4 октября 2022  22:52 Добро пожаловать к нам на сайт!
ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 15 декабрь 2008 г.

Религия

Митр. Антоний (Храповицкий)

Христос Спаситель и еврейская революция

II
Чудо воскресения Лазаря усилило разделение, а вместе с тем и опасение Синедриона за революционное единодушие дотоле покорного им народа: было чего опасаться. Пока Господь, обесценивая земные надежды Израиля, обещал верующим вечную жизнь только на словах, это не могло увлечь многих, а многих, напротив, отталкивало от Него, как несбыточное обещание (6, 58-60; 8, 52).
Но поразительное чудо воскресения четверодневного мертвеца с такою ясностью подтвердило Христовы обетования вечной жизни верующим в Него и настолько могло удовлетворить их Христовою верою, что они не только исполнились этою верою, как свидетельствует Иоанн (11, 45), но и уготовали Ему торжественную встречу в Иерусалиме, тогда как апостолы убеждали Его не ходить в Иерусалим, но наконец послушали слова Фомы: «Пойдем и мы умрем с Ним» (11, 16). Но этот же народный восторг был причиной смертного приговора над Спасителем в Синедрионе.
К сожалению, толкователи обыкновенно понимают этот приговор в смысле совершенно противоположном его действительному значению. Когда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в Него, а некоторые из них пошли к фарисеям и сказали им, что сделал Иисус, тогда первосвященники-фарисеи собрали совет и говорили: «Что нам делать? Этот Человек много чудес творит. Если оставим Его так, то все уверуют в Него, — и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом» (11, 47-48).
Недальновидные толкователи находят здесь опасение Синедриона пред римлянами в том смысле, будто последние могут принять начинающееся христианское религиозное движение за бунт и окончательно поработить себе Иудею. Но римляне не были так тупы. Они, напротив, старались в лице Пилата спасти Христа от иудейской злобы, зная, «что предали Его из зависти» (Мф. 27, 18). «Разве я иудей?» — спрашивал Христа Пилат в ответ на Его вопрос: «Твой народ и первосвященники предали Тебя мне; что Ты сделал» (Ин. 18, 35). Не того боялся Синедрион, вынося смертный приговор Спасителю, что римляне сочтут христиан за революционеров, а обратного: боялся, что под влиянием Спасителя народ совершенно охладеет к поддерживаемому Синедрионом революционному направлению, перестанет даже вести оппозицию римским захватам и римляне беспрепятственно уничтожат иудейскую автономию и цивилизацию, что не удалось Антиоху Епифану благодаря восстанию маккавеев. Вот почему они, нисколько не подвергая сомнению подлинность чуда над Лазарем и прочих чудес Христовых, готовые признать Его невинность, враги Христовы согласились с роковым приговором Каиафы и «с этого дня положили убить Его» (11, 53). Их именно тревожило умножающаяся вера во Христа. «Первосвященники же положили убить Лазаря, потому что ради него многие из иудеев приходили и веровали во Иисуса» (12, 10. 11), а когда совершился торжественный вход Господень в Иерусалим, «фарисеи говорили между собою: видите ли, что не успеваете ничего? весь мир идет за Ним» (ст. 19). В чем они не успевали? Очевидно в попытках остановить чествование грядущего Господа (Лк. 19, 39) и в подготовке народного восстания. При сем торжественный вход Господа во Иерусалим не только не возбудил никакого беспокойства у римлян, хотя и «потрясеся весь град» (Мф. 21, 10), но он и по существу был совершенно антиреволюционным, мирным, как олицетворение чисто духовной власти, чуждой не только насилия и оружия, но и всякой роскоши в осуществлении слов пророка Захарии (Зах. 9, 9): «Ликуй от радости дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной. Тогда истреблю колесницы у Ефрема и конец в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук; и Он возвестит мир народам и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли.». Это пророчество, столь явно исполнившееся на царственном входе Господа в Иерусалим (Мф. 21, 5; Ин. 12, 15), было столь же чуждо воинского, революционного духа, как и само предсказанное им событие, и вполне понятно, что враги Христовы, развивавшие вооруженное восстание против римлян, чувствовали, что почва под ними готова поколебаться, и решили во что бы ни стало погубить Спасителя, хотя это было не так-то просто по библейским законам, как мы видели выше.
По прямому смыслу закона, на который мы указали, необходимо было, чтобы два или три свидетеля возложили руки на главу обвиняемого и заявили определенно, в чем его обвиняют. До сего дня никто не решался это сделать, несмотря на старания фарисеев и Синедриона. Кроме того, народ был в подавляющем большинстве на стороне Иисуса Христа. Раздосадованные притчею Христовою о злых виноградарях, священники и старейшины «старались схватить Его, но побоялись народа» (Мк. 12, 12), тем более что во время спорных собеседований Христа с фарисеями «множество народа слушало Его с услаждением» (ст. 37). Все это было уже после входа Господня в Иерусалим. Отсюда видно, что обнаружившаяся пред лицом Пилата перемена народного настроения произошла не в продолжение пяти дней, как обыкновенно говорят в проповедях, а в срок более краткий. Насколько он был краток, мы скоро узнаем, а теперь упомянем о том, что еще в среду страстной седмицы враги Христовы «боялись» расположенного к Нему народа, ибо в сей день Иуда «обещал и искал удобного времени, чтобы предать Его им не при народе» (Лк. 22, 2-6). Все же этим заявлением предателя одно затруднение арестовать Спасителя было наконец устранено: свидетель нашелся. Понятно, что «они обрадовались и согласились дать ему денег» (ст. 5). Предатель, стало быть, нужен был им вовсе не для того, чтобы указать, где Иисус уединяется с учениками: проследить за 12 человеками в городе легко было им через своих собственных слуг, но по закону библейскому они не имели права взять Христа без доносчика, а по законам римским не могли казнить Его без утверждения Игемона, а следовательно, без предварительного ареста. Иуда исполнил обещание, но не вполне точно: он не решился возложить руки на голову Учителя, а заменил этот обряд поцелуем, заявив предварительно страже и фарисеям: «Кого я поцелую, Тот и есть; возьмите Его и ведите осторожно» (Мк. 14, 44). Вот почему Господь сказал: «Иуда, целованием ли предаешь Сына Человеческого» (Лк. 22, 48); этот поцелуй был не указанием того, кто из предстоящих есть Иисус, ибо Его знали или все, или многие бывшие с Иудой, — нет, целование его было обрядом, необходимым для ареста обвиняемого. Но обряд был неточный, и, может быть, потому воины не сразу решались наложить руки на Спасителя, пока Он Сам не помог им, предварительно повергнув их на землю силою Своего духа. «Кого ищете?» — «Иисуса Назорея». -, «Это Я»… «Тогда воины и тысяченальники и служители иудейские взяли Иисуса и связали Его» (Ин. 18,4-15).
Господь приведен на суд к первосвященнику ночью вопреки закону, а доносчик, мучимый совестью, скрылся и вскоре после того удавился. Опять затруднения: производить суд без свидетелей, предавших обвиняемого суду. Закон Божий гласит: «По словам двух или трех свидетелей должен умереть осужденный на смерть: не должно предавать смерти по словам одного свидетеля. Рука свидетелей должна быть на нем прежде всех, чтобы убить его, а потом рука всего народа» (Втор. 17, 6, 7). При сем оговаривалось: «Разыщи, исследуй и хорошо расспроси» (Втор. 13, 14). Враги Христовы знали, что и теперь народ на Его стороне, и понимали, что им приходится брать на себя по этому ужасному делу большую ответственность, и потому нарушать требование закона они вдвойне боялись. Книга Деяний подтверждает нам, что первосвященники и фарисеи боялись, «чтобы их не побили камнями» (Деян. 5, 26), и они пеняли ученикам Христовым: «Хотите навести на нас кровь Того Человека» (ст. 28).
Однако личная месть, злоба и зависть, а еще более забота об излюбленном революционном плане, над которым они работали, брали верх. За неимением свидетелей они по закону должны были бы отпустить Иисуса Христа (Лк. 22, 68), но были далеки от такого намерения и уже вопреки закону сами стали искать свидетелей, т. е. лжесвидетелей, о чем особенно ясно говорят евангелисты Матфей (26, 56-61) и Марк (14, 55-59). Иоанн упоминает и о том, что на первом допросе первосвященник Анна сам начал спрашивать Иисуса Христа об Учении Его и об учениках Его, и когда Господь напомнил ему, что обвинять Его должны другие, то воин ударил Его по лицу, хотя Спаситель указывал именно на требование библейского закона. Ср. незаконный допрос Христа у Пилата (Ин. 18, 34) и апостола Павла в Синедрионе (Деян. 23, 1-5). Остальные три евангелиста повествуют, что утомленные безуспешным опросом лжесвидетелей судьи Христовы, вопреки закону, сами стали требовать от Него, чтобы Он сказал, считает ли Он Себя Христом Сыном Божиим. Господь не отвечал, пока Каиафа не повторил вопроса с заклятием. Тогда Спаситель ответил, но прежде объяснил Свое молчание: «Если скажу вам, не поверите; если же спрошу вас, не будете Мне отвечать и не отпустите Меня» (Лк. 22, 67-68).
Однажды Господь спрашивал фарисеев: чей сын будет Мессия, и когда они ответили — Давидов, то Он спросил их: как же Давид называет Его Господом и пр., на что они ничего не хотели ответить (Мф. 22, 42-46). Теперь Он, вероятно, желал бы их спросить: о каком Сыне Человеческом, грядущем к Богу на облаках небесных, говорит Даниил? Однако, уверенный в том, что не получит на вопрос ответа, Господь говорит о сем уже в утвердительном смысле: «Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силу и грядущего на облаках небесных» (Мф. 26, 64). Это почти буквальные слова Даниила: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын Человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (7, 13-14). Кто, кажется, смел бы обвинять Учителя за приведение слов Священного Писания? — Но первосвященник притворился, будто не замечает здесь древнего пророчества, и разыграл сцену священного негодования, как человек, услышавший будто бы хулу. Синедрион единогласно приговаривает Спасителя к смерти, допустив нарушение закона и в самом способе ведения допроса, и в самой квалификации мнимого преступления, ибо иудеи относили то пророчество к Мессии, причем ожидали Его как обыкновенного человека, который удостоится такого прославления, почему Господь должен был убеждать Никодима, что человек никогда такой славы не сподобится, потому что «никто не восходил на небо, как только Сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах» (Ин. 3, 13). Если же иудеи надеялись, что Мессия сподобится такой славы, будучи просто человеком, то в чем же богохульство, если предстоявший пред ними в виде человека Иисус Христос относит эти слова к Себе? Они могли не соглашаться с Ним, утверждать, что эта слава суждена другому человеку, но усматривать хулу в словах, взятых из священной пророческой книги, можно было, только представившись забывшим, откуда эти слова заимствованы; так и сделали Каиафа и весь Синедрион. Мы же, остановились на этом событии Христовой жизни, чтобы еще раз показать, в каком строгом согласии с ученем библейского закона Он поступал и учил и как, следовательно, нелепо мнение, будто Синедрион был убежден, что Спаситель был народным революционером и нарушителем закона. Тем и другим был сам Синедрион, как это выясняется из всего предыдущего и выяснится еще определеннее из последующих событий, сопровождавших Христовы страсти.
Начнем с вопроса, поставленного раньше, но пока еще остававшегося без разъяснения: когда же произошел последний перелом народного чувства из благоприятного отношения к Спасителю к противоположному? На это ответят нам евангелисты Марк и Иоанн. От первого мы узнаем о том, что оставалось незамеченным в библейской науке. Руководствуясь последнею, люди привыкли думать, будто народ, предстоявший Пилату, пришел вслед за Синедрионом и его Жертвой и что речь была с Пилатом о Христе, а затем, когда Пилат предложил освободить Спасителя ради Пасхи, народ не согласился на это и стал настаивать, чтобы отпустили разбойника Варавву.
Такое неожиданное и беспричинное присоединение народа к враждебному обвинительному шествию со Христом на суд к язычнику, тогда как само предание Его и первоначальный допрос совершались ночью из опасения народного мятежа (Мф. 26, 5; Мк. 14, 2), при подобном понимании событий остается соверешнно неестественным. На самом же деле сочувствие народа Спасителю продолжалось еще в пятницу утром и самый народ оказался пред Пилатовым преторием не вслед за Христом, а по другому, своему собственному делу. Это следует из повествования Марка, и если у него, как и у всех трех первых евангелистов, требование народа осудить Христа все-таки оказывается неожиданным, то по той же причине, по которой у них остается необъясненным, зачем Спаситель ходил по водам. Но к этому мы еще возвратимся. Как же представляет Марк появление у Пилата толпы народной? Он пишет, что, когда уже начался допрос Иисуса Христа Пилатом, то в это время «народ начал кричать и просить Пилата о том, что он всегда делал для них» (15, 8), потому что «на всякий праздник отпускал он им одного узника, о котором просили» (ст. 6). Итак, крики народа об исполнении сего обычая поднялись вне всякого отношения к судебному делу Иисуса Христа. Одно из трех: или приведшие Спасителя нашли около претории толпу народа, собравшуюся для ходатайства за Варраву, или последняя пришла и застала у Пилата собравшихся врагов Христовых с Божественным Узником, или обе толпы пришли случайно разом, но из разных мест и по разному делу. На это можно найти указание и у святого Матфея. Здесь евангелист, описывая допрос Спасителя и удивление Пилата, продолжает: «Итак, когда собрались они» (т. е. народ, а не сопровождавшие Иисуса Христа), «сказал им Пилат: кого хотите, чтоб я отпустил вам: Варавву или Иисуса, называемого Христом?» и пр. (27, 17).
Почему же был так люб народу Варавва? Почему с такою настойчивостью они выпрашивали его у Пилата? Почему Пилату так нежелательно было его отпустить? Апостол Иоанн, прибавляющий подробности к сокращенным повествованиям прочих евангелистов, говорит, по обычаю, совсем кратко о том, что у тех изложено более подробно: он, например, умалчивает о 30 сребрениках, лжесвидетелях, об ответе Иисуса Христа из пророчеств Даниила, об Ироде, о благоразумном разбойнике и пр. О Варавве он говорит короче всех прочих евангелий: «Был же Варавва разбойник».
Странно, что под этим же немудреным эпитетом он остался в памяти и верующего народа, и представителей научного толкования. Но за простых разбойников народ не заступается, а требует для них более строгих кар, нежели судебная власть. Читайте же у других евангелистов о Варавве слова, которых вы прежде не замечали.
Вот пишет Марк: «Тогда был в узах некто по имени Варавва со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (15, 7), а Лука повествует так: «Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство» (23, 19, 23).
Только Матфей ограничивается кратким выражением: «Был тогда у них известный узник, называемый Варавва» (27, 16).
Из этих выписок ясно во всяком случае то, что Варавва был не просто разбойник, а революционер, предводитель шайки, лицо, известное народу, бывшее виновником городского мятежа. Вот почему он был люб революционному народу, и особенно его духовным вождям: читайте, ради Бога, дальше по Марку: «Но первосвященники возбудили народ просить, чтобы отпустить им лучше Варавву» (15, 11).
Сколь богато содержание этих немногих, почти не замеченных в науке слов! Должен признаться, что я сам добрался до их смысла уже на пятом десятке лет своей жизни. Из этих слов видно, во-первых, то, что высказал Синедрион по воскрешении Господом Лазаря, т. е. что первосвященники и фарисеи участвовали в готовившемся народном восстании или, вернее, руководили им и что соображения толкователей, будто они казнили Христа из опасения народного восстания, совершенно противоположны исторической действительности. Во-вторых, отсюда явствует, что и в эти роковые минуты народ еще не был против Христа, что он колебался в выборе между Ним и Вараввой, на что можно найти указание и во второй призывной речи апостола Петра после Вознесения Господня на небо и ниспослании Святого Духа (Деян. 3, 13). Весьма возможно, что лукавые люди внушили народу, будто Иисуса Христа и так отпустят, как ни в чем не повинного, что Его предлагает Пилат отпустить любящему народу только для того, чтобы не уступить героя революции Варавву; во всяком случае, симпатия народа к последнему была выражена очень настойчиво, и если для предпочтения его Иисусу Христу понадобились уговоры первосвященников (ср.: Мф. 27, 20), то ясно, насколько народ был еще далеко от той злобной ненависти к Спасителю, которая разгорелась через несколько десятков минут с такою страшной силой и даже с заклятием своих душ и своего потомства. Причину постепенного возрастания последней выясняет только Иоанн, а по первым трем евангелистам, особенно по Матфею и Марку, этот быстрый переход от колебания к бешеной злобе остается совершенно непонятным, а умолчание их о причине сей быстрой перемены объясняется, как мы упомянули в начале статьи, только тем, что о ней нельзя было писать, потому что пояснить дело значило бы выдать революционную настроенность народа и ускорить упразднение его автономии, что совершилось после восстания 67 года и последовавшего затем разрушения Иерусалима и храма. Писателю четвертого Евангелия не для чего было обходить молчанием эту сторону событий, ибо его Евангелие писалось уже после разрушения иудейского царства.
Верный своему обычаю опускать то, о чем уже писали прежние евангелисты, апостол Иоанн даже не упоминает о том, в чем обвинили Иисуса Христа пред Пилатом Его враги, но, вероятно, предполагает известными читателю слова 3-го Евангелия: «И начали обвинять Его» (пред Пилатом), говоря: «Мы нашли, что Он развращает народ наш и запрещает давать подать Кесарю, называя Себя Христом Царем» (23, 2).
Помянутая вероятность основывается на том, что, по Иоанну, Пилат прямо спрашивает Иисуса Христа: «Ты ли Царь Иудейский?» (18, 33). Враги Христовы знали, какое обвинение более всего заинтересует римского правителя и потому, по еврейскому обычаю, не остановились пред самой злостной клеветой о подати и о покушении на власть, тогда как Спаситель тем и навлек на Себя неудовольствие народа, что отказался от последней, а, как Он говорил о законности подати римлянам, это все мы знаем. Ответ Спасителя о царстве не от мира и истине совершенно уверили Пилата в Его невинности, ибо правитель и раньше знал, что Христа предали из зависти (Мк. 15, 10). Однако Пилат был, видимо, раздражен на иудеев и, издеваясь над их революционным настроением, сказал им: «Хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского?» (Ин. 18, 39). Следующий стих, как и повествование Марка, дает основание думать, что ходатайство о Варавве началось раньше представления ему Иисуса Христа, ибо стих этот читается так: «Тогда опять закричали все, говоря: не Его, но Варавву». Причем тут слово опять? еще ни о каком крике народном евангелист не упоминал. Должно думать, что пререкание о Варавве началось раньше, затем было прервано появлением врагов Спасителя и Его Самого, чем Пилат и пожелал воспользоваться чтобы взамен вовсе не желательного для римского правителя бунтовщика отпустить на свободу неповинного Учителя. В ответных криках народа еще не определилось враждебное отношение народа к Спасителю, но только настойчивое желание выручить Варавву. После этого речь о Варавве и не возобновляется в четвертом Евангелии: видимо, Пилат теперь уже решил исполнить требование толпы, сочувствовавшей бунтовщику Варавве, но тут же решил и отомстить революционному народу, предав посмеянию его излюбленную революционную идею о национальном царе, который свергнет римское иго. При этом Пилат хотел наполовину удовлетворить злобное чувство врагов Христовых, и вот, выслушав крики о Варавве, «Пилат взял Иисуса и велел бить Его.
И воины, сплетши венец из терна, положили Ему на голову и одели Его в багряницу«(в которую одел Его Ирод) «и говорили: радуйся, Царь Иудейский, и били Его по ланитам, Пилат опять вышел и сказал народу: вот я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины» (19, 1-3). Конечно, с общечеловеческой точки зрения, страшно бичевать человека, признаваемого невинным, и издеваться над ним, но гордый и презрительный римлянин думал, что Иисусу Христу будет и то милостью, если взамен требуемой Его врагами смертной казни Он подвергся только бичеванию и осмеянию, которое притом относилось не столько к Нему, сколько к автократическим замыслам иудеев. Сверх того Пилат пытался возбудить сострадание к столь измученной уже жертве фарисейской ненависти. «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се человек!» (ст. 5).
Игемон не думал, вероятно, что осмеяние народного идеала, народного стремления к свободе за невозможностью отомстить виновнику этого оскорбления перейдет на Того, в лице Которого представлено поругание революционной идеи. Но так бывает обычно*.
* Припомните, как в «Войне и Мире» граф Ростопчин перенес с себя на невинного молодого мещанина народную злобу, и юноша был растерзан толпой.
Однако еще и в этот момент любовь ко Христу и память Его благодеяний не совсем были исторгнуты из сердца народа: народ еще колебался. Но зато «когда увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его!» (ст. 6). В этих сердцах уже не было сострадания, но к личной ненависти присоединилась и злоба на то, что Чудотворец дозволил поганым язычникам в Своем Лице надругаться над тем, что было для них всего дороже: Он и прежде не выразил сочувствия восстанию, а теперь и Сам муки терпит, не желая защитить новым чудом честь народа и его будущих царей. Отсюда — дальнейшие ругательства на Голгофе первосвященников, книжников, старейшин и фарисеев, подогреваемые обидною для народа надписью на кресте: «Других спасал, а Себя Самого не может спасти» (Мф. 27, 41, 43; Мк. 15, 31; Лк. 33, 35). Но пока одного крику еще мало: нужны новые доводы, чтобы убедить Пилата согласиться на распятие Спасителя, тем более что и народ пока видимо колеблется прежнею любовью и состраданием ко Христу и раздражением по поводу того, что он видит пред собою. Итак, первосвященники, их слуги и фарисеи, которых Иоанн называет иудеями, выделяя их из общего понятия «народ», сослались было на свой закон, по которому Иисус должен быть умерщвлен, «потому что сделал Себя Сыном Божиим» (19, 7). Такого, конечно, закона нет, и мы знаем, как Господь отклонил от Себя такое обвинение раньше (Ин. 10, 34-36), да и вообще Мессию евреи мыслили как Сына Божия (Ин. 1, 34, 49). (Хотя и не Бога.) Что же касается Пилата, то подобное обвинение произвело на него обратное впечатление: он «больше убоялся» и, уединившись с Иисусом на несколько минут, «с этого времени искал отпустить Его». Однако опытные интриганы — иудеи знали, чем можно понудить Пилата, и стали намекать на возможность доноса: «Если отпустишь Его, ты не друг Кесаря» и т. д. Пришлось Пилату признать дело политическим процессом, быть может как дело «об оскорблении величества», и он воссел на Лифастротон, но, надеясь поправить дело, тремя словами погубил Иисуса Христа, крикнув иудеям: «Се Царь ваш!» Первый возглас игемона: «Се человек!» — взывал к состраданию и для всего народа не был роковым, а в этих словах — «Се Царь ваш!» — услышали презрительную насмешку над своею мечтою: вот что я делаю и сделаю со всяким великим царем; вам ли, презренные, мечтать о низвержении нашей власти?
«Но они закричали: возьми, возьми распни Его». Это был уже крик всеобщий, крик народа, перенесшего свою бессильную злобу против Пилата, на Того, Кто один из всех мог не допустить такого поругания, но настолько соизволил на такое, что и Сам Себя подверг последнему. А когда Пилат, продолжая издеваться над народом, сказал: «Царя ли вашего распну?», то уже не весь народ, неспособный в своем гневе к лицемерию, а только изощрившиеся в нем «первосвященники отвечали: нет у нас царя кроме Кесаря» (ст. 15). Здесь Пилат снова услышал намек на угрозу доноса и предал Спасителя на распятие. Однако он не отказал себе в удовольствии еще раз отомстить мятежному Синедриону и народу и на трех языках составил оскорбительную для них надпись, которую и прибил к орудию казни; первосвященники иудейские тщетно просили его изменить текст надписи. Пилат отвечал: «Что я написал, то написал». Вероятно, не думал Пилат о том, что эта надпись, раздражая национальное самолюбие евреев, лишит их последних движений сострадательного чувства и будет побуждать к новым издевательствам над распятым Праведником (Мк. 15, 32).
Так назвал Господа сотник, видя Его святую кончину, да и всего народа коснулось наконец некоторое раскаяние, и он возвращался по домам, «бия себя в перси», но это уже встревожило врагов Христовых, и они опасаются, что вера в Того, Кто воскресил Лазаря, не прекратилась с Его смертью и что если будет повод верить в Его Воскресение, то вера эта быстро распространится в народе. Поэтому они являются в субботу к Пилату и испрашивают разрешение поставить на три дня стражу к Христову Гробу и припечатать камень своею печатью.
Но Господь улавливает лукавых в лукавстве их. Не поступи они так, то событие Христова Воскресения не было бы столь неопровержимо, каким оно стало после распространенной лжи воинов, будто бы Тело Христово украдено апостолами, когда они спали: разве может спящий знать, что делается около него и разве это прошло бы для них безнаказанно, когда чрез несколько лет после этого воины, стерегшие в темнице Петра, изведенного ночью ангелом, были казнены Иродом в числе 16 человек?
Клевете фарисеев не поверили жители Иерусалима и через какие-нибудь 50 дней после Воскресения Христова стали тысячами принимать Святое крещение. Даже и те, которые не решались перейти в новую веру, относились с благоговейною любовью к ее последователям, и в особенности к ученикам Христовым. Видимо, никто тогда не верил, что они могли украсть Тело Своего Учителя; они пребывали в любви у всего народа (Деян. 2, 48), боясь которого, Синедрион не решался держать Петра и Иоанна в темнице после исцеления хромого (4, 21), и народ продолжал прославлять апостолов (5, 13), а из посторонних никто не смел пристать к ним после кары Божией над Ананией и Сапфирой, но и из окрестных городов приносили больных, которые исцелялись по молитве апостолов (5, 16), а враги их, члены Синедриона, бялись, как мы уже видели, чтобы народ не побил их камнями (ст. 26).
Быть может, то радостное одушевление, которое наполнило сердца первых христиан, все глубже и глубже проникало бы в среду иудеев и отвлекало бы их от их фанатического революционного настроения, но коварные фарисеи сумели настроить жителей столицы, будто христиане — враги закона Моисеева и храма. Это началось со времени Архидиакона Стефана, когда они научили «некоторых сказать: мы слышали, как он говорил хульные слова на Моисея и на Бога. И возбудили народ и старейшин» (Деян. 6, 11, 12) и пр., что окончилось побиением камнями Св. Стефана.
Вражда против христиан стала быстро усиливаться с тех пор, как в их общество начали поступать язычники и удостаиваться крещения, и еще более, когда апостол Павел с Варнаввой пошли по языческим странам обращать язычников. Там уже иудеи следовали за ними и вели напряженную борьбу против христианства; последняя с особенно страшною силою разразилась по возвращении Павла в Иерусалим после своего третьего путешествия, когда 40 человек поклялись не вкушать пищи, пока не убьют Павла.
Впрочем, возвратимся к земной жизни Господа Иисуса и к беззаконному суду над Ним. Думается, всякий, прочитавший этот очерк, согласится, что причиной еврейской вражды против Него было прежде всего Его несочувствие задуманной ими революции, и это же революционное настроение, ослабленное на несколько дней чудом воскрешения Лазаря, возбудило против Христа злобу иудеев, когда они увидели Его в хламиде поругания. Отсюда несомненно вывод: Иисус Христос стал жертвой еврейской революции, явившись в глазах мятежного народа контрреволюционером. Конечно, все это явилось попущением Божиим. Конечно, ничего бы такого не совершилось, если бы Господь Сам не пожелал бы согласно Предвечному Свету взойти на крест, как Он и говорил о Себе (Ин. 10, 17, 18; 12, 27, 32; Лк. 22, 22; Мф. 26, 54).
Но к этой основной и главной благой причине Христовых Страстей должны были присоединиться и злобные человеческие посредства, как сребролюбие Иуды, зависть и месть первосвященников и фарисеев и, наконец, общая у них с народом революционная затея, которая и отдалила от Христа иудейский народ, побудила его возненавидеть и распять своего Спасителя и даже потомкам своим пребывать в неверии и вражде против Него до последнего времени.
26 апреля 1921 г.
Rado Laukar OÜ Solutions