только что-то "давал", но и брал от меня - то есть любил меня, и я, следовательно, был ему нужен. Каждый раз здесь был своего рода "роман", а не только умственное общение. И этого "романа" совсем не было с другими, может быть гораздо более замечательными людьми: Карташевым, Булгаковым, Зеньковским. Насколько же, по-видимому, личная встреча и взаимность и личная любовь важнее в жизни, чем "умственное" влияние. А вместе с тем точно описать и определить, что эти четыре мне дали, - невозможно, "влияние" же других вполне для меня очевидно.
Осень. Все больше неба, все больше этого удивительного, отрешенного света.


Понедельник, 11 ноября 1974
В пятницу вечером - приезд из Парижа племянницы Наташи. В субботу после всенощной - Тихон и Марина Трояновы. Рассказы о только что кончившемся в Дижоне втором съезде православной молодежи. Семьсот человек!
Вчера - на храмовом празднике в Sea Cliff"е1. Два архиерея, крестный ход, изумительный солнечный день, радость от погружения в "праздник" и празднование. Потом банкет и моя для меня самого неожиданно "сильная" речь. Сильная в том смысле, что выливается в исповедание действительно и предельно искреннего убеждения, что наше "американское" православие не только не "измена" русскому, а его исполнение, его торжество… Вечером страшная усталость от всего этого.


Вторник, 12 ноября 1974
Восемь тридцать утра. Сижу в своем кабинете, вернувшись с утрени. Перспектива дня: экзамен по литургике, дантист, заседание Малого Синода, заседание "исполкома" Trustees [попечительский совет (англ.).], лекция на [вечернем курсе] Extension Program2, общая исповедь. Кроме того, нужно найти время и написать на завтра очередной скрипт для радио "Свобода". Вот! В такие дни встаешь уже усталый… Кроме того - просьбы о встречах: студента Колумбийского университета, пишущего о Солженицыне, англиканского монаха их Англии, Верховского, собрание о новой постройке. Каждый день что-то, что выбивает из колеи, причем уже неясно, что и в чем сама "колея", если не в постоянной суматохе и трепке нервов.
Эти дни - с племянницей Наташей. Удивительная, прозрачная, светлая - naturaliter christiana. "Утешение", исходящее от таких людей.
Вчера вечером - заседание нашего Faculty, мирное и дружное. Доклад "историков" - Мейендорфа и Эриксона. В связи с этим размышления - опять и опять! - о богословском образовании вообще, об "истории" в частности. В идеале изучение истории Церкви, конечно, должно освобождать человека от порабощения прошлому, типичного для православного

1 Храм Казанской иконы Божией Матери в городке Си-Клифф на Лонг-Айленде.
2 вечерних курсах.

сознания. Но это так в идеале, увы. Помню, как медленно я сам освобождался от идолопоклонства Византии, Древней Руси и т.д., от увлечения, от "игры". А теперешний студент, определяемый в первую очередь незнанием истории вообще, никакой истории, еще меньше способен к нахождению собственного синтеза и "целостного мировоззрения". И главное здесь в том, что у Церкви нет "священной истории", подобной истории библейской. А между тем наше преподавание, выделяющее "историю" Церкви, как раз и превращает ее, волей-неволей, в священную историю и тем самым извращает, прежде всего, само учение о Церкви, восприятие и переживание ее сущности. Тут что-то крайне неладно, но как это исправить, как, прежде всего, это дать понять, формулировать - не знаю. И потому - неуверенность, разлад. С одной стороны - согласие с "историками": вне исторического подхода возникают ложные абсолютизмы. С другой - [согласие] с "пастырской" фракцией, стремящейся ограничить историю в пользу реальной, живой, существующей Церкви… Выходит так, что определение Церкви требует определения "историчности" Церкви и, следовательно, "истории Церкви" и ее изучения…
Основная "формула", мне кажется, все та же: эсхатологическая. Церковь - это присутствие во времени, в истории святого и священного, но не по принципу дихотомии "священное - профанное", а по принципу эсхатологическому - для возможности все во времени и в истории относить к Царству Божьему и тем самым оценивать его. Но в этом смысле Церковь и не имеет сама никакой "истории" как священной категории собственного бытия. Ее жизнь всегда "сокрыта со Христом в Боге", живет она подлинно не историей, а Царством Божиим. Поэтому ее история есть всегда и только история ее встречи с миром, всегда и только "соотношение". Вселенские Соборы, например, не суть какие-то "священные события" per se, "онтологически", в духовной реальности никакой "эпохи Вселенских Соборов" нет. Качественно они ничего не меняют в Церкви и в этом смысле - "относительны", как и все формы и выражения Церкви, вся ее "видимость" и "историчность". Их важность в том, что они всегда ответ миру, утверждение возможности спасения и преображения. Но как только мы их "абсолютизируем", то есть делаем ценностями в себе, а не по отношению к миру, как только, иными словами, мы делаем их самих "священной историей", мы лишаем их их подлинной ценности и подлинного значения. Такова очевидная греховность "абсолютизации" в Православии ее исторической культуры: пяти восточных патриархатов, переживание греками "Вселенского Патриарха" как священной и вечной категории Православия и т.д.
Поэтому богословской предпосылкой изучения истории Церкви должно быть как раз освобождение истории Церкви от ее священного абсолютизирования. Между тем как изучение это, сосредоточенное уже давно на Церкви в себе, а не на соотношении ее с миром, культурой и т.д., и создает этот опасный и вредный подход: "священная история". Вместо освобождения получается порабощение, которое и является, увы, основным бременем Православия.

Четверг, 14 ноября 1974
Письмо от Солженицына. Смешно, как с некоторых пор что-то как будто чуть-чуть "надломилось" между нами. Письмо очень милое, с предложением встречи в декабре, в Париже, но вот словно все очевиднее разница в "длине волны". Солженицын пишет:
"…с интересом прочли Ваш разбор "Архипелага" [я послал ему по его просьбе мои тридцать скриптов]. В одном месте нашел я противоречие и не пойму: у Вас ли это противоречие или Вы вскрыли его у меня. Именно: с одной стороны, следователи - только держатся за положение, за власть, "люди без верхней сферы". С другой стороны, и в "Архипелаге", и в моем споре сейчас с Сахаровым я настаиваю, что вся правящая клика (даже помимо своей воли и ведома) пронизана идеологией и именно ею опасен режим и именно его, а не "просто злодеяниями" совершены все злодейства. Второе мне кажется самым верным, но, может быть, где-нибудь допустил противоречие…?"
Мне же кажется, вернее - я убежден, что если исходным целительным у Солженицына был его "антиидеологизм" (см. мою "Зрячую любовь"), то теперь он постепенно сам начинает опутывать себя "идеологией", и в этом я вижу огромную опасность. Для меня зло - прежде всего в самой идеологии, в ее неизбежном редукционизме и в неизбежности для нее всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда "трансцендентны". Идеология - это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология есть зло и родит злодеев… Я воспринял Солженицына как освобождение от идеологизма, отравившего и русское сознание, и мир. Но вот мне начинает казаться, что его самого неудержимо клонит и тянет к кристаллизации собственной идеологии (как анти, так и про). Судьба русских писателей? (Гоголь, Достоевский, Толстой…) Вечный разлад у них между творческой интуицией, сердцем - и разумом, сознанием? Соблазн учительства, а не только пророчества, которое тем и сильно, что не "дидактично"? Метеор, охлаждающийся и каменеющий при спуске в атмосферу, на "низины"? Не знаю, но на сердце скребет, и страшно за этот несомненный, потрясающий дар…
Завтрак вчера с Н. Разговоры только о христианстве, только об "истине". И этот ужасающий тон - высокомерие, оскорбительное недоверие, сверху вниз - по отношению к подающим нам лакеям… Грустно и противно.
Показывал Нью-Йорк Наташе. Бродвей. Наш дом против Union Seminary, Центральный парк, гостиницу "Plaza", Парк-авеню. Холодный, ветреный, солнечный день. "Ретроспектива". Смотря на окна нашей квартиры (одиннадцать лет!) подумал: сколько уже и в этом нью-йоркском периоде нашей жизни кончилось, стало далеким прошлым: лекции у Новицкого, Гагарины, литературный кружок у нас, дружба с Карповичем, с Ю.П.Денике, встречи в пиццерии с Варшавским, ужины у Терентьевых, завтраки в Steak de Paris (даже дом разрушен!). Все это десятилетие пятидесятых годов - до переезда в Crestwood, то есть когда мне было между 30 и 40 годами! Еще все-таки молодость. Шестидесятые годы: отрыв от всего этого, даже физический - [переезд] в Crestwood. Страшное бремя "церковной работы". Смерть: Карповича, Денике, Гагарина, Новицкого, Терентьева, смерть, проводящая черту между настоящим и тем, что внезапно претворяется в прошлое… Семидесятые годы: начало шестого десятка, то есть, в сущности, старости или хотя бы только старения. Снова Россия: Солженицын, диссиденты, "Вестник". Может быть, начало некоего внутреннего "синтеза", какого-то уже все на свои места расставляющего "видения"? А также - несомненная полнота семейного счастья: дома, в детях, во внуках. Присутствие "тайной радости". "Высоким полднем плавились года…"1. Когда смотрю назад - всегда звенит в душе эта строчка (откуда?). Прежде всего вижу озаряющее эти годы солнце, этот "высокий полдень".
А над миром - тьма, приближение какой-то страшной ночи (вчера на площади Объединенных Наций тысячи полицейских: речь Арафата, манифестации…). В памяти: четыре удивительных - и таких разных - десятилетия: тридцатые годы - парижская юность, золотой век эмиграции и последние лучи старого европейского мира. Сороковые - война, крушение этого мира, подворье, семья, священство, молодость. Пятидесятые - "благополучие", "творчество". Шестидесятые: "engagement" (Церковь). И вот вдруг: такое сильное ощущение, что прошлого-то гораздо больше, чем будущего, что все отныне будет итогами, раскрытием того, что уже было, уже дано…
"Десятилетия"
1 ноября 1930 г. - поступление в корпус
8 октября 1940 г. - поступление в Богословский институт Париж
8 июня 1951 г. - отъезд в Нью-Йорк Нью-Йорк
14 октября 1962 г. - переезд в Crestwood Crestwood

1 Из стихотворения П.Ставрова.

Rado Laukar OÜ Solutions