22 ноября 2019  00:48 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

 ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 57 июнь 2019


Поэты и прозаики Санкт-Петербурга 

 

 

 Валерий Черешня

 

 ВАЛЕРИЙ ЧЕРЕШНЯ. Родился в 1948г. в Одессе, живет в Санкт-Петербурге. Автор пяти поэтических книг («Своё время», 1996; «Пустырь», 1998; «Сдвиг», 1999; «Шёпот Акакия», 2008; «Узнавание», 2018), книги эссе «Вид из себя» и многочисленных публикаций в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Постскриптум» и пр. 

 

Материал подготовлен редактором раздела «Поэты и прозаики Санкт-Петербурга» Феликсом Лукницк

      

  СЕНТИМЕНТ 


Укрощенье мира словом: 

лёгкий взмах его хлыста 

и стихает бычий норов, 

рябь вселенского холста. 

 

Проступает синий-синий –  

даль не может быть синей –  

очерк невозможных линий 

вечной родины твоей. 

 

Там ликует летний ливень, 

пахнет счастьем и водой, 

там необъяснимо живы 

все, кто должен жить с тобой. 

 

Всё настолько очевидно, 

что слепит тебе глаза. 

По стеклу стекает длинно 

дождевая бирюза. 

 

Капель выпуклые линзы, 

укрупняющие стих,  

идеальные отчизны 

отразившегося в них, 

 

залетевшего, как птица, 

света по пути – туда, 

где легко ему светиться, 

где ни мрака, ни труда. 

 

  ДЕТСТВО 

             

Я на диване, мир уютен, 

мне дочитают книжку завтра, 

среди Иванушкиных плутен 

дрожит стекло от гула «Татры». 

 

И бабушкин счастливый «штрудель» 

остынет на окне, и вечер 

осеребрит фонарным чудом 

широколиственное вече, 

 

прочертит сеть венозной тени 

на потолка белейшем меле, 

и кровь прозрачных сновидений 

дохлынет до моей постели. 

 

И запах дома, запах дома, –  

как мне сейчас ты остр и нужен, – 

оберегает от погрома 

огромной жизни, что снаружи.  

 

         ДИПТИХ 

 

                     1 

Эта страсть, потянувшая их 

в неуютный, нетопленный дом, 

эта жадная жажда двоих, 

содрогнувшись, забыться в одном, 

этот медленный тесный зачин, 

затыкающий разуму рот, 

доходящий до гулких пустот, 

до неведомых прежде глубин... 

 

                      2 

Часы дробили равномерным ходом 

остуженную глыбу тишины. 

Окно пугало резким чёрным входом 

во тьму. Свисали полые штаны. 

Два отчуждённых тела возвратились 

к самим себе в усталом полусне. 

Их лица в темноте едва светились. 

Жизнь прогорела в собственном огне. 

 

            * * * 


На слишком близкое, слишком близкое 

я подошёл к тебе расстояние, 

всё расплывается, сердце стискивает, 

Бог весть откуда это сияние. 

 

И ты прекрасна ли, я ли выдумал, – 

что за бессмыслица слов двоящихся! 

Из прошлой жизни я время выломал 

и вставил шарфик твой, в ветре длящийся. 

 

И вставил шаг твой, навстречу льющийся, – 

взаимность тела и тяготения, 

и невесомое тех дней имущество: 

дрожанье воздуха вослед движению. 

 

      ДЕРЕВО 

 

             Вере Дановской 

 

Послушай, невозможно написать, 

как дерево… послушай, невозможно, 

оглянешься, вздохнёшь неосторожно, 

и можешь вновь и вновь припоминать 

тот город маленький от дома до вокзала, 

сухую пыль, песчаную дорожку 

и дом пятиэтажный, где стояла 

такая тишь, как у лесной сторожки, 

где в полутёмной комнате жужжала 

большая муха, тыкаясь в подушку, 

где мы с тобой раздетые лежали 

не только потому, что было душно. 

А ближе к вечеру, на узеньком балконе, 

ты пробавлялась болтовнёй ненужной, 

и был вдали пейзаж, как у Джорджоне, 

окутан синей дымкою воздушной. 

Я понимал и чувствовал вполсилы, 

и нас оставил ангел наш, хранитель, – 

собрались тучи и заморосило… 

 

И вот тогда я дерево увидел. 

 

    ВАРИАЦИИ НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ 

 

Сам скажи о Себе, а я – устраняюсь. 

Ну, какой Ты? Стоишь, наклоняясь, 

обернувшись к Себе, словно смотришься в воду. 

Ну, какой Ты без лирики? Кроме погоды? 

 

Зачеркнём лепет слов, означающих чувство, 

это здесь не подходит; оставим искусство  

в точном смысле – уменья любого рода, 

взглянем прямо в Твои бесконечные своды. 

 

Анфилада пустот. 

                                    Пролетая раскрытые двери, 

расстояние жизни рассудочным взглядом измерив, 

я смиряюсь, Тебе предоставив слово. 

Ты молчишь – это более, чем сурово. 

 

Это более, чем сурово, но это – прекрасно: 

если жизнь и её проявления столь же напрасны, 

сколь напрасны цветы в индевеющем здании морга, 

значит, мы так свободны, что хоть подыхай от восторга. 

 

Ты молчишь, Ты молчишь, и даёшь этим право 

на молчание мне и моей безразмерной державе; 

где-то там, вдалеке, в леденеющей вспышке зарницы, 

мы с Тобой погружаемся в смежные наши границы. 

 

Осязая бесстрастье Твоё, высоту, равнодушье, 

я уже никогда не умру от удушья, 

задыхаясь вопросом, ответов не узнавая… 

Ты свободен совсем, я Тебя отпускаю. 

 

      * * * 


Обнимаешь руками себя 

(будто так ты скорее уснёшь), 

только собственной плоти тепло 

уверяет ещё, что живёшь. 

 

Заключив эту тёплую дрожь, 

упираясь зрачками во тьму, 

«чем ты дышишь и как ты поёшь?», – 

выдыхаешь себе самому. 

 

Столько ночи собралось в вещах, 

столько здесь над тобой темноты, 

что, коснувшись чужого плеча, 

удивишься, что есть и не ты. 

 

Так нелепо и хлипко вокруг, 

так ведёт жизнесмерть свой помол, 

что её жернова не сомнут 

лишь того, кто действительно гол. 

 

    * * * 


Капля камнем летит. 

Ветер сминает рот 

пьющим цветам. 

Поёт 

ливень, листва шумит. 

 

Тело земли тяжелит 

дождь, набухает плоть 

сладостной влагой, 

хоть 

страшно, и всё болит. 

 

Ночью потянет в рост 

и разорвёт себя 

косное семя. 

Слепя, 

дрожью прохватит звёзд, 

 

мокрой живой земли 

запахом, видно, здесь 

ты и исчезнешь, 

весь –  

неотвратимость любви. 

 

   ШЛЯГЕР «ЭВРИДИКА» 

 

Как мы вовремя успели! 

Мы с тобой проедем снова 

мимо жизни, мимо цели, 

мимо Стрельны и Сосновой. 

 

И приедем: что за местность? 

не бывали здесь ни разу… 

Ты на холм взберёшься: лес на 

двадцать криков, тридцать спазмов. 

 

Что за странная погода, –  

ни зима кругом, ни лето, 

непонятно время года, 

да и света мало, света! 

 

Да и ты почти что таешь, 

шарик жизни, видно, сдулся, 

ускользаешь, ускользаешь… 

Боже, где я оглянулся?


    * * * 


Утро – бестолочь – собака ковыляет, 

цепкий куст растёт в стенной пролом… 

То нам кажется: Господь нас укрывает, 

то мерещится покинутость во всём. 

 

Как бы ни было: собака лает, 

куст цветёт и стелется трава, 

и каким-то чудом совпадают 

с ними, их назвавшие слова. 

Свернуть