22 сентября 2019  23:29 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 56 март 2019

Проза


 

Вадим Михайлов


Блокада


Предлагаемый  проект был задуман как сериал для семейного просмотра. Молодым зрителям потребуются комментарии бабушек и дедушек Даже прабабушек и  прадедушек, участников и свидетелей тех событий. К сожалению, их (нас) становится всё меньше. Мы хотим показать молодому и среднему поколению, что  человеческие  проблемы жителей блокадного Ленинграда и наши сегодняшние проблемы  невероятно близки и актуальны. Мы каждый день стоим перед тем же выбором, который стоял перед блокадниками. Полки архивов сорок второго и  сорок  третьего  годов  заполнены  громадными  папками уголовных дел, потому  что это  было  время,  когда  каждый  пытался  выжить  соответственно  своей  совести  или  отсутствия  её. Сдаваться или бороться? Съесть человека или помочь ему выжить и приподняться? Обмануть или упорно, не жалея жизни, защищать правду и справедливость, и независимость свою и своей страны?  

 Чтобы добиться такого понимания у зрителя, мы предлагаем чередовать реалистические новеллы  с притчами.

 Это не история, это реальность каждодневной нашей жизни, которая только на первый взгляд кажется суетой.

  Мы собирали материал  в течении 14 лет по просьбе итальянского режиссера  Д. Торнаторе. Десятки художественных книг и мемуаров. Месяцы, проведенные в архивах Петербурга и Выборга… Беседы с десятками участников тех событий. Но американцы перестали финансировать проект, поскольку он не соответствовал их представлениям о блокаде.

  В идеале, к которому мы стремимся, должен возникнуть коллективный образ — ленинградцы, простые люди, рядовые Великой Отечественной.

  Не менее важно присутствие в проекте еще одного героя — нашего славного города.  Присутствие его красоты и духовной силы, преобразующей приезжих людей в петербуржцев, в ленинградцев... На  каждую новеллу мы ходим  предложить художникам не только хрестоматийные символы, но и малоизвестные выразительные места СПб, чтобы у зрителя возникло  чувство благодарности людям, которые сохранили эту мистическую красоту, это духовное сокровище..

Кто-то  сказал,  что  Ленинград  самодостаточен в  своей  архитектуре.  и  этому  городу  не  нужны  люди,  как,  например,  Парижу  или  Лондону. Это высказывание не бесспорно, но будит мысль, наводит на размышления, что уже неплохо. Возможно, в будущих фильмах оживут не только скульптуры , но и дома.

 Возможно,  первый  план  этого сборника  очень  общий  -  центр  Ленинграда  - Зимний, Петропавловская  крепость, мосты, пустынная  набережная  и,  приближаясь,  мы  начинаем  различать   маленькую  фигурку. Человек! Всё  ближе,  ближе…  Его  лицо,  над  которым  поработали уже   голод  и  холод,  и постоянная  опасность. Его умные  добрые спокойные глаза..

 

                                                                              БЛОКАДНЫЕ СУДЬБЫ


1 Новелла.

 Тревожная ночь.

Бой. Большие потери.  Лейтенант  входит  в  землянку  к  полковнику,  и  тот   говорит:   «Утром  нас  сметут…   Силы  слишком неравны...» Наливает из фляжки.

-Будем!

- Будем!

 Ожидание утра. Лейтенант пишет письмо жене и сыну . Мельком - фото молодой женщины с ребенком на руках.

 Утро. Искореженная земля. Трупы немцев и наших. Немцы лежат на спине. Наши скрючившись. Наши винтовочные пули откидывали их навзничь. Их шмайсерызаставляли  наших, умирая, скрючиваться. Разная сила удара.

 Ожидание. Ожидание последнего боя. Ожидание первого выстрела. Лейтенант смотрит на часы.

 Стрелки замерли. Остановились.  

 Лейтенант  заводит  часы, но они  не  идут. Парень  огорчён.  Озабочен. Он видит, как по ходу сообщения к нему приближается солдат. Добродушное крестьянское лицо. Солдат несет в  руках  шапку - ушанку. Улыбается.  Время  от  времени  подносит  шапку  к  уху.  Слушает.

- Что  у  тебя  там?

- Часы… Ходют…

  Протягивает  ушанку.

- Во. Берите  сколь нужно.

- Откуда  они  у  тебя?

- Схоронили  убитых. Не  пропадать  ведь  добру!

  Все  часы  шли,  бодро  тикали, и стрелки двигались по кругу. А  хозяева  их  тихо  и  беззвучно  лежали  в осенней земле.

  Лейтенант отвернулся.

  - Это  мародерство, товарищ! За это знаешь что?

  - Знаю. Однова умирать...

   Разошлись молча.

  Немецкие позиции недалеко. Метров сто от наших. Там всё тихо

  И вдруг звуки губной гармошки. Может быть «Ах, майн либер Августин.» Или что другое, но милое, сентиментальное. Знакомое.

   Титры.

 В этот день немецкое командование из-за больших потерь отказалось от штурма города. Было решено задушить Ленинград блокадой.

 «Мы  и  в  дальнейшем  не  будем  утруждать  себя  требованиями  капитуляции Ленинграда.  Он  должен  быть  уничтожен  научно  обоснованным  методом… Пускай  их останется  больше, тогда  они  быстрее вымрут»  Гебельс

  

2 новелла.

Сон о мирной ёлке. Блокадные куклы.

    События этой новеллы развернутся в старинной питерской квартире, а также  на улицах осаждённого Ленинграда и в здании кукольного театра.

    В комнатах с высокими потолками и большими окнами ещё сохранялись внешне теплота и уют довоенной жизни. Они были наполнены вещами, уцелевшими в бурное время революций и войн.  Теперь многие из этих вещей  были бесполезны, если из них нельзя было извлечь пищу и тепло. Они теряли свою суть и своё назначение. Книги годились на то, чтобы разжечь печку-буржуйку. Старинная мебель шла на дрова. Картины  и украшения стали эквивалентны кусочку хлеба или пузырьку водки. Лёгкая нарядная одежда, милые безделушки, семейные альбомы стали бесполезны и бессмысленны. Они не имели отношения к поддержанию жизни.

  Дым от горящих Бадаевских складов   был  красновато-желтый. Мальчик Проша видел это, прильнув к окну. Стекла были заклеены бумажными лентами, чтобы ударная волна не могла превратить их в смертоносные осколки.

  Мальчик был голоден. Он искал еду.

 Предметы, не имевшие  отношения  к  пище, не  интересовали   его .

 Бронзовые часы с птицей, книги, фарфоровая посуда, елочные игрушки… Фотографии, на которых он, ещё  младенец, на руках у мамы. Она сидит в кресле, а за спиной у неё стоит молоденький командир Красной Армии, отец Проши.

  Проша голоден. Это новое сильное чувство поселилось в нем с началом войны и не отпускало ни на минуту. Оно делало его активным и предприимчивым.

   Мальчик искал еду.  Торопливо доставал  посуду  с  полки  буфета.

Чашки, чайнички, сливочники , молочники, конфетницы…

   Он обнюхивал жилище. Облизывал коллекционные конфетные обертки…

   Неловкое движение и на пол летят тонкие осколки … Катятся по  полу  блестящие  елочные  шары.

   В  коробке с  новогодними  украшениями нашел он конфету и    грецкий  орех, завернутый в золотистую фольгу. Конфету хотел съесть сразу, но передумал, спрятал  в карман. А грецкий орех разбил старинным подсвечником.

   Жевал с наслаждением.

  Возвращалась   память  праздника.

  В комнате стало светлее.

  Он  надевает на  голову рождественскую корону

  Долго  смотрит на себя в зеркало…

  Завыла сирена.

  Прибежала мать, тащит его в бомбоубежище.

  Там много  народу. Женщины, дети, старики. Они не испуганы. Они озабочены. Они как –то естественно и органично сосуществуют в этой тесноте.

  Прошазасыпает  на руках у матери.

  Видит сон. Мирное время. Ёлка. Зала  в сиянии рождественских свечей. Дед Мороз раздающий  подарки.

  Проша любуется  красивой девочкой. Она в костюме эльфа. Проша  танцует с ней польку. Угощает конфетой, той самой, что нашел наяву и спрятал в карман.  Угощает мандаринами. Девочка нюхает мандаринку. Улыбается,  закрывает глаза, в знак  благодарности и восхищения...

  Кто-то взорвал хлопушку, и девочка тает, исчезает в облаке конфетти. В сиянии рождественских свечей. Он ищет её, в других комнатах, темных и безлюдных, а находит краюху черного хлеба и банку с сахарным песком. Отщипывает мякиш.  Обмакивает хлеб в песок. Ест.

 Просыпается в бомбоубежище на руках и матери.

 - Мама! Мама! Я хочу туда!

 - Куда?

 - Я хочу назад. В тот Новый год... Когда не было войны...

 - Туда нельзя, родной.

 - Почему?

 - Ну, как мне тебе объяснить? Это прошлое. – объясняет она.

 - Прошлое?

 - Ну, да. То, что было.

 - Ну, и что?!

 - Это уже было.

  - И никогда больше не будет?! – в его голосе слёзы. –  Я так хочу туда, мама.

 - Прошлое не вернуть. Туда нельзя! Можно только вперед, маленький мой, Жизнь так прекрасна! Кончится война.  Ты вырастишь. Станешь большим и сильным. Умным. Добрым и справедливым...

Проша  слушает внимательно, напряжённо. Он старается понять законы жизни.,

- Но чтобы наступило «завтра», - продолжает мать, - ты должен жить. Ты должен выжить!

 Проша задумался.

 - Мама, я хочу апельсин, - сказал он вдруг.

   Анна что-то ищет в карманах своей куртки. Достаёт сухарик, протягивает сыну.

  На лице мальчика проходит целая гамма чувств от разочарования до радости.

  - А мы пойдём сегодня в театр? – Спрашивает он. – Ты  ведь обещала. У тебя ведь выходной. Ты не пойдёшь сегодня на работу.

  - Да, мой родной, пойдём, обязательно пойдём. Я уже билеты купила. Вот кончится налёт, и пойдём.  

 В Ленинграде была традиция водить детей в театр. И в трудные дни блокады многие не изменяли этой привычки. К этому событию готовились торжественно — ребенка мыли, одевали в чистое. Ехали через весь город на трамвае или такси. Теперь путешествие пешком  занимало больше времени и было опасным. Оно прерывалось воздушными тревогами, обстрелами и другими происшествиями, характерными для того времени.

  Мама разогрела самовар. Освежила Прошу теплой водой. Омыла его губкой . Высушила махровым полотенцем. Одела в нарядный бархатный костюмчик . На шею  повязала красивый бант. Облачила в шубку. Голову Проши защищала от холода ушанка. Она была велика ему, но он любил её, потому что это  была шапка отца. Её украшала пятиконечная красная звезда.

  Они вышли на улицу.  

  В этот раз Проша впервые увидел немцев. Они шли не по тратуару, а по брусчатке мостовой Их было четверо — здоровые, сытые парни, похожие на нас, но враги. В них было что-то оскорбительно высокомерное. Они рассматривали город и горожан мимоходом, свысока, как будто это был плохой музей восковых фигур, а они были не пленные, а экскурсанты. Их конвоировали молоденькие красноармейцы.

- Кто это? - спросил Ваня.

- Это пленные немцы, - сказала мать.

- Те, что бомбят нас?    

 Мама не ответила, потому что встретила знакомую женщину. Она тоже вела своего сына, Валерку, в театр. Валерка был лет шести, постарше Проши. Мамы работали  на одном военном заводе, и их разговоры не интересовали малышей.

 Их внимание привлекла   процессия, двигавшейся им навстречу  тоже по мостовой.

 Пегая кобыла тащила сани, в которых лежали окоченевшие тела умерших людей. К первым саням были привязаны ещё одни сани, тоже полные трупов. И в конце -маленькие саночки с детским гробиком. За ними ещё один такой же состав, но лошадь была белая. А третья лошадь была серая в белых яблоках, а саней было  пять. И все были загружены доверху.

- Мам, куда их везут?

- Пойдём, маленький, не смотри туда. Пошли быстрее, а то опоздаем.

- Мам, ты говорила, что они заснули. Они спят?

- Да, мой хороший. Спят.

  Мальчик Валерка скривил презрительно рожицу и, наклонившись к самому уху Проши,  сказал:

- Она дурит тебя. Они никогда не проснутся. Они умерли...

  Меж тем в театре готовились к спектаклю.

  Кукловоды очень берегут свои руки. От травм. От холода. Даже в тёплую погоду в перчатках Руки у кукловода должны быть чутки, как у пианиста или хирурга. Сейчас  кукловоды  разминали свои руки.  Это очень красивая разминка, достойная, длинного крупного плана. Они  общаются, иногда заменяя слова жестами, но если у глухонемых это язык, у них это танец.

 Кукольный театр совсем небольшой. Муж и  женакукловоды. Он пожилой мужчина с простым доброжелательным лицом. Она гораздо моложе его — худощавая подвижная женщина, возможно с примесью азиатских кровей. И ещё одна, бойкая старушка, тоже кукловод. И совсем молодые артисты, осваивающие эту профессию.

 Возможно, они покажут сегодня историю Буратино и папы Карло. Возможно, что-то другое. Но смешное, лёгкое. Вызывающее обычно смех и веселье.

  Мест свободных нет. Дети дошкольного возраста с мамами и бабушками. Среди них – Проша и Валерка. Дети серьёзны. Дети напряжены. Им не смешно сегодня то, что казалось вчера смешным.

 Иногда на сцену вылезает кукла, изображающая Гитлера. Но «наши» куклы прогоняют непрошеного гостя, и сказка продолжается.

 Сказка продолжается, а зрители не смеются.  Проша даже заплакал. Он всё ещё видит тот скорбный обоз.

 И тогда куклы исчезают. Тихо. Из-за ширмы выходит мужчина- кукловод. На голове у него ситцевый белый платок, а в руках метла. Он в мгновение ока превращается в Бабу-ягу. М это превращение так неожиданно и разительно, что повергает в шок и детей и взрослых. Он строит страшные рожи и прыгает и чуть ли не бегает по стенам.    

  Первым расхохотался Проша. А за ним и другие дети. И взрослые.  

  Смех освободил их от страха.

   Я вспоминаю лето 42 года. Тбилиси. Немцы на перевалах Кавказа. Рвутся к Сталинграду. Тревожные сводки Совинформбюро. Но мы, дети-беженцы,  ходим в театр вместе с местными детьми. Балет. Опера.  Самым любимым был тбилисский  ТЮЗ. Молодой Е. Лебедев играл там поочередно то Фердинанда   из «Коварства и любви», то бабу-ягу. Как мы смеялись! Этот смех побеждал голод и страх. Вот такого бы добиться эффекта! Может быть найти документальные съемки Е.Лебедева и воспользоваться ими, чтобы добиться эффекта. Он и в старости любил играть лицом и делал это гениально...  

   Назад они возвращались по ночному городу.

   Мама укладывает Прошу спать. Целует его.

    Он закрывает глаза. Делает вид, что спит. Но вдруг открывает их и спрашивает мать:

   - А смерть… это что?

   - Тебе еще рано знать это, - отвечает женщина. - Вырастишь, узнаешь.

   - Мама, ты говорила, что они заснули. Скажи честно, они, правда, спят?

   - Да, мой хороший. Спят.

   - И никогда не проснутся?

   - Да, мой хороший. Никогда.

   - Это неправильно, мама! Бабушка Дарья говорила мне, что все они проснутся. И мы все будем снова вместе. И никогда не умрём. – И добавил, ободряя её, - Мама, я ничего не боюсь! Я уже большой!

 

3 новелла

Золотой юбилей.

    Пролетарская квартира. Комната в питерской коммуналке.

    Старик пишет записку.

    «Маша. Как мы с тобой забыли! Сегодня ведь наш юбилей! 50 лет как мы поженились! Я люблю тебя! Отметим? Я пошел в булочную. А ты поставь самовар. Сегодня суббота. Хорошо бы помыться».

    Старик  идет по улице Декабристов. На углу, напротив Мариинки старый продуктовый магазин. Очередь.

    Завмаг  и продавщицы. Усталые, изможденные.

    - А ну-ка, подтянитесь! От вас зависит настроение этих людей (взгляд через стекло окна). Улыбайтесь будьте приветливы. - Он достаёт тюбик помады. Подкрасьте губы. Вы ведь молодые и красивые!

   Продавщицы по очереди подходят к темному зеркалу. Подкрашивают губы. Молодеют.

Открывают. Двери магазина. Впускают людей.  

   Мимо окон магазина проходит взвод солдат.

   У прилавка наш старик. Он ищет карточки. И не может найти. Ищет и не может найти. Тянется время. Люди волнуются. Сирена воздушной тревоги. Он покрывается холодным потом. Ищет карточки и не может найти. Еле добирается до дома.  Рвет записку с поздравлением. Пишет новую.

 «Если сможете простите меня. Я потерял карточки. Еще полмесяца. Как вы выживете? Продайте мои сапоги. Продайте мой костюм.  Он почти новый. Нынче весной куплен. А я ухожу. Простите меня.»    

    Он пошел в дровяник.  Нашел веревку. Приладил её к балке.  Но закружилась голова. Он потерял сознание от слабости.

  Старуха нашла записку. Поплакала над фотографиями их, молодых. Но надо было растить  внуков. У них был  большой трехведерный самовар. Старуха собрала старые газеты. Щепки. Пошла в дровяник за дровами. На лестнице соседи спрашивали её:

- Марфа, дашь кипяточку?

  Она только кивала. Пыталась улыбнуться сквозь слёзы.

  В дровянике она увидела  своего бездыханного мужа. Плакала  целовала его.

  Он пришел в сознание. Ожил.

  Они вместе поднимались по лестнице. Соседи с кружками сопровождали их.

  Двухведерный самовар пыхтел и выпускал пар. Гости пили кипяточек за здоровье «молодых».  

  Кто-то негромко сказал – «горько!», и они поцеловались.

  Это был день их золотой свадьбы.. Самый счастливый день их жизни.

 

4 новелла

Кума

(по мотивам сказки братьев Гримм)

    Блокадный Ленинград. Мужик вернулся из госпитали, поправлять здоровье дома. Многодетная семья. Все хотят есть. А неразумная  жена родила ещё одного, зачатого в мирное время, весной 41-го года. Родила в роддоме при лучине, потому что света не было.  Родила и сразу на работу,  на оборонный завод.  А мужик дома, как хозяйка. Гуляет поблизости с младенцем под вой сирен. Ему не страшно, он всё прошел в июне-августе. Встретилась женщина. Деловая. Интеллигентная. Улыбнулась. Поздоровались. Познакомились. Напросилась в кумы. Обещала помочь продуктами. По её словам, она прислана с самого верха для учёта и планировки людских ресурсов. Крестили младенца в церкви Иконы Владимирской Божьей Матери. Мужику привезли два ящика американской сгущенки. На каждой банке - веселый младенец. И ящик порошка из яиц черепах. Рассчитывали месяца на два, но съели за двадцать дней. Пришла кума. Покачала головой.

- Едоки! Нет, так не пойдёт. Вместо помощи, я научу тебя кой-чему, чтобы сам зарабатывал.

- Как? - опешил мужик. - У меня  пять классов. Я только стрелять умею. До войны грузчиком в порту работал. А теперь здоровье не то... Я даже воровать не научился.

- А я тебя лечить людей научу. Ты слыхал про знахарей?

- Ну.

- Будешь знахарем. Кому болезнь облегчишь. Кому смерть отодвинешь… Отстрочишь  уход в миры иные… Вот тебя скляночка с настоем. Капнешь в рот человеку и он оживет. Только помни. Если увидишь меня в ногах больного, не лечи. Скажи, не могу. И уходи. А если в головах, дай капельку… Только не зарывайся и не жадничай…

 А он зарвался. Первого вернул к жизни — взял два полена, чтобы согреть дом. Второго — взял полбухаки хлеба. Потом пошло — сапоги, шубы, дорогие картины, деньги, золото… А дальше больше — справки медицинские, освобождающие от передовой. И даже орден Красной Звезды, когда лечил высокого чиновника. Правда, он заслужил его в первые месяцы войны, до ранения, но кто-то что-то забыл и в список награжденных наш герой не попал.

 Теперь живет в голодном городе сытно привольно. Отделился от семьи. Квартира полна разного дорогого хлама.

  Приходит Кума.

- Ты знаешь, кто я?

- Догадываюсь.

- Я за тобой.

- Так быстро? - опечалился  мужик. - Дай мне ещё месяц…

- Ладно.

 Мужик был не очень образован, но хитёр. Он решил уехать из Ленинграда. Один. Оставить семью. А сам решил увезти всё добро на грузовике и залечь на дно, где-нибудь в глухомани.

 Договорился с шофером. Подмазали, где надо, и поехали по Дороге Жизни. Через Ладогу. По льду.

  Едут. Он смотрит вперед. Мечтает о будущей своей новой жизни. Оглянулся на шофера, а у него лицо Кумы.

  Лед затрещал. Полуторка стала проваливаться. Завалилась на бок. Едва успели выскочить на лёд — мужик и Кума.

- Ну, вот, - говорит Кума. - Пошли.

   А он головой вертит, мол, «не хочу!»

    Кума стала клочьями тумана. Исчезла.

    Мимо мужика медленно двигались машины с доходягами, которых увозили из города, чтобы спасти от смерти на Большой Земле. Там были и его дети, его жена.

    Он махал им рукой, просил остановиться, взять с собой.

    Но никто не обратил на него внимания. Даже жена. Даже дети его.

    Он остался один посреди белой пустыми и превратился в ледяной торос.  

 

5  новелла.

Скрипка и венок из одуванчиков

   Эта новелла  начнётся  с морозного  утра  на  обледенелой  набережной  Невы.

   Длинная  вереница  людей  с  вёдрами,  кувшинами,  чайниками, наполненными  водой  из  проруби,  медленно  поднималась  по  скользкому  склону.

    Мальчик  Серёжа  тащил  голубое  дачное  ведёрко,  разрисованное  весёлыми  жёлтыми  цветами.  Ему  было  тринадцать  лет.

Впереди  шла  маленькая  старушка.  Она  опиралась  на  палку  и  тащила  большой  чайник  с  водой.  Упала.  Замерла  в  сугробе… Рядом  с  опрокинутым  чайником  лежал  кошелёк. Лицо  старушки  было  прикрыто  белой  шерстяной  маской.  Тогда  многие  так  защищались  от мороза.

-Бабушка, - сказал  Серёжа, - Вы  кошелёк  потеряли.

-Всё  равно  пустой, - сказала  она. -  Только  я  не  старушка, а  девочка  Варя.  Я  тут  недалеко  живу.

    Одна ?

    Почему? С  мамой…  Только  она  мёртвая…

Серёжа  привёл  девочку  Варю  к  себе  домой.

Они  ждали,  когда придёт  с  дежурства  в  госпитале  мать  Серёжи  и  принесёт  еды.  Отец был  в  ополчении.

Серёжа  играл  на  скрипке  упражнения,  а  девочка  терпеливо  ждала.

Самой  ценной  вещью  в  этом  доме  была  скрипка. Серёжа  был  талантлив.  Он верил в своё великое будущее.

В  этот  день  мать  не  вернулась.  Она  попала  под  обстрел  и  погибла.  На  следующий день  всё  равно  была  зарядка,  чтение  и  музыка…

Они  прожили  вместе  длинную  блокадную  зиму.

Однажды  он  прогнал  Варю,  когда у неё на улице вырвали из рук   хлебные  карточки.

Потом  бродил  по  тёмным  дворам,  разыскивая  её.  

            А Варя вернулась в тот магазин, где получала по карточкам хлеб. И спрашивала людей, не видел ли кто мальчишку в рыжей шапке из собачьего меха, который ограбил её. Нет, никто не видел. Она уже хотела уйти, но услышала как какой-то старик  сказал:  « Мы  что, уже  не  люди?! Неужели не  выручим?! Неужели крошечку пожалеем?!»  И все, кто там был, отрывал  крошку  от  своего  ломтика…

             Она не держала обиду. Он вернулась к Сереже. Высыпала на стол крошки. Их было много.

 В  перерывах  между  обстрелами  была  скрипка -  два  часа  в  день.

       Ночью  он  будил  Варю,  тащил  в  бомбоубежище.

    Пусть  меня  убьют, - сказала  она.  -   Тогда  я  высплюсь.

В  конце  зимы  он  обменял  свою  скрипку  на  хлеб.

Сделал  себе  инструмент  из дощечки  и  играл  беззвучно  два  часа  в  день.

Мир  лишился  музыки.  Все  остальные  звуки -  взрывы  скрежет,  скрип  и  вой  ветра  были  негармоничны.

И вдруг  они  услышали  прекрасный  звук  - это  был  звонок  трамвая. Это  кончилась  зима  и  начиналась  весна. Трамвай  снова  пустили  по  рельсам.

Мальчик нашел удочку отца. И стал ловить рыбу на набережной. Рыбешка была мелкая, и Варе было жалко её. Она тайком выпускала мальков в Неву. Сережа разгневался, увидев это. Кричал. И снова прогнал её.

 Пришел домой и затосковал. Пошел искать Варю в её старом доме. Дома не было. В него попала бомба. Он спрашивал у людей, не видели ли они девочку — русую с голубыми глазами… Никто враумительно не ответил ему. Вроде видели, но где и когда...   Он нашел  туфельку. Такие  были и у других девочек. Но он подумал, что Варя погибла. Ему встретились знакомые. Они поехали  на  трамвае на  окраину  города за  листьями  одуванчиков.     Эти  листья  можно  было  есть без риска отравиться.  

                      Там было много голодных людей.  Они  набивали  съедобной  травой  сумки  и  вёдра.

                      Но Сергей искал Варю. Он всё ещё надеялся её найти. Но, видимо, её здесь не было. Он уже хотел было уйти, но вдруг ему показалось,  будто кто-то окликнул его.

                   Он оглянулся  и увидел Варю.

                   Она сидела  в траве  на  тёплом  пригорке.

                   Она  сплела  себе  венок  из  цветов  одуванчика  и тихонько  пела  песенку.

      Она  была  красива. Даже веснушки украшали её. Так красива, что на суровом лице вундеркинда расцвела улыбка.

      Он почувствовал красоту простой жизни. Живительную красоту любви.

     

6 новелла

ЧУЖОЙ ХЛЕБ

Обессилившие от голода соседи попросили девочку отоварить их хлебные карточки.

Путешествие к хлебной лавке было опасным. Воздушна тревога. Бомбоубежище. Очередь. Она быстро съела свой ломтик хлеба, а пайку соседей завернула в чистый белый платочек. По дороге домой её сопровождал воробышек. Потом два. Они просили крошечку хлеба. Летали вокруг неё. Садились ей на плечи и даже на голову.

_- Девочка! Девочка! Дай крошечку! Дай. Дай! Дай!

- Не могу, - отвечала девочка. - Это не мой хлеб!

- А чей?

- Это хлеб моих соседей. Они не могут так далеко ходить. Вот я и несу им, чтобы не умерли.

- А где твой хлебушек.

- Мой я уже съела.

Воробьи продолжали лететь за ней. Просили.

Она заметила под ногами мышонка.

Он тоже просил крошечку. Пищал. И бежал за ней.

- Я не могу тебе дать этот хлеб. Он не мой. Он нужен моим соседям. Они еле ходят.

- Дай! Дай! Дай!

Под уличным фонарем стояла женщина.

- Девочка! - позвала она тихо. - Ты такая розовая! Такая красивая!

Но девочка услышала.

- Что вам, тётенька?

- Помоги мне добраться до моего дома. Сил нет.

- А Вы меня не съедите? - спросила девочка.

- Нет, - ответила та. - Я не ем людей. Я хорошая…

Девочка взяла её под руку и повела.

- А что у тебя в платочке? Так вкусно пахнет.

- Это хлеб, тетенька.

- Дай мне маааленький кусочек. Чтобы почувствовать перед смертью вкус хлеба.

- Не могу, - сказала девочка. - Это не мой хлеб. Я его соседям несу.

- Ну хоть маленькую крошечку.

- Не могу, - сказала девочка. - Я ведь сказала вам - это не мой хлеб. А свой я уже съела.

- Ладно, - сказала женщина. - Давай отдохнём немного. Устала я.

Они остановились на мосту. Женщина опустилась на камни. И затихла. Умерла.

Девочка закричала. Прибежали люди. Приехала грузовая машина. Тело женщины положили рядом с другими телами и увезли.

А девочка продолжила свой путь домой.

Она поднималась по старинной парадной лестнице. Отдыхала, присаживаясь на ступеньки. И снова продолжала свой путь. На дверях соседей была старинная медная табличка, где сообщалось, что хозяева квартиры — ветеринары. И изображение улыбающейся собаки.

Она звонит. Но никто не отвечает.

Звонит. И никакого движения за дверью. Всё тихо.

Она села на ступеньку и горько заплакала. Ей было всех жалко. Но она была просто маленькая девочка, родившаяся и жившая в то непростое время.

 

7 новелла

Молитва о спасении Ленинграда

Осажденный город. Ночь. Вой сирен. Прожектора. Взрывы.

По безлюдной улице идёт  старуха в белом платочке и черном длинном пальто… Идёт долго. В другом районе города мы увидим другую старуху, тоже в белом платочке. Она должна по контору отличаться от первой. Другие районы ночного осажденного города.  Третья… Десятая... Идут не быстро и не медленно, а так как подобает им по возрасту. Упорно. Даже несколько механистично. Идут долго. Мимо застывших в ожидании снаряда или бомбы домов. Мимо будийского храма, откуда доносятся звуки мантр. Над храмом сияние. Мимо синагоги. Молитва на ивриде. Сияние. Мимо мечети. Молитва о спасении на арабском.  Над мечетью сияние. У зрителя тоже должно накопиться это чувство тревожного ожидания. Старуха идёт мимо Мариинки.  Приближается к Никольскому собору. Заходит в  него. Там пусто и темно. Она шарит под иконами. Ищет что-то. Находит маленький огарок свечи.  Первый огонёк во тьме собора. Ожили лики на иконах. Чуть слышно молитвенное пение. Высокие голоса старух. Высокие  детские голоса. У старухи лицо Ксении Петербургской. Оно красиво своей антигламурой красотой. Это суровая красота другого мира — мира старых православных икон. Оно от старинных новгородских ликов. Шевелятся губы в беззвучной молитве. Меж тем приходит ещё одна старуха в белом платочке. Ещё и ещё. Храм наполняется. Много маленьких огоньков в темноте собора. Некоторые не выдерживают, умирают здесь же. Их уносят. А на освободившиеся места приходят другие женщины в белых платочках. И вдруг то над одной, то над другой богомолицей возникает сияние, столб света, как будто голубое пламя больших нерукотворных свечей. Этот свет, эти столбы света вырываются сквозь стены собора и освещают небо. Вражеские самолеты кажутся комарами, мошкой. Они взрываются и падают. А на чистом небе сияют звезды, как обещание грядущей мирной жизни.  

 

8 новелла

ПЧЁЛЫ И ОСЫ

Недалеко от линии фронта у человека была частная пасека,  15-20 ульев, единственная надежда  пережить  голод. Он  берёг и  лелеял  пчёл, а  те  отдавали  ему  мёд  и сохраняли  жизнь его  детям.  Он продавал мед недорого, только,  чтобы поддержать себя и пчел. Отвозил мед на трамвае в госпиталь бесплатно. И подкармливал соседних истощённых детишек. Однажды в январе  его пасеку разорили бандиты. Пчелы яростно защищали свои дома. У грабителей вспухли морды от укусов. Но это только усиливало их злость. Они разорили и подожгли пасеку. Когда он  вернулся,  увидел, что  пасека разорена. На  земле  лежали  трупики   пчёл. Он пошел по  следу, где  капли  мёда, где пчёлы. Нашел грабителей. Они  пили  чай  с  мёдом. Были  навеселе. На  его  упрёки  сказали: « Не  печалься. Ты не умрёшь. Мы  тебя  берём в  долю. Сегодня убьём корову, у  тебя  будет  мясо». Он подорвал их. Никто не выжил. Но его судили за самосуд. Его  приговорили к  пяти  годам.В блокаду это означало смерть от голода. Был вариант. Тех, кто уходил в штрафной батальон и выживал после трех месяцев непрерывных боёв, миловали. Зачёркивали все преступления. Давали возможность начать жизнь с белого листа. Очень редко кто оставался живым. Погибали в первый же месяц.

  Пасечник выжил. Вернулся к мирной жизни. Но без ноги. Пришел на пепелище. Соорудил времянку. Очаг. Варил кашу. Вокруг облако комаров и мух. Он ел кашу, и уныние его росло. И вдруг он услыхал родной звук. Вокруг его головы летала пчела. Он улыбнулся. Достал завернутый в платок кусочек сахара. Угостил пчелу. Увидел другую. Третью… Стал сколачивать улей. Второй. Третий. Десятый. Несмотря на войну по прежнему  цвели деревья и полевые цветы. И пчёлы собирали нектар, чтобы превратить его в мёд.

И снова очередь блокадных детишек. Маленькие доверчивые ротики в ожидании ложечки мёда  

 

9 новелла

Горькая рябина.

             Им было по девятнадцать лет. Они любили  друг друга.  Федор ушел в ополченцы. Света  работала на оборонном заводе.

Однажды ей дали двухдневный отпуск.  Она решила пойти на фронт и увидеться с Федей, потому что уже не было сил терпеть  разлуку,  тем более, что фронт был совсем рядом,   за  чертой города.

 Света обменяла свое  любимое, бабушкино еще, колечко с жемчужиной на пять кусочков сахара. За три пачки  папирос она отдала хорошую  швейную машинку марки "Зингер".  Но  этого показалось ей мало. Она сняла со стенки старинный барометр, барометр показывал "ясно", а дед – морской офицер  сочувственно смотрел с портрета на худенькую, решительную и одинокую в этой  огромной,  холодной квартире, внучку. За  барометр и  морской бинокль Свете дали  пузырек водки. И она отправилась на фронт.

Сначала она ехала на фронт на трамвае. Потом, когда трамвайные рельсы, сделав дугу, повернули обратно в город, она пошла пешком.

Собака привязалась к ней, шла следом. Света дала ей  корочку хлеба.

Патрули  останавливали ее, и Света объясняла, что идет на фронт к Феде. Она откупалась от   часовых папиросами, сахаром, водкой. А  когда уже нечем  было откупиться, она пошла в обход поста по заснеженному полю, хотя ей кричали вслед, что поле заминировано. Собака подорвалась на мине, а Света прошла.

 Она заблудилась  и вышла  к немецким позициям.

Как маленький, но  храбрый зверек, пряталась в  окопчике  на  нейтральной  полосе.

 Немцы  смеялись  и  звали    к  себе,  но  не  могли  подойти,  потому  что  с  русских  позиций  тоже  видели  её  и  прикрывали    огнём.

 Ночью  ей  удалось  доползти  до  наших.

 Свету  долго  допрашивал  особист,  а  потом  поверил  ей  и  отпустил,  и  она  снова  двинулась на поиски  своего  Феди.

По дороге она встретила женщину – военного врача. Она – то  и помогла Свете  найти  землянку,  в  которой  жил  Фёдор.  

Света ждала,  сидела на нарах среди вещей Федора, раскрыла томик Пушкина со своей дарственной надписью. Из книги выпала ее счастливая, довоенная, фотография. Она прислушиваясь к грозным звукам близкой войны. Не выдержала и  опять  пошла искать.

   Она издали увидела  Федю среди заснеженных деревьев. Он возвращался с передовой.  Военная форма сидела на нем неловко В нем не было ничего геройского. Они не очень быстро побежали навстречу друг другу. Встретились около какого-то тонкого, обремененного снегом,  деревца.  Света схватилась за деревце, чтобы не упасть от усталости, слабости и  счастья. Они  не знали, что друг другу сказать. А снег с деревца  упал, и оказалось, что это рябина. На рабине были ягоды.

Они горстями ели эти замерзшие кисти.Смотрели друг на друга и не могли насмотреться.

 Потом Света пошла обратно. Пешком, через снега, посты и минные поля.

 До трамвайного кольца, где еще ходили красные ленинградские трамваи…

 Света   снова работала на своем оборонном заводе. Она не отходила от станка по две, по три смены. Она  опять хотела заслужить отпуск ,чтобы  снова сходить на фронт к Феде.

Иногда  Света навещала мать Федора.  Она жила в большой коммунальной квартире на Васильевском острове, ждала возвращения сына и не хотела переезжать к Свете. Женщина она была суровая, недоверчивая, коренная питерская пролетарка. Она была уже очень слаба, но предпочитала умирать в  одиночестве. Она  написала сыну письмо. Света обещала отнести его на фронт Феде…

Однажды,  вернувшись с работы, Света застала дома своего отца, полковника.  Он сумел проникнуть в осажденный Ленинград, чтобы спасти свою дочь и увезти ее на Большую землю по Дороге  жизни через Ладожское озеро. Света отказалась. У нее как раз накопилось четыре дня отпуска, и она опять собиралась на фронт к Феде.

Вместо дочери полковник увёз  по Дороге жизни Федину мать.

По ночам Света дежурила на крыше. И там, среди звезд и  зажигательных бомб, мальчишки,  с которыми Света работала на заводе, объяснялись ей в  любви.

И снова длинный путь на фронт. Трамвай. Патрули. Перелески. Овраги. И заснеженное поле…

Взрыв был таким громким,   что   снег посыпался с ближних деревьев.  И обнажилась рябина с последней гроздью красных ягод на самой верхушке…

Когда она пришла в  землянку, знакомая врачиха сказала, что Федя умер в госпитале от  ран…

            На рябине еще сохранилось несколько кистей., на самой верхушке .Света долго доставала эти последние грозди, потом  сидела в снегу, ела ягоды и горько плакала…

            Впрочем, может быть  финал будет другим, а то очень жалко героев. Ведь им было по девятнадцать лет и они так любили друг друга.

 

10 новелла.

 Игла

  Памяти О.А. Фирсовой и её помошников, спасавших Ленинград в блокаду.

   

   Большой красивый город. Торжественная музыка, посвященная Ленинграду.

   Шпили. Купола. И маленькие муравьи - люди.

   Беззвучно облачки взрывов. Беззвучно рушатся стены домов.

   Вой сирен заглушает музыку. Крики и стоны раненых.

   Немецкий  офицер  оторвался  от  окуляра  и  коротко  отдал  команду. Раздался  выстрел  тяжёлого орудия. Потом  ещё  несколько.

    В  мирной  панораме  города  возникли облачкиновых  разрывов.

    Офицер  улыбнулся.  Снова  приник  к  окулярам.

    Золотой  шпиль  сиял над осажденным городом..

     Машины  скорой  помощи  не  успевали  вывозить  раненых  и  убитых  горожан.

     Пожарные  боролись  с  огнём.

     Главный  архитектор  города  не  успевал  вносить  в список  разрушенных  зданий  дорогие сердцу  шедевры  петербургской  архитектуры. Стена  его  кабинета  заполнялась  фотографиями  и  картинами  погибших  домов.

Он  смотрел  на  любимый  им  Шпиль Петропавловки.  

         Он  понимал  его  роль  в  обстрелах  города. Теперь  он  почти  ненавидел  эту позолоченную  иглу,  увенчанную  фигурой  летящего  ангела.

             Разведчики добыли немецкий планшет. Подробная карта Ленинграда. Шпили, купола с точным указанием расстояния до них. Ориентиры для обстрела.

       На совещании военных и руководства Ленинграда решалась судьба Исаакиевского собора, шпилей и куполов. Было предложение взорвать их, а потом после победы восстановить. Решили маскировать. Но кто сможет это сделать? Игла Адмиралтейства 72 метра. Шпиль Петропавловского собора — 122,5 м . Все опытные альпинисты на передовой. За дело взялись молодые.

Шпиль Адмиралтейства надо было накрыть чехлом. Этот чехол шили  из мешковины несколько дней и ночей Оля Фирсова и её подруга Александра. Сшили. Но как поднять его, весом в полтонны, на такую высоту? На помощь пришел летчик подразделения аэростатов. На небольшом шаре он подлетел к верхушке иглы и закрепил там блок с веревкой. По ней поднялись  Михаил и Алоизий. Они закрепили там еще один блок для подъема чехла, а также накрыли мешком фрегат, шар и корону, украшающие острие шпиля.

Перед Олей и Александрой стояла другая задача - подняться наверх и, сидя на тонких дощечках, сшить полотнища свернутого валиком чехла. Это полотнище было была похоже на женскую юбку-клеш, но с одним швом. Концы надо было соединить стежками, и обвязать, чтобы ветер не трепал. Девушки поднимались  наверх. Шили по очереди. Кружилась голова, Дрожали от напряжения руки, судорогой сводило пальцы. И мешал постоянный ветер. Внизу ветра почти не было, день стоял жаркий, почти под 30. А на самом верху штормило. Балансируя  на тоненьких дощечках,девушки сшивали «юбку для шпиля».  Да еще под обстрелом - их засекли немецкие наблюдатели.

Из облаков вынырнул немецкий самолет, На самом верху ширина шпиля - сантиметров 10, за ним не спрячешься.  Летчик дал очередь. Пули пробили кровлю, маскировочный чехол. В девушек не попали. Повезло.

На Адмиралтейство было сброшено 26 фугасных бомб и выпущено 58 снарядов.

Всего надо было укрыть 25 ярких шпилей и куполов. К тому же от ветра и дождя, мороза, от осколков, пуль и бомб маскировочные чехлы часто рвались, осыпалась защитная краска. Но благодаря маскировке немцы "потеряли" свои артиллерийские "привязки".

   Оля с мамой жила в центре. Мама с ужасом рассказывала Оле:

-  "Видела сегодня на игле человеческую фигурку. Её обстреливали, осколки летели. Кто же там работает?!".

Не призналась тогда Ольга, что это была она. Мама и без того расстраивалась, видя, как дочка слабела с каждым днем.

 Тогда ленинградцы получали по 125 граммов хлеба в сутки. Позже порция еще уменьшилась.

  Первый голодный обморок.

  Мама дала Оле совет: "Когда почувствуешь сонливость, знай - это голод. Нужно кусочек сухарика положить под язык. Обморочное состояние пройдет".

  Мама вздыхала, глядя на Олины руки. Обветренные. Мозолистые.

  Оля ведь была способной пианисткой. Кончила консерваторию. У них был обычай — Ольга играла по вечерам дома. А теперь всё  реже.

Скоро воздушный отряд стал редеть. Мишу Боброва в конце 1941-го отозвали в армию. В начале 1942-го слегли и умерли Алоизий и Александра. Вся тяжесть забот по маскировке легла на Олю.

Оля старалась забыться в работе, потому что дома ее уже никто не ждал - мама умерла.

30 апреля 1945-го. Ольга снимала покрытие со шпиля Адмиралтейства. На Дворцовую площадь, - маршировали моряки перед Первомайским парадом - ровными, правильными квадратами. Совсем как до войны. Оля сидела на  на шпиле, смеялась и плакала одновременно.

  Ей снизу поступил приказ :

  - Срывай чехол!

  Она вспорола суровые нитки, поддела мешок, он отцепился и, подхваченный ветром, полетел над площадью. Над Ленинградом снова сверкала золотом Адмиралтейская Игла.  В этот миг до Оли  долетел сильный гул. Это моряки, рассыпав строй, дружно закричали "ура", замахали бескозырками

  Город ликовал.

 

11 новелла

Чужая музыка.

 Капитан Фолтин побрился и вытер лицо мокрой салфеткой. В неровном осколке зеркала отражалось его худощавое лицо и ямочка на подбродке. Он стал пришивать свежий подворотничёк к гимнастерке. В его землянке над зеркалом была приколота фотография сына. Капитан в детстве тоже был таким очаровательным забалованным ребенком. Сегодня он увидит жену и сына. Его наградили  увольнительной за храбрость и безупречную службу. На складе ему выдали паёк, а друзья командиры добавили в его вещмешок кто что мог, гостинцы его семье. Ему не трудно было служить. В нём не было страха. Он был из касты военных. Он на уровне подсознания был уверен , что не погибнет в этой страшной войне. А если погибнет, значит, так нужно. Но пока смерть обходила его. Облетала. Пролетала рядом, выбирая других. Были такие везунчики. Их бросали туда, откуда не выбраться  живым. А они выполняли задание, и ни царапины.

Он был из династии почти три века верно служившей Царю и Отечеству, а после 17-го года просто своей стране. Мужчины их рода привыкли к неудобству полевой жизни, к холоду, к всепроникающей влажности, а летом к жаре и трупному запаху. При этом Фолтин был всегда чисто выбрит, говорил с подчинёнными «на вы» и матерился разве что, когда нормальная лексика переставала восприниматься.

Фолтин погасил коптилку — виниловую оплётку провода - и вышел из землянки.

Шел, пригнувшись, по ходу сообщения во второй эшелон.

Немецкие позиции недалеко. Метров сто от наших. Там всё тихо и мирно. Позиционная война. Обрывки чужой речи. Губная гармошка играет одну и ту же наивную мелодию. Она привязчива и въедлива. Звучит в голове у капитана, когда он едет на велосипеде с передовой в Ленинград.  Дорога в воронках от снарядов. По обочинам разбитые машины

Спи, моя радость, усни.

Фолтин с детства знал эту колыбельную. Бабушка пела ему в детстве на немецком, ещё до появления русского перевода.

Schlafe, meinPrinzchen, schlafein

«Спи, мой принц маленький, спи!»

Но и перевод звучит неплохо.

Спи моя радость усни,

В доме погасли огни.

Кто-то вздохнул за стеной.

Что нам за дело родной!

Раньше этот мотив успокаивал его, теперь раздражал.

Мелодия назойливо звучала в голове капитана, пока он ехал на велосипеде в город. Он не мог избавиться от неё.

 

12 новелла

Крысы

   Управдом, суровый мужчина, бдительно всматривается в лица  своих подопечных. Все ли одинаково худы и бедны? Не замечен ли кто в недостойном поведении? О чем говорят они меж собой. На подозрении у него пожилой слесарь Иван Иванович Чулочников. В глазах  его управдом  заметил какое-то лукавое веселие, не совместимое с обстановкой в городе. И худоба как-то стала убывать. Подсматривал. Подслушивал. Ничего предосудительного. Пошел в Большой дом. Заявил.«… С  жильцами  домохозяйства  малообщителен, хмур и  неприветлив, вследствие чего  отнесён  общественностью к  пассивным  членам. Кроме  того, как преступный  элемент, он  отбывал  наказание  за  воровство  и  неоднократно  проявлял  себя, как  вымогатель. Общественностью  домохозяйства  порицался.»

Слесаря допрашивали с пристрастием. И он признался. Когда управдом прятался в бомбоубежище, слесарь открывал без проблем его дверь изготовленными дубликатами ключей и брал, всё что хотел . А всего – и еды и драгоценностей было так много, что хозяин не замечал пропаж.

 Взялись за управдома. Оказалось, что он в преступном сговоре со своей секретаршей часть документов умерших от голода людей не сдавал, а пользовался ими для получения продовольственных карточек. Был суд. Присудили. Управдому, секретарше директору столовой, который отовали шепотом, успевая наблюдать за артистами.

  Гармонист пытался починить гармонь, но она была растерзана.

   Наши бойцы подарили гармонисту роскошный трофейный аккордеон.

  Он сыграл  Катюшу.

 Немцы  подсматривают, как переодевается Певица. В концертном платье она была  так прекрасна, что один из немцев заплакал.

- Что ты плачешь, дурак? - спросил его другой немец.

- Я так давно не видел красивых женщин, - ответил тот. - Нет, я не хочу умирать! Я не хочу умирать так глупо! Так некрасиво… Я хочу жить, как говорят русские длинно-длинно.

- Дурак, не длинно-длинно, они говорят, а продолговато.

 Актриса вышла на сцену и запела. Может быть, арию Нормы.

 Пела прекрасно. И сама была ослепительно прекрасна. Когда кончила петь, раздались аплодисменты. Она кланялась благодарно. И вдруг снова взрыв восторга , овация и крики.Она оглянулась и увидела за своей спиной  двух немецких солдат с поднятыми руками.

- Гитлер капут! - кричали они.

 Наши приняли этот выход за один из номеров программы.   

 «Гитлер капут!» - гремело над полем боя. -   Бис! Браво! Молодцы! Повторить!

   Петух открыл глаза. Прислушался. Запрыгнул на голову одного из немцев и  закричал победно: «Ку-ка-ре ку!». И ещё и ещё раз.

   А земля вокруг ещё дымилась.    

 

13 новелла

КОНЦЕРТ

  Эта новелла о приключениях  артистов,  отправившихся с концертом на фронт в подшефную  часть. В основе -  документы того времени и рассказы  очевидцев.

   Их трое - гармонист, фокусник и певица. Они связаны многолетней совместной работой и непростыми отношениями. Пьеро, Арлекин и Коломбина.

   У каждого свой номер и свой реквизит. У гармониста — гармонь. У актрисы красота и прекрасный голос. У фокусника   - дрессированный петух, умная  белая крыса, и неисчерпаемый запас фокусов.

  Персонажи, их профессии и конкретная обстановка, дают возможности построить остросюжетный фильм с использованием гегов.

  Сборы в блокадном Ленинграде.   

 Актриса примеряет шикарное концертное платье, гладит его, штопает дырочки.

 Гармонист проверяет гармонь. У него, как у всех гармонистов того времени, спокойное отрешенное лицо.

 Петух  не хочет в коробку. Бегает по Ленконцерту.  Выскакивает на улицу, будоража своим видом прохожих. Фокусник поймал его. Посадил в коробку вместе с крысой.  

  Они привыкли выживать  вместе. Помогают друг другу.    Крыса  собирает зерна и всё , что годится в пищу. Подкармливает  хозяина и петуха.

 Наконец, сборы закончены, и они отправляются в путь, на фронт, который рядом.

 Ленинград в снегу. Снег  падает то быстро, то медленно, но безостановочно.

 Они едут сначала на трамвае. Потом на бронетранспортере. А потом пешком.

 На контрольно-пропускном пункте их предупредили, что последний участок перед нашими позициями обстреливается немцами. И лучше пройти его ночью.

 Но артисты торопятся. Они завтра должны быть в госпитале. А послезавтра на заводе. Всё расписано на месяц вперед.

Военные дали  им белые масхалаты.

 И они поползли  по снежному полю, сливаясь с зимней белизной.

  Всё было бы хорошо, если бы не петух. Ему надоело сидеть  в коробке , в темноте, и он закричал вдруг пронзительно, тоскуя по свету, чем вызвал яростный обстрел со стороны немецких позиций.

Артисты доползли до наших. Но потери были значительны. Петух был напуган и не хотел открывать глаза. Крыса  убежала. Гармонь продырявлена. А фокусник слегка контужен.

Подшефных на прежнем месте не оказалось.

 Артисты пошли искать их.  А тут и Крыса вернулась, нашла их и бежала впереди, предупреждая о минах.

 С небольшой горки им открылось поле боя.

 Волна за волной поднимались бойцы . Падали убитые. Ползли раненые. Атаки и контратаки.

 Наши шли в атаку с традиционным «Урра!».

 Немцы с криком «Аааа!».

  Убитые немцы валились навзничь от ударной силы винтовочных пуль.

  Наши умирали скрючившись - пули Шмайсеров  застревали в них.

  Внизу, под высоткой, был виден разрушенный пригородный поселок.

  Бой затих ненадолго.

  И вдруг артисты  увидели лавину  солдат под прикрытием танков идущих с вражеской стороны.

 Красноармейцы готовились встретить их контратакой. Готовились к  последнему бою.

 Вот-вот прогремят первые выстрелы и заговорит артиллерия.

 Но приказа стрелять не было. Приближавшиеся войска были наши. Соединились два фронта - Ленинградский и Волховский. Блокада была прорвана

 Концерт состоялся  в только что отбитом у немцев поселке.

 Развалины домов ещё дымились.

 Сценой служила площадка — бельэтаж разрушенного универмага.

 В подвале артисты устроили нечто вроде уборной и гримёрки, и комнаты отдыха. Отсюда они выходили на сцену и спускались сюда, чтобы передохнуть.

 Подвал был забит ящиками с боеприпасами. Немецкие мины и снаряды. Немецкие надписи.

 Петух всё ещё не хотел открывать глаза. Крыса была взволнована. Она чувствовала опасность, чужой запах. Запах врагов.

 В подвале прятались два немецких солдата, не успевшие убежать. Один из них — фанатик, хотел взорвать боеприпасы, другой отговаривал его, убеждая, что война проиграна и самое разумное - сдаться. Они спорили шепотом, успевая наблюдать за артистами.

  Гармонист пытался починить гармонь, но она была растерзана.

   Наши бойцы подарили гармонисту роскошный трофейный аккордеон.

  Он сыграл  Катюшу.

 Немцы  подсматривают, как переодевается Певица. В концертном платье она была  так прекрасна, что один из немцев заплакал.

- Что ты плачешь, дурак? - спросил его другой немец.

- Я так давно не видел красивых женщин, - ответил тот. - Нет, я не хочу умирать! Я не хочу умирать так глупо! Так некрасиво… Я хочу жить, как говорят русские длинно-длинно.

- Дурак, не длинно-длинно, они говорят, а продолговато.

 Актриса вышла на сцену и запела. Может быть, арию Нормы.

 Пела прекрасно. И сама была ослепительно прекрасна. Когда кончила петь, раздались аплодисменты. Она кланялась благодарно. И вдруг снова взрыв восторга , овация и крики.Она оглянулась и увидела за своей спиной  двух немецких солдат с поднятыми руками.

- Гитлер капут! - кричали они.

 Наши приняли этот выход за один из номеров программы.   

 «Гитлер капут!» - гремело над полем боя. -   Бис! Браво! Молодцы! Повторить!

   Петух открыл глаза. Прислушался. Запрыгнул на голову одного из немцев и  закричал победно: «Ку-ка-ре ку!». И ещё и ещё раз.

   А земля вокруг ещё дымилась.   

фискации    имущества, за  отсутствием  такового».

  

 14  новелла

Человек

. Я хочу рассказать вам о Человеке. Об удивительном человеке, с которым мы соседствовали во время ленинградской блокады. Его звали Алёша. Ему было не больше семнадцати. А мне - восемь. В коммунальной квартире, где жили маленькой коммунойпять детей разного возраста. Где он, Алексей, самый старший в свои семнадцать. Его не взяли в армию из-за зрения. Но он ведь одержимый. Он задумал спасти город от голодной и холодной смерти. Вы только подумайте! Не себя — целый город! С виду слабый, Не гений, не маршал, не полковник! Рядовой. Ну, вроде Калашникова. Рядовой! Фантазёр. Книгочей. Не взяли в армию, он пошел рыть окопы и разбирать разрушенные во время бомбёжек и обстрелов дома. Работал рядом с такими же не годными для военной службы мужчинами и женщинами. Он был влюблён в мою двоюродную сестру Лену.

Мы потихоньку угасали. Мы были на пороге, за которым... Это теперь я понимаю, а тогда просто чувствовал, как голод изменял моё поведение. Сначала экзальтация в мимике и жестах, затем - замедленность, заторможенность, равнодушие, смешение яви и снов. Наступил день, когда мне стало всё равно. Я лежал в своей комнатке и душа моя ласково покидала меня. Так быстро кончалась моя едва только начавшаяся жизнь. Я услышал сирену воздушной тревоги и первые разрывы бомб. Я подумал: «Ну, вот, слава Богу. Сейчас всё кончится,и я больше никогда не услышу этих отвратительных звуков.» Но всё случилось не так, как я думал. Скрипнули двери.

- Эй, как ты там, Фёдор? - услышал я голос Алёши. -Пошли в бомбоубежище!

Я не ответил.

Он подошел к моей постели.

- Хватит валяться. Вставай!

Я не отвечал. Зачем? Я был уже не здесь. Моя душа уже летала под потолком.

Алексейстал меня трясти. Разжал ножом зубы. И вложил мне в рот пол кусочка сахара-рафинада. Он спас меня тогда. Я привязался к нему. Бегал за ним, как щенок. Он подкармливал нас малышей. А сам слабел. Он всегда был странным, а делался ещё страннее. Вдруг застывал,опершись на лопату. Отключалсяи видел. Видел то, что мы не видим. И думал о том, о чём мы не думаем. Он ещё до войны часамипросиживал в Публичной библиотеке среди таких же фанатиков научного знания, выискивая в старинных книгах мудрость прошедших времен.

Он и во сне видел то, что мы не видим в суете наших снов. Жители нашего дома называли его с доброй иронией «Великим».

А с виду невзрачный, худенький. Правда, когда он грезил, когда его сны наяву окутывали его, он казался красивым и одежда его, и всё, что окружало его, становилось красивым…

Алексей стоит, опершись на лопату. Рядом с ним идёт работа. Пожилые люди копают траншею.

Алексей смотрит на небо. Тучи становятся всё темнее. Мощная молния. И чуть позже раскаты грома. На черном фоне взникают геометрические фигуры. Цифры. Лица. Шум дождя. Силуэт Исаакия. И затем тишина. Цветущее картофельное поле. На краю которого как на переводной картинке начинает проявляться Исаакиевский собор. Марининский дворец. Памятник Николаю 1. Посреди цветущей картошки. Небо очистилось. Алексей включился в общую работу.

Большинство нас, обычных людейво время великих испытаний потрясающих нашу страну как бы лишаются своей воли и своих забот о себе. Делаются клеточками одного большого существа, имя которому Родина. Но из недр народа вдруг выходят Последние усилие города, клеточками которого были мы.

Первое, что он придумал, был большой-большой огород, на котором цвела картошка. Между Исаакиевскм собором и Мариинским дворцом. Это видение назойливо возникало в его голове и требовало от него каких-то конкретных действий. Он не знал, чтобы это значило. Не знал, что он должен сделать, чтобы снова быть свободным в своих мечтах. Ноги привели его в Смольный, где заседали люди, которые могли принять реальные решения по любому вопросу. Его не пропустили. Думали, что он сошедший с ума от голода мальчик. Голод действительно превращал мужчин в мальчиков, а девочек в старух. Он был настойчив. Его заметил кто-то из «значительных лиц». Привел в свой кабинет. И Алёша рассказывал ему о своих видениях. Тот выслушал. Поблагодарил. Пожалел. Обещал помочь. И забыл или не поверил в реальность такой простой и красивой акции. Но что-то случилось. «Значительное лицо» потеряло сон. Вид огорода на Исаакиевской площади мешал ему думать и принимать решения. Он сдался. И мечта Алёши сбылась. Тысячи человек пришли, чтобы выбрать камни брусчатки и освободить лицо земли. Почва оказалась пригодная изголодавшаяся по благому своему назначению.

Сажать картошку было жалко. Так хотелось жевать её сырую. Бульбу разрезали на дольки с глазками. Экономили посадочный материал. И в других районах. И даже во дворах стали возникать огороды.

И через некоторое время он увидел наяву то, что мучило его ночами. Зеленые всходы поднимались на глазах и цвели, и первые светло жёлтые картофелины варились в котелке.

Наступила зима. Алексей узнал, что его отец ранен и лежит в одном из госпиталей Ленинграда.

Давно были сожжены все деревянные сараи и заборы. В палате было холодно. Раненые лежали под одеялами, под занавесками, их накрывали чем только могли. Он ничего не мог придумать. Но в его сознании вдруг среди воспоминаний, среди дорогих лиц, среди летних пейзажей вдруг блеснула молния. Прогремел гром, и всё повторилось. Он увидел горящий жарким огнём уголь-антрацит. Он улыбнулся. Ему стало тепло.

- Ты что улыбаешься? - спросил отец.

- Да, привиделось мне, что у вас в палате печка топится. И сразу тепло стало.

   ...В Публичке было мало народу. Алексей увидел знакомого старика, профессора филологии. Тот читал подшивку газет Пушкинской поры. Алексея привлекло объявление. У причала порта начали грузить российский уголь на немецкие корабли. Алексей увидел тот причал. Те парусники. Тех наших предков. Даже Пушкина увидел. Но главное он стал свидетелем нашего разгильдяйства. Часть угля при погрузке просыпалась в воду у причала. Значит, за более чем сто лет там, под водой, должны были образоваться большие залежи, которые помогут ленинградцам выжить трудную последнюю зиму блокады. Он снова пошел в Смольный. И снова его не пропускала охрана. И снова увидел его тот значительный человек.

И всё получилось хорошо.

Были и не столь грандиозные открытия. Дрожжи из опилок. Мыло из коры осины. Альтернативные спички.

Он случайно узнал, что кончается свинец, из которого отливали пули. И снова сверкала молния и гремел в его душе гром. И летали птицы в небе. И он вспомнил, что при строительстве Малой Голландии меж камнями закладывали свинцовые пластины, что уберечь склады от влажности. Его уже не задерживала охрана. Его знали. Его ждали. Проблемы со свинцом была решена. Начальство наградило его коробкойледенцов. Коробка была железная, довоенная. С красивым рисунком. Она была из того ушедшего мирного времени. Он открыл её. Взял леденец. Поднес ко  рту. И положил назад в коробочку.

Он вышел из Смольного пошатываясь. Лена ждала его.

Возле нихупала бомба. Их отбросило на землю. Он встал, протер очки и рассматривал бомбу. Чтобы с ней сделать, чтобы было красиво? Он увидел еёв виде вазы для цветов. Большой букет пионов закрывал это орудие смерти. Он долго рассматривал её. Время таких людей иногда летит как пуля, а иногда секунды растягиваются до бесконечности. Она не взорвалась. Он улыбнулся и протянул девушке коробочку с леденцами. Дома всем раздал поровну. Ибыл пир.

Обычно Алёша будил по утрам нашу большую коммунальную квартиру и заставлял двигаться. Заставлял делать какую-то лёгкую странную зарядку. Мы переминались с ноги на ногу. Вертели головой. Бёдрами. Поднимались на носочках. И улыбались. Это было обязательное упражнение - улыбка. Как бы ни было голодно и холодно. Как бы мы ни были слабы, мы улыбались. И на сердце становилось теплее. Но в это утро он запозднился, и я решил, что теперь я разбужу его. Вот будет потеха. Я тихонько открыл дверь его комнаты. Она предательски скрипнула, и я застыл. Но он не проснулся. Он спал. Он делался всё более похожим на мальчика. На меня…

Я заплакал. Моя сестра Лена зарыдала за моей спиной. Он ушел от нас.

За ним приехал грузовик, в котором были тела, тех кто покинул нас. Их отвезли на кирпичный завод, который, в годы блокады стал крематорием. Там теперь большой и красивый Парк Победы. А под травой, под цветами , под гладью прудов — одна тысяча восемьсот тонн пепла - мелкие белые камушки, рассыпающиеся в ладони.

Шестьсот тысяч оборванных жизней! Шестьсот тысяч душ определяют энергетику этого места. И среди них душа странного и такого обыкновенного Человека моего соседа - Алёши.

   А мы все уцелели. Выжили. И прожили свои разные и такие долгие жизни.

Свернуть