19 сентября 2019  05:22 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

  Что есть Истина № 54 сентябрь 2018 г.


Поэты и прозаики Санкт- Петербурга



 Анна Банщикова

 

Анна Банщикова, учитель литературы, поэт, переводчица, прозаик и  драматург. Родилась на Кубани 02 .04. 1962, выросла в Бурятии, училась в ЛГИК им. Н.К. Крупской, живет под Санкт-Петербургом .  Публиковалась в разных художественных альманахах и журналах, таких как «Нева», «Северная Аврора», «Интерпоэзия», «Иные берега», «Зинзивер», «Аврора».  Участник международных поэтических фестивалей «Петербургские мосты», «Балтийская строфа», фестиваля в Венгрии (2012) и фестиваля им. В.А. Жуковского в Тарту (2017). Автор двух поэтических сборников «Тень саламандры» (2007),  «Сестрица» (2012) и книги учительских записок под названием  «Записки Анны Ахматовны»(2017). Соавтор книги «Утренние рассказы»(2013) и пьесы «Живет моя отрада» (2015).  

       Материал подготовлен редактором раздела «Поэты и прозаики Санкт-Петербурга»   

                                                                                                                                    Феликсом Лукницким 

Ты подарил мне лирику Петрарки 

 1 

Ты подарил мне лирику Петрарки, 

а тот, другой, мне бусы подарил. 

Я помню дождь, когда он уходил, 

и ту скамью, и ту дорожку в парке. 

Пришел черед отправиться и мне 

по той тропинке, мокрой от рыданий, 

где расплывающимся очертаньем 

сутулый виден силуэт в окне. 

Вошла и вижу – на столе сонеты. 

Так вот где я забыла книгу эту! 

Сынок играет бусами его. 

А что еще судьба мне подарила? 

Воспоминанья, а не то, что было 

в счастливый день, когда и без того… 

В счастливый день, когда и без того, 

довольно было взгляда поворота, 

чтобы бежать и отворять ворота, 

встречать гостей, не зная никого; 

то в шкурах танцевать вокруг шамана, 

то в чистом доме дочку пеленать, 

все выполнять, что говорила мать, 

и уворачиваться от обмана. 

Счастливый день… Нет, много-много дней 

была я всех нарядней и резвей. 

Пока в земле зерно не проросло, 

пока молчала гордая порода 

одно могла мне подсказать природа, 

лишь ожидание прихода твоего. 

Лишь ожидание прихода твоего 

могло отвлечь меня от созерцанья 

сияющего тихо мирозданья, 

где все не означало ничего. 

И ни на что еще не походило: 

ни гладь воды, ни брызги водопада. 

Блаженство – рая, справедливость – ада, 

лишь красота всему была мерило. 

Когда я слышала тот первый звук 

серебряный, соболий архалук, 

оставленный мне бабушкой татаркой, 

накидывала, выходя навстречу. 

Но то, что отзывалось, как предтеча, 

дороже было всякого подарка. 

Дороже было всякого подарка 

мне сочетание целебных слов. 

Скажи, а ты поверить не готов  

в дороговизну вечного огарка? 

А, может, сам желаешь заплатить 

за свет в окне? Цена не по карману. 

Признаемся друг другу без обмана,  

что без того нам ни дышать, ни жить. 

Не только то, что на столе свеча 

трепещет, как молитва горяча, 

что день и ночь по всей земле метет –  

все узнаем, все получаем даром. 

Как воздух, как любовь, как жизнь. Недаром 

с годами поистерся переплет.  

С годами поистерся переплет, 

и пожелтели ветхие страницы, 

но не прибавилось морщин на лицах.  

Что день для них прошел, что – век, что – год. 

Они, пришельцы эти, поселились 

у нас в домах на полках стеллажей, 

в сердцах у жен и головах мужей 

и в городском пейзаже растворились. 

Заражено пространство легкокрылой 

божественной космической бациллой. 

Здесь Дон Гуан реальнее натуры. 

Когда пронзали шпагами друг друга, 

ты помнишь, на мгновенье от испуга 

сошел с лица румянец у Лауры. 

Сошел с лица румянец у Лауры, 

и побелели щеки у Аглаи 

от ревности и злости. А другая 

всегда бледна. Но выбор – авантюра 

нелепая. Вы с князем не подростки, 

чтоб выбирать один какой-то путь. 

Не обмануться и не обмануть –  

вот мужество – стоять не перекрестке 

и женщин, и религий, и дорог. 

Жизнь тащит волоком, кто сам идти не смог 

или сидеть подобием скульптуры. 

Ни «да», ни «нет» уже не говорить 

и черный с белым больше не носить,  

отяжелели мысли и фигура. 

Отяжелели мысли и фигура, 

душа проходит, как сказал поэт. 

Вчера еще была, сегодня – нет. 

Она такая странная структура, 

мерещится в каком-то мираже. 

Гоняемся за ней, как будто в жмурки 

играем не у дома в переулке,  

на крыше, на высоком этаже. 

А в доме этом пишут, переводят, 

зачем-то тоже на карниз выходят… 

Попалась, птичка – ласточка, ну вот! 

И пальцы тянутся к перу… Не верь, не верь! 

Не ты поймал – тебя. Пускай теперь 

и кажется наивным перевод. 

И кажется наивным перевод 

с небесного на дикое наречье, 

которым говорим простосердечно, 

когда идет на лето поворот. 

Не лучше ль обойтись без языка? 

Зачем тебя ночами беспокою, 

колдуя над вчерашнею листвою, 

не пробудилась новая пока? 

О, если б Солнцу повернуть обратно! 

Ведь будут истолкованы превратно 

и бормотание, и ангельское пенье. 

Их совпадение для нас грозило 

кострами и чумой. Все это было 

в разгар средневекового затменья.  

В разгар средневекового затменья 

в домах своих огонь мы разводили; 

как болеутоляющее пили 

желанье жить и выживать уменье. 

Войну с термитами вели и ты, и я, 

боясь разрыва будто Хиросимы, 

как будто знали, что невыносима 

бессмысленная легкость бытия. 

Как - будто одиночества сто лет 

прошли. Мы убедились – смерти нет. 

Но эта вера, это утешенье 

непостижимы нашему уму. 

Ведь значит – жизни нет. И потому 

так странно говорить о возрожденье.  

10 

Так странно говорить о возрожденье, 

когда, срывая бусы, кольца, клипсы, 

в рыданиях прекрасная Калипсо 

клянет его любовь и пробужденье. 

Но Пенелопа в платье из поплина 

то распускала, то ткала холсты… 

Боялся он, изменишь облик ты.  

Ты изменила, хоть была невинна. 

И белым днем, и на закате алом 

ты любовалась тканым покрывалом. 

Над ним ты спела лучшую из песен, 

до той поры в себе ее лелея. 

Кончается любая одиссея, 

когда уже никто не интересен. 

11 

Когда уже никто не интересен, 

потеряны, забыты имена. 

Свободна и невидима, одна 

летишь, минуя города и веси. 

Устраивать погромы, стекла бить 

лень. Напрягать не зябнущее тело 

так скучно… Твой полет не ради дела, 

а только, чтобы вечность проводить. 

Собою прошивая времена 

свободно и невидимо, вольна 

скользить по краю каждого сюжета. 

Чему навстречу черт тебя несет? 

И нет причины делать поворот, 

но есть причина всякому сонету. 

12 

Но есть причина всякому сонету, 

как есть причина слову или взгляду. 

И притворяться ни к чему, не надо 

личину надевать, давать ответы 

на дьявольский вопрос: кто виноват? 

Что делать, если ты и есть загадка, 

сродни редиске, что растет на грядке, 

алмазу, что ценою в сто карат? 

И если зажигаются светила, 

кому-то нужно, чтобы это было –  

чай на столе, бумага, сигареты… 

И слушать, как растет трава зимой. 

Сколь ты блажен, кузнечик дорогой! 

Дороже до сих пор подарка нету. 

13 

Дороже до сих пор подарка нету 

под Новый год в мешке у старика, 

чем воля и покой. Его рука 

найдет их, вынет и отдаст поэту. 

Покой и Воля – имена планет, 

где жить ему, когда уже не будет 

мечтать о человеке, как о чуде. 

Здесь, на Земле, такого места нет. 

Здесь Рождества мучительное слово 

мы по наследству передать готовы 

и маленькому принцу, и принцессе. 

Так, перебрав сокровища свои –  

флакон духов, каштан, стихи твои –  

я снова открываю «Книгу Песен». 

14 

Я снова открываю «Книгу Песен», 

беседуя с подругой легкокрылой. 

Но чувственность такой волной накрыла, 

что не привидится в гламурной пьесе. 

Подруга в ужасе: «Не верь поэту, дева! 

Любовь его – утопия и миф. 

В тяжелом случае он – пишущий Сизиф, 

а в легком – ангел, только шепчет слева!» 

Но – поздно. В результате потепленья 

глобального предвижу наводненье 

и плачь Офелии, и пение Русалки. 

И голова до прелести пуста, 

на ней – венок сонетов. Неспроста 

ты подарил мне лирику Петрарки. 

15 

Ты подарил мне лирику Петрарки 

в счастливый день, когда и без того, 

лишь ожидание прихода твоего 

дороже было всякого подарка. 

С годами поистерся переплет, 

сошел с лица румянец у Лауры, 

отяжелели мысли и фигура, 

и кажется наивным перевод. 

В разгар средневекового затменья 

так странно говорить о возрожденье, 

когда уже никто не интересен. 

Но есть причина всякому сонету. 

Дороже до сих пор подарка нету. 

Я снова открываю «Книгу Песен».  

 

ПУШКИНСКИЙ ГОД 

(рассказ одной учительницы) 

 

Давайте проводить время сегодня здесь, завтра там и устраивать празднества и увеселения, какие в наше время устраивать дозволяется.  

(Боккаччо «Декамерон») 

 

Этот год был для меня знаменательный — именно тогда я и начала преподавать. С горя, конечно. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. 

В августе 98-го случился дефолт, и пришлось искать другую работу (в смысле, зарплату). И пошла я в одно ПТУ сразу на две ставки. Тем более, что там давали служебное жильё — комнату в общежитии квартирного типа. Образование у меня тогда было только библиотечное, это теперь мне сам чёрт не брат. И всё равно, знала бы, во что ввязываюсь... Хотя, повторяю, выбора не было. 

Помню, один мальчишка на 1-ом же уроке сказал: «Чё-то вы не очень похожи на учительницу литературы…» Я, видимо, с перепуга, ответила правильно: «Ты тоже не сильно напоминаешь ученика. Давай вместе будем стараться соответствовать». 

Специальности там тогда были разные: слесари по трамваям, бухгалтеры, картографы какие-то... Но, главное, меня не предупредили, что в четырёх группах из моих пятнадцати учатся ребята из детских домов (Отсюда, кстати, и общежитие). Я поначалу ничего не понимала. С одними уроки идут ещё туда-сюда, с другими - вообще никак не сладить. Читаю я как-то в одной такой группе рассказ Тургенева «Певцы». Слышу - затихли. Я - ещё выразительнее. Но, когда закончила и подняла глаза, полные можно сказать слёз восторга, увидела, что они все спят. Все! Не выдержали бедолаги накала. Мы с Тургеневым победили.  

И сейчас правда некоторые засыпают, а когда я бужу, утирая слюни, говорят что-нибудь типа: «Извините, Анна Михайловна! У вас голос такой... чарующий». Я прощаю, не потому, что мне лестно, а за то, что слова такие знают. Один вообще весь урок спал на задней парте, пока я толковала: «Анна Ахматова - Гумилев, Анна Ахматова - акмеизм, Анна Ахматова – «Реквием»... Он, вдруг, проснулся, и руку тянет: «Анна Ахматовна, можно выйти?» Наверное, покурить очень захотелось. С тех пор меня Ахматовной за глаза называют, я слышала. И сходство с Анной Андреевной нашли на портрете в учебнике. Когда я рассказывала об этом своей куме, её муж возразил: «Нет, ты - облегчённый вариант. И горбинка меньше... Скорее уж, Ахатовна (1)». 

Кстати, в общежитии, куда меня поселили, соседка была Раиса Маматовна. Страшный человек. Я выдержала её год, и то - только ночевала, а на выходные вообще уезжала домой, за город. Эта Маматовна, оказывается, не только меня – всех оттуда выживала. Причём, самыми гнусными способами. Теперь (коллеги рассказывают) она не только там прописалась со своей семьёй, но и приватизировала эту квартиру. А ведь тоже - преподаватель литературы! Я-то думала, будем чаи пить, методичками обмениваться... Очень расстраивалась. А оказалось – «ничего личного - просто бизнес». Я как-нибудь об этом рассказ напишу. Будет называться «Ахматовна и Маматовна». Такая восточная сказка получится с коварством, кривыми ятаганами и прочим. 

А год был очень интересный. В начале одного литературного вечера я спросила у зрителей: Как вы понимаете фразу «Пушкин — это наше всё»? Ученики предположили: «Ну, это в смысле, всё, что у нас осталось?» Училки захихикали, а я воскликнула: «Нет! Нет! Не правильно! У нас ещё есть Гоголь, и Достоевский, и Толстой…» 

Но, вообще-то, они дети хорошие. Особенно, мальчишки. Запущенные только в смысле воспитания. Впечатлительные такие... Один фашист, помню, на экзамене такое хорошее сочинение по блоковской «Незнакомке» написал! Жаль, что он мне уже на третьем курсе попался. Если бы с первого, он бы у меня к концу и Пастернака с Мандельштамом наизусть читал... Должны же русские мальчики знать русские стихи? 

А на Пушкинском конкурсе мы второе место в городе взяли. Особенно блеснули в номинации «Костюм». Нужно было продефилировать по подиуму в женской и мужской одежде литературных героев под соответствующую цитату из произведения. И Онегин и Лиза из «Пиковой дамы» у меня были девочки. Мальчишек в такое не нарядишь. Денег на костюмы у училища не было, поэтому нам выдали только кусок черной ткани и ватман. И велели «ни в чем себе не отказывать». 

Мы склеили цилиндр, сшили пелерину, фломастером прямо на лице нарисовали бакенбарды. Кто-то принес воротник от бабушкиного пальто почиканный молью, мы вставили в него много маленьких проволочек и прикрепили на их концы шарики из пенопласта. Вот и получилось: «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник». Но прошла по подиуму девчонка шикарно: шарики подрагивают, пелерина развевается... Неужели из неё получился бухгалтер? Даже интересно. Я слышала, как в жюри друг у друга спрашивали: «А какой это мех? Какой это мех?». Ну - говорят же вам - бобровый! 

Женское платье было сделано из той же чёрной ткани. По подолу в два круга мы вставили проволоку и всё украсили цветами из остатков раскрашенного ватмана. Зато причёска была, что называется, аутентичная. Но гвоздём этого костюма, конечно же, была цитата из «Пиковой дамы», очень актуальная для конца наших девяностых: «Жалованье Елизавете Ивановне платили маленькое и нерегулярно. А между тем требовали, чтобы она была одета «как все». То есть — как очень немногие». Тут члены жюри уже ни о чём друг друга не спрашивали, а дружно вздохнули и поставили высший балл. 

Что же это получается? Двести лет со дня рождения, да после уже больше десяти прошло... Того и гляди, получим «русского человека в его полном развитии». Гоголь обещал (2). Максимум, двадцать пять лет осталось. Неужели это наши внуки? Класс! 

 

2012г. 

 

Имеется в виду отчество поэтессы Беллы Ахмадулиной. 

Н.В. Гоголь: «Пушкин есть русский человек в его развитии, каким он … явится через 200 лет» (В черновике было «в полном своем развитии»). 

 

Свернуть