19 апреля 2019  15:30 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Русскоязычная Вселенная, выпуск № 5 

 

Лито «МОЛОТ О.К.» (Тбилиси, Грузия)


ШКОЛЬНАЯ СЕКЦИЯ лито «МОЛОТ.ОК»

 

Ника ВАРНАЗОВА

 

 

Ника ВАРНАЗОВА в 2016 г окончила среднюю школу в Тбилиси. В настоящее время студентка 1курса Российско-Армянского Университета, г. Ереван. Участница фестиваля молодых русскоязычных писателей Армении, Грузии и России в Цахкадзоре( Армения, 2014). Публикация в литературно-аналитическом «Листке АБГ»,

  Материал подготовлен Михаилом  Ляшенко

 

 

ВАЛЬС ЦВЕТОВ

 

Скрипка и фортепьяно. Танец безумной пыли.
Месяц, застрявший в окнах, скалит точёный клык.
Звёзды у частокола клумбы густые взрыли

белых слепых нарциссов, чёрной глазастой мглы.

Пялится, вьётся к небу тысячей скользких змеев,

тысячей волн Коцита ночь из смолистых луж.
Скрипка и фортепьяно. Цепи мелодий звенья

тонкой паучьей пряжей и серебром — в углу,

в угольно-чёрной тени. 

Месяц к стеклу прижался

пухлой щекой, смеётся, жмурит свой круглый глаз. 
Музыкой дышит скрипка, и, выпуская жала,

роем садятся ноты на небосвода гладь,

что лоскутком прилипла к треснутым грязным окнам.

Кружатся в странном вальсе с ветром ночным цветы,
и под дождями звуков звёзды дрожат и мокнут,

шумно трепещут платья дуба ветвей витых. 

Ночь выпускает когти, розы под корень рубит,

чтобы вовлечь их в танец пыли и лепестков, 
и оживают в струнах Моцарт, Бетховен, Шуберт... 
Каждую ноту помнит старый сухой листок,
каждую ноту боли,
каждую ноту счастья,
каждую ноту жизни,
что по ночам спрядут

 

 

дивных цветов сплетенье и разорвут на части,

а уходя оставят гулкую пустоту.

...Месяц, сбежавший с неба, в облаке пыли тонет,

ищет в разлитых лужах новых цепей виток.

Скрипка и фортепьяно шепчутся в старом доме,
где под окном бушует бешеный вальс цветов.

 

* * *

 

Под тобою ползут сигаретные тучи,

ты раздавлен по синей изнанке небес.

 

И течёт водопадами бархат летучий,

испещрённый, как бисером, звёздами весь —

королевская шаль. Но вечерним нарядом

не довольна ни капли старушка-Земля:

то погаснет пульсар, то появится рядом

со сверхновой другая, всю ткань опаля.

 

Наблюдаешь и веришь — на бал разоделась,

еле втиснулась в платье дневного тепла,

повелев остальные портным переделать.

И живая планета неспешно пила

золотые закаты из тонких бокалов

и смеялась над бледной невзрачной Луной,

что сама грязноватое платье соткала,

повязала на шею платочек льняной.

И соломенной шляпкой Луна закрывалась

от надутой и чинной старухи-Земли...

 

И медовое Солнце, и приторно-алый

слиток нежных туманов, застывший вдали —

всё сияет кругом, сотрясается вальсом,

и кружатся планеты, любуясь собой.

 

Ты не чувствуешь сердца, не чувствуешь пальцев,

что-то мечется в горле, как тёплый прибой.

Одуванчики-слёзы взлетают и бьются

на осколки, на звёзды на платьях планет.

 

Шляпка бледной Луны, словно плоское блюдце,

на бесцветном подоле ни звёздочки нет,

и Луна улыбается робко и грустно,

а Земля всё теснит, танцевать не даёт.

 

Бесконечность лежит на груди твоей грузом,

ты тяжёл и раздавлен, как сколотый лёд.

 

Янтарём истекают, горячим и жгучим, сотни,

тысячи солнц, улыбаясь тебе.

 

Под тобою ползут сигаретные тучи,

ты распят на прозрачной изнанке небес.

 

* * *


Вечером ставят в театре "Вишнёвый сад",
но мы, конечно, забудем билеты дома. 

Небо целует горячие паруса 
туч, утопающих в пламени невесомом, 
полное тиши, как замерший океан 
перед внезапной смертельно опасной бурей. 
Дым, обвивающий реку клубком лиан, 
скрылся бесследно в вечерней густой лазури.
Жарко и душно — пойдём же скорей к реке, 
на берега, мутноватые от сирени, 
туфли измажем в грязи, но нарвём букет. 

Солнце заходит, и сумерки посерели. 
Где-то театр плюётся в людей игрой 
бездарей — разве найдутся сейчас таланты?
Ветер, прохладною шалью ты нас укрой... 

Ночь опускается медленно и галантно 
и, поправляя агатово-чёрный фрак, 
кружится в медленном вальсе с огнями улиц.
Небо — лиловый цветущий ночной овраг. 
Первые звёзды глазами волков блеснули.

Свет прорезается через соцветья тьмы, 
щупая землю прозрачной ладонью слепо.

Как хорошо, что билеты забыли мы.
Как хорошо просто сесть и смотреть на небо.

 

 

404

 

В тысяченогой и стоголосой толпе

люди ничем не отличаются друг от друга:
всего лишь каре-голубоглазые,
тёмно-светловолосые,
всего лишь спрятанные в кожу разных цветов,
всего лишь грустно-улыбчивые,
всего лишь не замечающие тех, кто прячет свое лицо
дрожащими ладонями,
заплаканными платками.
Иногда их просят: покажи! 
но ужасаются, 
потому что их лица как на картине Пикассо
кричат опустошающей горечью.
Тогда им приказывают: закрой скорее!,
и они закрывают,
глядя сквозь пальцы наверх, в вышину,
где кто-то очень великий и страшный
случайно разлил чернила

на только что написанную страницу справедливости
и не сумел найти в ящике рабочего стола
сотню-другую добрых душ.

Толпа истоптала тысячи дорог,
продышала в небе огромную дыру,
и кто-то сунулся в неё спросить, куда идти дальше,
но, не поняв ответа, со смехом махнул рукой,
кто-то даже не осмелился заглянуть внутрь,
потому что из этой дыры льются чёрные от графита слёзы,
которые уже не помещаются в платках и ладонях,
а кто-то посмотрел всё так же, сквозь пальцы,
и заметил, что всепрожигающие слёзы

немного растворили чернила.

Несмелый голос шепчет толпе:
"я нашёл страницу справедливости"
и показывает её строки, 
которые обводили кровью, когда чернила кончались,
выцарапывали ногтями, когда кровь не могла больше литься.
Но толпа хватает протянутые к ней руки
и, насильно прижимая их к пугающе странным лицам,
отвечает дружно, озлобленно, обречённо: 
ты ошибся,
страница не найдена,
страница (ещё) не найдена.

 

***


Выпита, выпета вся жестяная сырость

песен дождей, заржавевших в осенних лужах.

Дышащим паром мираж предтуманный вырос:

в кружеве тонких лучей над асфальтом кружит,

переплетаясь со скрежетом старой крыши,

кличет в трубе водосточной раскаты эха...

 

Осень неслышная в море рассветов рыжих

выпита, впитана жадной землёй навеки.

 

САКУРА


Весна приползла, 

вцепившись в облезлый хвост ветра, потерявшего крылья,
сумела схватить горячий луч
и притянуть солнце немного поближе,
зажечь его немного ярче.
Но сакура не зацвела, потому что
земля судорожно сжала её корни,
не давая обжигающе отравленной влаге до них добраться;
потому что небо, лишённое ветра,
не дарило больше свежести;
потому что ослепшее от взрывов солнце
боялось светить достаточно ярко;
потому что где-то не смогла взлететь стая журавликов,
сделанных из мокрой горько-солёной бумаги.

 

 

МУЗА

 

Искусство — уверяют — щель

в мир удивительных вещей,

что не постичь рассудком чистым.

 

Ах, какие цвета пробирались извне,
застывая узором гуаши!..
И какой натюрморт на бесцветном пятне 
отражался огнями разбитых камней — 
самоцветами пылкости нашей.
В пузырьках винограда — по яркой звезде, 
небеса на салфетки ложились, 
на крюки теневые свет солнца был вздет...
...Ты сумела открыть незаметную дверь 
к необъятной и красочной жизни.

Я стирал свои пальцы о твёрдость кистей, 
озарённый твоим только словом. 
Сколько лиц улыбалось на блёклом холсте!..
Я за руки твои удержал бы всех тех, 
кто в бреду был мне ало-свинцовом.

На бумагу рассветы, тягучи, легки, 
проливались подсолнечным маслом. 
Ты сама направляла дрожащую кисть 
и вонзала мне в душу стальные клыки, 
отравляя поэзией красок,
прикрывала безумно-пустующий взгляд 
ты рукой из фарфоровой глины, 
он был жаден и тих как могилы земля 
и лишь жарким отчаяньем страхи вселял, 
призывая навечно покинуть 
тот магический сонм многоцветных огней...
Но, взглянув на фантазии улей, 
притворюсь я опять, что не видится мне
в отражении пары янтарных камней 
затаённое наше безумье.

 

***


В камышах у прозрачной реки,
над которой стекаются зори,
приютился промокший птенец
большекрылых холодных ветров.
Омывал его перья родник
да источник ночей бирюзовых,
обнимающий кисти теней
тополиных и кружево троп.

Над рекой непроснувшийся взгляд — 
первый луч — оплетается негой,
выплывает рассвет из воды,
берега светом тёплым прошив.
Одурманена небом земля,
и землёй упивается небо...
Вкруг — болота, осока и дым,
камыши, камыши, камыши...

В растревоженном птицами сне
поселилось весеннее пенье,
первый выстрел двустволки в лесу,
розоватое марево зорь...

И шуршат под шагами как снег
лебединые белые перья,
и глаза тонконогих косуль
серебрятся хрустальной слезой.

Свернуть