22 октября 2019  15:13 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

 ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 56 март 2019  

Кавказские родники



Из грузинской поэзии, Тициан Табидзе

 
Тициан Юстинович Табидзе (1895–1937), грузинский поэт, один из лидеров грузинского символизма. Погиб в 1937 году, став еще одной жертвой Большого террора; реабилитирован посмертно.
 
 

        Не я пишу стихи..

 Под ливнем лепестков родился я в апреле.
 Дождями в дождь, белея, яблони цвели.
 Как слёзы, лепестки дождями в дождь горели.
 Как слёзы глаз моих – они мне издали.

 В них знак, что я умру. Но если взоры чьи-то
 Случайно нападут на строчек этих след,
 Замолвят без меня они в мою защиту,
 А будет то поэт – так подтвердит поэт:

 Да, скажет, был у нас такой несчастный малый
 С орпирских берегов – большой оригинал.
 Он припасал стихи, как сухари и сало,
 И их, как провиант, с собой в дорогу брал.

 И до того он был до самой смерти мучим
 Красой грузинской речи и грузинским днём,
 Что верностью обоим, самым лучшим,
 Заграждена дорога к счастью в нём.

 Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
 Меня, и жизни ход сопровождает их.
 Что стих? Обвал снегов. Дохнёт – и с места сдышит,
 И заживо схоронит. Вот что стих. 
1927

Перевод Бориса Пастернака


Моя книга

Заплачет ли дева над горестной книгой моей,
Улыбкой сочувствия встретит ли стих мой? Едва ли!
Скользнув по страницам рассеянным взглядом очей,
Не вспомнит, жестокая, жгучее слово печали!

И в книжном шкафу, в многочисленном обществе книг,
Как я одинока, забудется книга поэта.
В подружках у ней - лепестки прошлогодних гвоздик,
Иные, все в бархате, светятся словно цветник,
Она же в пыли пропадёт и исчезнет для света...

А может быть, нет. Может быть, неожиданный друг
Почувствует силу красивого скорбного слова,
И сердце его, испытавшее множество мук,
Проникнет в стихи и поймёт впечатленья другого.

И так же, как я воскрешал для людей города,
Он в сердце моём исцелит наболевшую рану,
И вспомнятся тени, воспетые мной, и тогда,
Ушедший из мира, я спутником вечности стану.
1915

Перевод Николая Заболоцкого 



 Автопортрет

Профиль Уайльда. Инфанту невинную
В раме зеркала вижу в гостиной.
Эти плечи под пелериною
Я целую и не остыну.

Беспокойной рукой перелистывая
Дивной лирики том невеликий,
Зажигаюсь игрой аметистовой,
Точно перстень огнём сердолика.

Кто я? Денди в восточном халате.
Я в Багдаде в расстёгнутом платье
Перечитываю Малларме.

Будь что будет, но, жизнь молодая,
Я объезжу тебя и взнуздаю
И не дам потеряться во тьме
1916.

.Перевод Бориса Пастернака



 Того скрывать не надо

Дезертиры палят из ружей.
Рыжей кровью течёт Лиахва.
Проступив из души наружу,
Прожитое тленом запахло.

Десять лет - будто рябь сквозная,
Страшных снов обугленный свиток.
Как я выдержал, сам не знаю,
Столько горечи, столько пыток.

Для страдающего поэта
Все слова потеряли цену.
Пусть расширилась сцена эта,
Мертвецом я вышел на сцену.

Так в грузинской сказке: бедняга
Набредает на ключ бессмертья.
Он домой воротится с флягой,
Тут ему и крышка, поверьте!

Так с поэтами происходит,
Что, видать, от рожденья хилы.
Если слава их и находит,
То лежит на плитах могилы.

Их стихи - словно кубки яда.
Им отравы скрывать не надо.
1919

Перевод Павла Антокольского


 Карменсита

Ты налетела хищной птицей,
И я с пути, как видишь, сбит.
Ты женщина или зарница?
О, как твой вид меня страшит!

Не вижу от тебя защиты.
В меня вонзила ты кинжал.
Но ты ведь ангел, Карменсита,
Я б вверить жизнь тебе желал.

И вот я тлею дни и ночи,
Горя на медленном огне.
Найди расправу покороче, -
Убей, не дай очнуться мне.

Тревога всё непобедимей,
К минувшему отрезан путь,
И способами никакими
Былого мира не вернуть.

В душе поют рожки без счёту,
И звук их жалобно уныл,
И точно в ней ютится кто-то
И яблоню в ней посадил...

И так как боли неприкрытой
Не утаить перед людьми,
Пронзи мне сердце, Карменсита,
И на небо меня возьми.
1923

 Перевод Бориса Пастернака


             ***

 Иду со стороны черкесской
По обмелевшему ущелью.
Неистовей морского плеска
Сухого Терека веселье.

Перевернувшееся небо
Подпёрто льдами на Казбеке,
И рёв во весь отвес расщепа,
И скал слезящиеся веки.

Я знаю, от кого ты мчишься.
Погони топот всё звончее.
Плетями вздувшиеся мышцы.
Аркан заржавленный на шее.

Нет троп от демона и рока.
Любовь, мне это по заслугам.
Я не болтливая сорока,
Чтоб тешиться твоим испугом.

Ты - женщина, а кто из женщин
Не верит: трезвость не обманет,
Но будто б был я с ней обвенчан -
Меня так эта пропасть тянет.

Хочу, чтоб знал отвагу Мцыри,
Терзая барса страшной ночью,
И для тебя лишь сердце ширю
И переполненные очи.

Свалиться замертво в горах бы,
Нагим до самой сердцевины.
Меня убили за Арагвой,
Ты в этой смерти неповинна.
1926

Перевод Бориса Пастернака


 Шарманщик

В Белом духане
Шарманка рыдает,
Кура в отдаленье
Клубится.
Душа у меня
От любви замирает.
Хочу я в Куре
Утопиться.

Что было - то было,
Пирушка-забвенье.
Принесите из Арагвы
Форели!
Оставлю о милой
Одно стихотворенье:
Торговать мы стихом
Не умели.

"Нина, моя Нина,
Замуж не пора ли?" -
"У тебя не спрошусь,
Если надо".
Играй, мой шарманщик,
Забудь о печали!
Для меня мухамбази -
Отрада.

Танцор на веранде
Плывёт, приседает.
Любовь за Курой
Устремилась...
"Сначала стемнеет,
Потом рассветает.
Тамрико от любви
Отравилась!"

Неправда, шарманщик!
Забудь это слово!
Ей зваться Тамарою
Сладко.
Но только красавица
Любит другого:
В поклонниках нет
Недостатка.

Играй же, шарманщик,
Играй пред рассветом!
Один я ей дорог,
Не скрою.
Как быть ей со мною,
Гулякой-поэтом?
Розы в Грузии
Сеют с крупою.

Но коль ты задумал
Потешить грузина,
И твоё, видно, сердце
Томится.
Знай, найдёт себе мужа
Черноокая Нина,
Не захочет Тамрико отравиться.

Есть для женщин закон:
Их девичество кратко.
Скоро сыщет девица
Супруга.
Мы же гибнем, шарманщик,
Жизнь отдав без остатка,
Нам и пуля сквозь сердце -
Подруга!
1927

Перевод Николая Заболоцкого



 Гуниб*)

Я прошёл по Дагестану, как мюрид*),
Не считал себя гяуром-иноверцем.
Пусть со мной клинок лезгинский говорит,
Забавляется моим пронзённым сердцем.

В облаках, в снегах предвечной белизны
Цепи гор - как окровавленные плахи.
И таких громов раскаты там слышны,
Будто мчатся ископаемые в страхе.

Выше гнёзд орлиных cкученные там
Очаги людские, нищие селенья.
Со стыдом бреду я нынче по следам
Совершённого отцами преступленья.

Всех вповалку упокоила земля, -
Где грузины, где лезгины? - нет ответа,
Но одним джигитам смелым Шамиля
Рай отверзся, суждена обитель света.

Наших братьев истлевают костяки.
И когда вопит ночная непогода -
Это голос бесприютной их тоски,
Это песня их бесславного похода.

Не стрелял я из кремнёвого ружья,
Не лелеял, не ласкал глазами сабли.
Светом жизни, мирным братством дорожа,
Никогда войны кровавой не прославлю!
1927

Перевод Павла Антокольского


 Ликование

Как кладь дорожную, с собою
Ношу мечту грузинских сёл.
Я - к Грузии губам трубою
Прижатый тростниковый ствол.

Я из груди бы сердце вынул,
Чтоб радость била через край.
Чтоб час твоей печали минул -
Свободно мной располагай.

Поют родные горы хором, -
На смерть сейчас меня пошли -
Я даже и тогда укором
Не упрекну родной земли.

С поэта большего не требуй,
Все пули на меня истрать,
И на тебя я буду с неба
Благословенье призывать.
1927, Кобулети

Перевод Бориса Пастернака


            ***

 Если ты - брат мне, то спой мне за чашею,
И перед тобой на колени я грянусь.
Здравствуй же, здравствуй, о жизнь сладчайшая,
Твой я вовек и с тобой не расстанусь.

Кто дал окраску мухранскому соку?
Кто - зеленям на арагвинском плёсе?
Есть ли предел золотому потоку,
Где б не ходили на солнце колосья?

Если умрет кто нездешний, то что ему -
Горы иль сон, эта высь голиафья?
Мне ж, своему, как ответить по-своему
Этим горящим гостям полуяви?

Где виноградникам счёт, не ответишь ли?
Кто насадил столько разом лозины?
Лучше безродным родиться, чем детищем
Этой вот родины неотразимой.

С ней мне и место, рабу, волочащему
Цепью на шее её несказанность.
Здравствуй же, здравствуй, о жизнь сладчайшая,
Твой я вовек и с тобой не расстанусь.
1928

Перевод Бориса Пастернака


 Сельская ночь

Дворняжки малые тяв-тяв на месяц в небе,
А он к земле - и шмыг от них в овражек.
Мешая в шайке звёзды, точно жеребьи,
Забрасывает ими ночь дворняжек.

Дворняжки малые тяв-тяв на новолунье,
А я не сплю, не спится, как ни силюсь.
Что-то другое б сцапали брехуньи, -
Унесть в зубах покой мой умудрились.

Всё ближе день, всё ниже, ниже месяц.
Всё больше гор, всё явственней их клинья.
Всё видимей за линией предместьям,
Тифлис с горы, открывшийся в низине.

О город мой, я тайн твоих угадчик
И сторож твой, и утром, как меньшая
Из тявкающих по ночам собачек,
Стихами с гор покой твой оглашаю.

Из Окрокан блюду твои ворота.
А ведь стеречь тебя такое счастье,
Что сердце рвётся песнью полноротой,
Как лай восторга из собачьей пасти.
1928, Окроканы

Перевод Бориса Пастернака

 Стихи о Мухранской долине

В Мухрани права зеленей изумруда
И ласточки в гнёзда вернулись свои,
Форели прорвали решётки запруды,
В обеих Арагвах смешались струи.

И воздух в горах оглашают обвалы,
И дали теряются в снежной пыли,
И Терека было б на слёзы мне мало,
Когда б от восторга они потекли.

Я - Гурамишвили*), из сакли грузинской
Лезгинами в юности схваченный в плен,
Всю жизнь вспоминал я свой край материнский,
Нигде ничего не нашёл я взамен.

К чему мне бумага, чернила и перья?
Само несравненное зрелище гор -
Предчувствие слова, поэмы преддверье,
Создателя письменный лучший прибор.

Напали, ножом полоснули по горлу
В горах, на скрещенье судеб и стихов,
А там, где скала как бы руку простёрла,
Мерани пронёсся в мельканьи подков.

И там же и так же, как спущенный кречет,
Летит над Мухранской долиной мой стих
И небо предтеч моих увековечит
И землю предшественников моих.
 1931

Перевод Бориса Пастернака


                ***
 Во веки веков не отнимут свободы
У горных вершин и стремительных рек,
Свободны Арагвы и Терека воды,
Свободен Дарьял и могучий Казбек.

И облако в небе не знает границы,
В горах о свободе не грезят орлы,
Туман без приказа в ущельях клубится,
И молния бьёт без приказа из мглы.

Не помнит народ, по какому приказу
Ковалось железо для первых оков,
Но ныне слагает он песни и сказы
О тех, кто сорвал их с последних рабов.

В песнях поётся, как грозная буря
Смела эриставства*) и княжеский гнёт,
Про иго Шиолы Гудушаури*)
Всё помнит народ мой и песни поёт.

"Шиола, Шиола, ты долгие годы
Сидел в эриставстве на троне своём.
За землю Ачхоти*), за слёзы народа
Утробу твою мы землёю набьём..."

В руках от цепей и борьбы онемелых
Нелёгкое счастье родимой земли.
Мы помним Мтрехели*) и тысячи смелых,
Что ныне герою на смену пришли.

Свобода искрилась на высях снегами
И буйно бурлила бурунами рек,
Теперь она всюду, теперь она с нами,
И запросто с нею живёт человек.

Пускай же свобода былым эриставам
За горе поруганной ими земли
Вернёт им с избытком весь долг их кровавый,
Накормит землёй и растопчет в пыли.
1932 Новый Афон

Перевод Леонида Мальцева


За лавиной - лавина

Гром, в вершину скалы громовой ударяя,
Оголяет скалу, и сверкает скала,
Что сама - как гроза и сама - как седая
Борода Шамиля, неприкрыто бела.

Есть ли где на земле человек, чтобы просто
Перед этим бессмертьем сумел устоять.
Я единственный среди живущих апостол -
В час утери геройства, ушедшего вспять.

Я - как тетерев, хищником схваченный хмуро,
Нет, молиться не пробую и не начну.
Я кольцо, что сорвали с кольчуги хевсура...
Сам священную я объявляю войну.

Я как бурею сбитая бурка лезгина,
Все суставы свои перебить я успел.
Но отважный, осмелившись, станет лавиной, -
Так и вы мне судите отвагу в удел.

Для чего на чернила нам тратить озёра,
А тончайший хрусталь - на простое перо,
Если в гневе сердца согреваются, скоро,
Если дрожь по суставам проходит порой.

За лавиной лавина, обвал за обвалом,
И скала на скалу - ни дорог, ни пути.
Небеса надо мною склонились устало,
Так что даже не жаль мне из жизни уйти.
 1932

Перевод Льва Озерова

             ***
 Лежу в Орпири мальчиком в жару,
Мать заговор мурлычет у кроватки
И, если я спасусь и не умру,
Сулит награды бесам лихорадки.

Я - зависть всех детей. Кругом возня.
Мать причитает, не сдаются духи.
С утра соседки наши и родня
Несут подарки кори и краснухе.

Им тащат, заклинанья говоря,
Черешни, вишни, яблоки и сласти.
Витыми палочками имбиря
Меня хотят избавить от напасти.

Замотана платками голова,
Я плаваю под ливнем роз и лилий;
Что это - одеяла кружева
Иль ангела спустившегося крылья?

Болотный ветер, разносящий хворь,
В кипеньи персиков теряет силу.
Обильной жертвой ублажают корь
За то, что та меня не умертвила.

Вонжу, не медля мига, в сердце нож,
Чтобы напев услышать тот же самый,
И сызнова меня охватит дрожь
При тихом, нежном причитаньи мамы.

Не торопи, читатель, погоди -
В те дни, как сердцу моему придётся
От боли сжаться у меня в груди,
Оно само стихами отзовётся.

Пустое нетерпенье не предлог,
Чтоб мучить слух словами неживыми,
Как мучит матку без толку телок,
Ей стискивая высохшее вымя.
 1933

Перевод Бориса Пастернака


 Две Арагвы

Это потоп заливает долины,
Молния в горные блещет вершины.
Ветра стенанье и ливень в горах,
В музыке той просыпается Бах.
Всё здесь возможно, и самоубийство -
Здесь не пустое поэта витийство:
В буре он слышит напев колыбельный,
Гибель надежду ему подаёт.
Это клинок безысходно-смертельный
Демон под руку Тамаре суёт.
Это шатается Мцыри отважный,
Барсовой кровью заляпан, залит.
Траурный ворон на падали страшной
В устье Арагвы, хмелея, сидит.
Две тут Арагвы, две милых сестрицы, -
Белая с Чёрной, - как день и как ночь,
Вровень идут, чтобы вдруг устремиться
Прямо в Куру и в Куре изнемочь...
 1936

Перевод Николая Заболоцкого


 Матери

Я был похож на Антиноя,
Но всё полнею, как Нерон.
Я с детства зрелостью двойною
Мук и мечтаний умудрён.

Я вскормлен топями Орпири,
Как материнским молоком.
Будь юношею лучшим в мире -
В два дня здесь станешь стариком.

В воде ловили цапли рыбу,
И волки резали телят.
Я людям говорю "спасибо",
Которые нас возродят.

Я лить не стану слёз горючих
О рыщущих нетопырях,
Я реющих мышей летучих
Не вспомню, побери их прах.

Ты снова ждёшь, наверно, мама,
Что я приеду, и не спишь;
И замер в стойке той же самой,
Как прежде, на реке камыш.

Не движется вода Риона
И не колышет камыша,
И сердце лодкой плоскодонной
Плывёт по ней едва дыша.

Ты на рассвете месишь тесто -
Отцу-покойнику в помин.
Оставь насиженное место,
Край лихорадок и трясин!

Ты тонешь вся в кручине чёрной.
Чем мне тоску твою унять?
И рифмы подбирать позорно,
Когда в такой печали мать.

Как, очевидно, сердце слабо,
Когда не в силах нам помочь.
А дождь идёт, и рады жабы,
Что он идёт всю ночь, всю ночь.

Отцовскою епитрахилью,
Родной деревнею клянусь,
Что мы напрасно приуныли,
Я оживить тебя берусь.

Люблю смертельно, без границы
Наш край, и лишь об этом речь.
И если этих чувств лишиться -
Живым в могилу лучше лечь.
 1937

Перевод Бориса Пастернака


 Брату Галактиону

Двое братьев, почти близнецы,
Там, в Орпири, мы выросли оба.
Там зарыты и наши отцы,
Да истлели, наверно, два гроба.
Там дома наши рядом стоят.
Мы в одной малярии горели
У разлива Риона в апреле,
И одни нас истоки поят.

Ты томишься по лаврам, а мне
Любо вспомнить о той стороне,
Слушать хриплую жалобу жабью
Или ржавое хлюпанье хляби.
Дилижанс, приближаясь, скрипит,
Чаландари*) бредёт и вопит,
Босоногий певец, и просёлок
Полон песен его невесёлых.

Моя песня лишь отзвук глухой
Той трясины, где прошлое тонет.
То в ней волчий послышится вой,
То как будто бы колокол стонет.
Наши матери сгорбились, ждут,
И поминки справляют старухи,
Да соседи в проклятой округе
Никогда уже к ним не придут,

Перевод Павла Антокольского

 * * *
 Высоким будь, как были предки,
 Как небо и как гор венец,
 Где из ущелья, как из клетки,
 Взлетает ястреба птенец.

 Я тих,застенчив и растерян.
 Как гость, робею я везде,
 Но больше всех поэтов верен
 Земле грузинской и воде.

 Еще над бархатом кизила
 . Горит в Кахетии закат,
 Еще вино не забродило
 И рвут и давят виноград.

 И если красоте творенья
 Я не смогу хвалы воздать,
 Вы можете без сожаленья
 Меня ногами растоптать.

 Высоким будь, как были предки,
 Как небо и как гор венец,
 Откуда, как из темной клетки,
 Взлетает ястреба птенец.
 1926

АЛЕКСАНДРУ ПУШКИНУ

 На холмах Грузии играет солнца луч.
 Шумит Арагва, как бывало.
 Здесь, на крутой тропе, среди опасных круч,
 Мысль о тебе—как гул обвала.

 Мы знаем счастие. Мы помним этот миг,
 Когда любимой обладали.
 И, полный песнями, изнемогал тростник,
 И млели розы Цинандали.

 Сто лет уже прошло, и тысяча пройдет,
 Но пред тобой бессильно время,
 И слава звонкая по следу путь найдет
 До Эльбруса, до Ванкарема.

 Погибельный Кавказ! Его живой красы
 Ты не узнал бы в наши годы,
 Счастливых этих гор не раздирают псы,
 Насильники людской свободы.

 Ты не услышишь вновь печальной песни той,
 Ее красавица допела.
 Протяжный гул работ владеет высотой,
 Жизнь молодая закипела.

 Пройди мою страну всю из конца в конец.
 Куда лишь может свет пробиться,
 Везде отыщется горячих пуль свинец
 Сразить жандармского убийцу.

 Я встану, как хевсур старейший, у котла,
 Чтоб в чашу первую, заленясь, потекла
 Струя кипучего веселья.
 И слово я скажу заздравное над ней
 В честь храбрых прадедов и в честь совета
 О Пушкине и Руставели.

 Два гения войдут в один могучий сплав,
 Два мощных первенца народа,
 Чтоб зазвучал напев, крылат, и величав,
 И неподкупен, как свобода.

 Пусть, как созвездия, горят они вдвоем
 Над родиной счастливой нашей,
 Мы в память Пушкина и Руставели пьем
 И чокаемся звонкой чашей.

 Пер. П.Антокольский

Юнна Мориц 

 ПАМЯТИ ТИЦИАНА ТАБИДЗЕ

На Мцхету падает звезда.
Крошатся огненные волосы,
Кричу нечеловечьим голосом
На Мцхету падает звезда!...

Кто разрешил её казнить?
И это право дал кретину
Совать звезду под гильотину?
Кто разрешил ее казнить?

Кто смерть на август назначал,
И округлял печатью подпись?
Казнить звезду -- какая подлость!
Кто смерть на август назначал?

Война тебе, чума тебе,
Убийца, выведший на площадь
Звезду, чтоб зарубить, как лошадь!
Война тебе, чума тебе!

На Мцхету падает звезда.
Уже не больно ей разбиться,
Но плачет Тициан Табидзе.
На Мцхету падает звезда.


Булат Окуджава

Размышления возле дома, где жил Тициан Табидзе

 Берегите нас, поэтов. Берегите нас.  
 Остаются век, полвека, год, неделя, час,  
 три минуты, две минуты, вовсе ничего...  
 Берегите нас. И чтобы все — за одного.

 Берегите нас с грехами, с радостью и без.  
 Где-то, юный и прекрасный, ходит наш Дантес.  
 Он минувшие проклятья не успел забыть,  
 но велит ему призванье пулю в ствол забить.

 Где-то плачет наш Мартынов, поминает кровь.  
 Он уже убил надежды, он не хочет вновь.  
 Но судьба его такая, и свинец отлит,  
 и двадцатое столетье так ему велит.

 Берегите нас, поэтов, от дурацких рук, 
 от поспешных приговоров, от слепых подруг. 
 Берегите нас, покуда можно уберечь. 
 Только так не берегите, чтоб костьми нам лечь.

 Только так не берегите, как борзых — псари! 
 Только так не берегите, как псарей — цари!  
 Будут вам стихи и песни, и еще не раз...  
 Только вы нас берегите. Берегите нас.
1960–1961
Свернуть