15 декабря 2019  11:06 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

 ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 56 март 2019


Новые имена


 

Геннадий Лысенко

Рос без отца. Рано умерла мать. После окончания в 1965 г. школы-интерната, работал геофизическим рабочим, заводским рабочим, газорезчиком, котельщиком, кочегаром, матросом катера. Будучи рабочим Дальзавода, в 1968 г. пришёл в литературное объединение, потом в городскую поэтическую студию (1969—1971) при Приморской писательской организации. Был участником Иркутского семинара, где ему довелось встретиться с В. Астафьевым и В. Распутиным. Член Союза писателей СССР с 1976 г. В 1977—1978 Г. Лысенко вёл поэтическую студию «Лира», пробовал свои силы в прозе. Самобытный русский поэт. Первые стихи-фрагменты его поэмы «Владивосток» были опубликованы в газете «Тихоокеанский комсомолец» в 1968 г. Поэтический сборник «Проталина» (1975) открыл читателю незаурядный лирический дар поэта. Центральной в стихах стала тема любви. В 1976 г. в московском издательстве «Современник» вышел сборник «Листок подорожника». С портретом поэта, с предисловием, в котором было сказано: «Г.Лысенко поэт оформившийся, интересный, очень чуткий к жизни, со своим видением мира, со своей биографией и судьбой». Стихи поэта публиковались в журнале «Дальний Восток», в ряде центральных журналов и газет. Новый сборник стихов, дополненный новыми его произведениями, после смерти поэта вышел в издательстве, были подготовлены и изданы поэтические сборники «Меж этим и тем сентябрем», (1984), «Зовется любовью» (М., 1985). В 2012 г. к 70-летию поэта был издан сборник «До красной строки, до упора», куда вошли ранее не публиковавшиеся стихотворения. 31 августа 1978 года Геннадий Лысенко покончил с собой  Похоронен на Морском кладбище Владивостока.

 

СТИХОТВОРЕНИЯ

 
* * *
Такая колкая стерня,
такая грусть в глазах барана,
что даже нежность из меня
торчит сейчас,
как кость из раны.
А над Барановкой моей,
через тире,
над Оренбургом
дымит с присвистом суховей,
мигая солнечным окурком.
И можно спутать впопыхах
два-три последних поколенья,
да так,
что скрипнет на зубах
седая пыль переселенья.
И память,
давшая вдруг течь,
водой студёной захлебнётся
у полусгнившего колодца,
где тешит слух казачья речь.

 
* * *
Большой,
к болезни непригодный,
дед жизнь любил,
но чтоб при ней
была работа,
харч добротный
да тройка трепетных коней.
И лишь в конце,
в предсмертном стоне,
как бы собрав остаток сил,
проговорился о гармони,
которой так и не купил.

 
* * *
Субботний вечер. Он поблажки
лишь музыкантам не даёт.
На танцплощадке — сплошь ромашки —
взял увольнительную флот.
А мне на улице Матросской
прошепчет ранний листопад:
“Ходил и ты с такой причёской,
что можно прятать медвежат;
носил и ты такие клёши,
слегка намокшие в росе…”

Мы все бывали помоложе.
Постарше будем мы не все.

 
* * *
На нынешний день
(и — не вдруг,
не так, как подносят на блюде)
былое отбилось от рук,
грядущее выбилось в люди.

Склоняюсь средь серого дня.
(Средь чёрного — было бы странным.)
Мой катер ушёл без меня,
мой город покрылся туманом.

И душу тревожат гудки
протяжные, словно разлука;
а руки и впрямь коротки,
а люди…
Всё это — наука.

Всё это — до белого дня,
до пытки —
ну как, мол, живёте?..
Мой катер ушёл без меня.
Былое с грядущим в расчёте.

 
* * *
Сажал весной деревья
и ладил городьбу —
ещё одна деревня
вошла в мою судьбу;
ещё одна забота
и сладостная связь
с тем днём,
когда охота
месить ногами грязь.

А ветер всё напевней
тревожил зеленя.
Ещё в одной деревне
приметили меня:
косил траву в июле,
косился на закат,
наполнен был, как улей,
предчувствием утрат.

И гуси нитью серой
прошили облака, —
попробуй не уверуй,
что сам — издалека,
что грусти —
способ древний —
не утопить в вине…

Ещё в одной деревне
забудут обо мне.

 
* * *
Александру Плетнёву

Я расположен к благодушию,
как к чаепитию,
с утра,
когда в окне японской тушью
прописан свет,
а жизнь щедра
на обещанья и посулы,
и ей не верить не моги…
Но день проходит,
и на скулы
навёртывает желваки.
Ведь блажь не обернётся благом,
ведь не начать всего с нуля;
я рос, как все,
под красным флагом,
и ненавидя, и любя.
И вот — последние попытки
на рубеже некруглых дат:
пора подсчитывать убытки —
не в них ли главный результат,
который с нас сбивает гонор?..
Вон солнце закатилось вновь,
и побледнел закат, как донор,
отдавший безвозмездно кровь.
А в этом — блажь
и смысл, конечно.
И потому по вечерам,
приемля и хвалу и срам,
к раздумьям склонен я неспешным.

В гордыне воспеваются твердыни
(будь то характер
или просто дом).
Всё правильно.
Но для меня отныне
есть смысл и в том,
чего мы не поймём.
Есть ценность в том,
чего мы не оценим…
Когда-нибудь —
пока ещё не стар —
как букву проверяют удареньем,
так жизнь свою подставлю под удар.
Пойду на безнадёжность,
на нелепость —
и буду в том уж убедиться рад,
что уязвим,
как уязвима крепость,
построенная сотни лет назад.

 
* * *
Природа готовит заране:
с талантом ты явлен иль без;
листок подорожника — к ране,
к разладу душевному — лес,
в котором растенье любое
имеет законченность черт…
Всё это зовётся любовью,
хотя и не требует жертв.

 
* * *
Жизнь проста, как принцип эхолота.
Вот и дождь закончился к тому ж.
Я опять плутаю по болоту,
поминая добрым словом сушь.
Там поляна всё ещё в ромашках.
Там тепло,
и всё ещё ничья
женщина стирает мне рубашку
у золотоносного ручья.
Даже дым стоит
вздремнувшей цаплей,
как тогда,
и вдруг уходит вверх;
как тогда,
и небо виснет каплей;
как тогда,
и дождь пойдёт в четверг,
раздвигая принятые рамки,
возвышая наш восторг и страх;
и зарницы будут, как подранки,
шебаршить в ореховых кустах.

 
* * *
Вот по весне
земля для всех сырая,
но грязь лишь тем,
кто начинал тропу;
апрель со снегом краски растирает,
разводит на берёзовом соку.
Капель упала,
словно капля пота,
и мне секрет открылся невзначай:
ему,
загрунтовавшему полотна,
не увидать,
что нарисует май.
Так вот в чём жизнь.
Так вот она какая.
В ней всё для всех,
но каждому своё.
Всё просто,
словно небо с облаками,
похожими на свежее бельё.
Ещё не нарисована картина.
Ещё художник в мире не рождён.
А жизнь идёт.
И нет в ней середины
между последним снегом и дождём.

 
* * *
Я знаю кладбище, где буду похоронен, —
я в этом смысле здравый оптимист,
поскольку сам себя не проворонил
под злой скулёж и хулиганский свист;
поскольку,
яро веруя в удачу,
смывая с сердца наросли и муть,
я столько лет от этого не плачу,
что, в общем-то, не грех бы и всплакнуть.

 
* * *
И своя душа — потёмки,
а едва забрезжит свет —
начинаются поломки,
для каких починок нет.
Начинается утечка
первородного тепла…
Не звезду —
простую свечку
мне судьба моя зажгла.
И живое трепыханье
беззащитного огня
раньше времени дыханье
перехватит у меня.

 

Свернуть