19 ноября 2019  03:22 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Что есть Истина № 54 cентябрь 2018 г


Крымские узоры 



Руфина Максимова   

  

Журналист, поэт, прозаик, член Союза русских писателей Восточного Крыма, Регионального Союза писателей Республики Крым. Родилась в Сибири, в г. Минусинске Красноярского края, но своей родиной считает Крым, Феодосию, где прошли детство, юность, где состоялась как журналист и писатель. Стихи впервые были опубликованы в городской газете «Победа» в 1962 году. В 1990 году она стала составителем и участником коллективного сборника феодосийских поэтов «Рассвет», печаталась в 19 коллективных сборниках Крыма, Украины, Феодосии. За годы литературной работы издала  7 авторских сборников: «Из прошлого» — проза, 2005 г. «Заложники»    — проза, 2005 г. «Я отпускаю их» — стихи, 2006 г. «Прикосновение» — стихи, 2006 г. «Срез времени»    — стихи, 2006 г. «Кто победил войну» — стихи, 2010г. «Братья наши меньшие» — стихи, 2010 г. Победитель литературного конкурса Крымского телевидения «Я твой, живое время» (1981)  Лауреат второго Украинского поэтического фестиваля «Евпаторийская весна-2010». Дважды лауреат Международного литературного фестиваля «Чеховская осень» (2009-2010) и обладатель Гран-при этого фестиваля в 2010 году (Ялта).  Лауреат первого поэтического конкурса «Декабрьская сказка Марины Цветаевой» (Феодосия, 2011). Лауреат литературной премии им. А.И.Домбровского (Симферополь, 2012 г.), Всероссийской литературной премии им. Николая Гумилёва (2012) . Обладатель премии им. поэта Льва Болдова и Гран-при четвёртого Международного музыкально-поэтического фестиваля «Ялос» (Ялта, 2015). 

 

 

Богини 

 

Гитара поёт, а в горах закарпатских  

трембита 

старается к небу поближе 

призывно звучать. 

Я — маленький бог на престоле 

домашнего быта, 

я знаю, как день многоликий 

с любовью начать. 

Резвятся дельфины. 

А где-то — акулы, пираньи… 

Кроссовки приходят на смену 

военных сапог. 

Вот листья в ладони осыпались 

золотом ранним… 

Вот я повторяю: я — женщина, 

маленький бог. 

А кем ещё быть в нашем комнатном 

маленьком рае, 

где мир создаём как подарок 

поющей душе. 

Есть Боги великие в их 

галактическом крае, 

а я — бог судьбы, даже если 

живу в шалаше. 

Там чувствую, слышу,  

как души лесные протяжно 

приветствуют осень и наш 

человеческий вид. 

Мне кажется, духам, как людям, 

не менее важно 

поверить, что каждый из нас 

ещё мир удивит. 

Не грохотом выстрелов, 

не сотрясением злобы, 

а словожурчаньем 

как горный ручей и родник, 

чтоб в наших обычных домах 

подрастали зазнобы, 

которых великое прошлое 

с нами роднит. 

То косы, то стрижки, то чёлки, 

то макси, то мини... —  

живое явление прошлых  

и будущих дней. 

Не девки, не бабы, не тёлки —  

живые богини, потомки и предки 

загадочных звёздных огней. 

Я радости жизни вдыхаю, 

передоверяю 

на уровне генном тому, 

кто готов их принять. 

Веками живу и себя в толще лет 

не теряю. 

Я — маленький бог,  

я обычная женщина-мать. 

 

Я — ребёнок 

 

Я и ангел, и ребёнок, 

тот, кого любила мама. 

Из коляски, из пелёнок 

я ушёл туда, где мало 

шума детского и смеха. 

Не ушёл  меня убили. 

Я смотрю на землю сверху: 

там дома, деревья были, 

ветви надо мной качали 

облака и сонный воздух, 

колыбельная ночами 

убаюкивала звёзды, 

голубого неба блюдце 

грелось в розовом тумане… 

Я хочу туда вернуться! 

Я хочу вернуться к маме! 

Я не знаю, я не понял, 

что гремело, где кричали, 

мамины глаза запомнил, 

руки, что меня качали, 

а потом — смотрю на землю 

сверху, как-то отречённо: 

сада маминого зелень 

почему-то стала чёрной, 

и уже до предков Майя 

память вдруг меня бросает, 

тело, что-то вспоминая, 

воскресает, угасает, 

и себя в былое прячет 

в каждой «праведной» войне. 

Вновь душа по-детски плачет 

в бестелесной тишине. 

 

Волчица 

 

Она сидела в логове волчином, 

вылизывая малышам носы, 

ждала, не понимая, в чём причина, 

что волк три дня еду не приносил. 

 

Соски полупустые подставляя 
голодным ртам, она ждала рассвет, 

и выла скорбно, плохо представляя, 

что их кормильца больше рядом нет. 

 

Тоскою напитался воздух влажный, 

рассеивалась утренняя мгла… 

Где волк её, могучий и отважный?! 

Она волчат оставить не могла 

 

без материнской ласки и защиты. 

Как жажда мучит! И, слизнув росу, 

почувствовала, как в глазницах щиплет,  

как что-то злое движется в лесу. 

 

Без шума, гама, анекдотов, стука 

шли по тропе охотники гуськом 

на скорбный вой, и бормотали: «Сука…»  

и кто-то нож затачивал бруском. 

 

Она рванулась, проклиная долю, 

и всех, и всё, что ей мешало жить. 

Она была уже не молодою, 

она умела жизнью дорожить, 

 

но вот они, чьё злое имя — люди, 

кто шанса выжить волку не даёт, 

которым всё равно, что с нею будет, 

как дети обойдутся без неё. 

 

Вновь жуткий вой.  

Кровь холодеет в жилах, 

подрагивает в такт лесная твердь… 

Она уже собой не дорожила, 

вдаль от волчат заманивая смерть. 

 

Всё тяжелей дышалось в ритме бега, 

страх материнский вычерпан, распят, 

когда над утром, уходящим в небо, 

сквозь лес метнулся выстрелов раскат. 

 

А вдалеке от смертоносной гонки, 

поодаль от деревни старых крыш, 

всё тише плакал, в тоненькой пелёнке, 

людской детёныш — брошенный малыш. 

 

Как ребёнок 

 

В полумраке квартиры надену пижаму, 

и возьму, как ребёнка, на руки кота. 

Слишком много любви не бывает, пожалуй, 

за негромким урчаньем — сама доброта. 

 

Ни на шаг не отстанет пушистое чудо, 

всё мурлычет и ходит по дому за мной. 

Даже если б мы жили в убогой лачуге, 

он считал бы её колыбелью земной. 

 

Потому что и там бы я тихо качала 

моё чадо, а он, прижимаясь к плечу, 

разделял бы со мною конец и начало 

всех несчастий моих вне квартир и лачуг. 

 

Законы зла и доброты 

 

Какое солнце выкатится завтра? 

Какою будет вечером луна? 

Вот лист, вот ручка, я готовлю залпы 

из слов для тех, в кого я влюблена. 

Для маленьких, взъерошенных, скулящих 

комочков, что нашла на свалке я, 

теперь их дом — большой картонный ящик 

в квартире, где жила моя семья. 

Их четверо. Кем буду им: сестрою, 

подругой в их обиженной судьбе? 

Троих я в руки добрые пристрою, 

четвёртого… Возьму его себе 

для обнимашек, чавканья и лая, 

построю заводь для души, затон. 

С пушистиком, законы зла долая, 

мы окунёмся в доброты закон.  

 

О любви 

 

Всю ночь надсадно ветер охал 

в обнимку с окнами, 

но тёплое свеченье окон 

надёжно соткано. 

Сквозь утра сонное дрожание 

день обновил 

мир, где влюблённые лежали 

среди любви. 

 

*** 

И снова март стучится в наши окна, 

как в прошлый раз 

и в позапрошлый раз… 

И снова под дождём весёлым 

мокнет 

сама Любовь, разыскивая нас. 

 

Два одиночества 

 

Курили, пили кофе, ели вишни… 

Но кто-то из двоих был третьим лишним. 

Здесь, в этом доме и под этой крышей, 

духовно кто-то был богаче, выше. 

 

О ней он говорил как о невесте. 

Два одиночества существовали вместе. 

Без громких сцен она ушла к другому, 

сказав «прощай» остуженному дому. 

 

А он, устав от слова «наречённый», 

вздохнул чуть грустно, 

но и облегчённо. 

 

Ночь и рассвет 

 

Тогда была святая ложь 

в безлунном парке, 

где их пронизывала дрожь 

сквозь воздух жаркий. 

Потом растрёпанный рассвет 

сквозь сны чужие 

блестел, как давящий браслет 

в тюрьмы режиме. 

Нет, всё не так, он волю дал 

двум судьбам разным, 

отринув будущий скандал 

за ночи праздник. 

И эту ночь провозгласил 

царицей мудро. 

А утром дождь заморосил, 

и упиралось что есть сил 

рассвету утро. 

Но молнии блестящий нож, 

в броске привычном, 

вонзился в день, где плакал дождь 

о чём-то личном. 

 

Счастливым быть 

 

Счастливым быть легко… 

Я снова вижу звёзды, 

я слышу грома крик 

в переполохе птиц. 

Счастливым быть легко, 

когда морозный воздух 

раскрашивает мир 

на фоне наших лиц.  

Когда идёшь туда, 

где песни и гитары, 

когда ты как струна, 

когда спешишь любить… 

Счастливым быть легко 

и молодым, и старым. 

Но как же нелегко 

порой счастливым быть! 

 

Пью чай 

 

Пью чай зелёный с лёгкою горчинкой. 

Телеэкран бормочет: се ля ви 

И как-то вдруг, пожалуй, беспричинно 

затосковало сердце о любви. 

О той поре, где бродит наше лето, 

где мы судьбе наперекор спешим… 

Как жаль, что остаётся в прошлом это 

великое безумие души. 

 

Не только брать 

 

Молчать о прошлом или говорить… 

Ценить и воспевать былые чувства… 

Не только брать любовь, но и дарить   

поистине, великое искусство. 

 

Не растерять, в себе её копить, 

хранить, как ценный груз планеты нашей, 

и пить её, всю жизнь по каплям пить, 

и наливать любимым полной чашей! 

 

Музыка 

 

Летела музыка над кораблём и морем, 

не зная о нашествии беды, 

летела музыка в мажоре и в миноре, 

настигнутая тоннами воды. 

Она ещё над пеною звучала, 

как эхо, но потом умолкла вдруг. 

А где-то, у далёкого причала, 

всё ждал её, за кромкой бури, друг. 

И струнный мир, разбуженный в рояле, 

откликнулся на шторма дикий вой, 

и в зал, как слёзы нотные, упали 

аккорды вечной музыки живой. 

Она стенала скорбно и прощалась, 

то плача, то как будто ворожа, 

и словно от чего-то защищалась, 

с ушедшей в небо музыкой кружа. 

 

Песни птиц 

 

Это не просто звуки 

в осени утро брошены, 

это печаль разлуки 

перетекает в прошлое, 

где в перелётной дали 

стаи подвластны долгу. 

Птицы почти рыдали 

перед разлукой долгой. 

Осень, прохожих лица 

с лёгкой тоски налётом. 

Может, прощались птицы 

хором перед полётом 

с теми, кому всё лето 

самозабвенно пели, 

может, в далёком где-то 

их замолкают трели, 

может, не все вернутся 

в мир, что велик и тесен… 

В марте сады проснутся 

от соловьиных песен. 

 

* * * 

Изменилось ли что-то,  

когда ты запела: 

чьи-то грусть, или радость, 

а, может быть, злость? 

В переплёте ветвей 

незаметное тело 

очень маленькой птички 

с природой слилось. 

И, почти отрешённые, 

разные лица, 

вдруг по-новому высветил 

мокрый апрель. 

Просто пела на дереве 

райская птица, 

посылая весне 

соловьиную трель. 

 

Рукопожатие 

 

Я мысленно весь мир исколесила, 

с наследниками мудрости дружу, 

и многих дел — великой дружбы силу 

в своих рукопожатиях держу. 

Моя рука, как маленькая ветка 

на дереве, чья крона — до небес, 

и эти ветки, словно души предков, 

объединяют дел великих лес. 

В одной руке исконной силы крохи, 

как лучики, что спрятаны в горсти, 

при этом день любой в любой эпохе 

одной рукой мог по судьбе грести, 

одной рукой, во зло людское целясь, 

мог попадать, и плыть над бед рекой… 

Неоспорима верной дружбы ценность:  

рукопожатие одной рукой. 

И сотни рук подняв над головою, 

построят щит, укрыв детей от бед. 

Мы время — бесконечное, живое 

им дарим, словно мамин тёплый плед. 

 

Вода 

 

Дожди, они поют об урожае, 

им не пристало засуху винить, 

дожди приходят, землю уважая, 

как вечной жизнью сотканная нить. 

И вот уже ростки навстречу лету 

вновь тянутся, как взмахи детских рук, 

а где-то ливни затяжные, где-то 

беду людскую выплеснут на круг. 

Ну, как же так! Вода — есть жизни символ! 

Но и она в избыточной среде 

теряет чудодейственную силу, 

дарованную Господом воде. 

Вода — святыня, и вода — убийца, 

две ипостаси всюду и во всём. 

Весёлый дождь заглядывает в лица, 

июльский день от засухи спасён. 

А где-то гром, смеясь или рыдая, 

пугает, призывает шумно жить. 

...Ворожка над водою молодая 

склонилась на судьбу поворожить. 

 

Мы 

 

Не трогайте время немытыми лапами, 

мы в нём и сражались, и пели, 

и спорили, 

влюблялись когда-то, 

любили когда-то мы… 

Укрыта история времени латами, 

а мы  лишь придаток к страницам 

истории. 

Порой искажали великие даты, 

но время всегда возвращало на круг… 

Мы просто разумного мира солдаты, 

мы   созданный кем-то разумный  

придаток —  

истории недруг, истории друг. 

 

*** 

Любая жизнь — зигзаги, круговерти, 

обиды, радости, восторг зимы, 

она торопит зрелость, и до смерти 

есть в этой круговерти жизни — мы. 

На склоне лет одолевают мысли: 

когда-то что-то не успел, забыл… 

И вот уже рванётся к звёздной выси 

комок из горла с тихим словом «был». 

 

Кони 

 

В рассвете ночь всё больше тонет. 

В тумане утра город сед. 

Бросались в море, плыли кони 

за белым кораблём вослед. 

Им просто места не хватило 

на судне, полном беглецов. 

Дымил, похожий на кадило, 

их город в ярости бойцов, 

и было небо мрачно-серым 

от приступов глухой тоски… 

Честь отдавали офицеры 

и плакали не по-мужски. 

Там, за бортом, за вихрем пыли 

солёной, в кипени морской, 

их кони, их собратья плыли 

за дружбой, верностью людской. 

Спасёнными им быть едва ли 

в холодной темени вокруг, 

их волны били, обнимали, 

но кони плыли, принимали 

вину за то, что плачет друг. 

Ещё рывок, ещё надежда, 

почти ослеп, почти оглох, 

то на волнах, то где-то между  

последний конь, последний вздох. 

И пистолет в руке корнета 

рванулся. Выстрел у виска… 

Миг изменённого рассвета 

на небо души отпускал. 

 

Защита 

 

Настроение мне подпортило 

вновь разлапистых туч наслоение, 

и, спасаясь медовым тортиком, 

я исправила настроение. 

 

Если грустная, если скучная, 

если стресса минута гадкая, 

закрываю такому случаю 

путь в истерику шоколадкою. 

 

К аромата кофейной стойкости, 

к расставаний минутам падкая 

Но подсказывают муки совести: 

горе — горькое, а не сладкое. 

 

Жаль, что разные потрясения 

служат жизни излишне преданно, 

поглощается во спасение 

столько сладкого, столько вредного. 

 

Загрызаем печеньем, тостами… 

Столько в нас всего помещается! 

Получается, люди толстые 

лучше всех от бед защищаются. 

 

 

Что-то больно… 

 

Без боязни душу распахнула, 

думала, что нужно так идти. 

Я тогда сочувствие вдохнула 

на судьбою избранном пути. 

Звуки дня улавливала в гаммах, 

что едва держали на краю. 

Что-то больно. 

Кто-то влез с ногами 

в душу оголённую мою. 

Свернуть