25 августа 2019  02:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Что есть Истина № 54 cентябрь 2018 г


Поэты Избы-Читальни 



Александр Габриэль


Родился 27 ноября 1961 г. в Минске

Краткие биографические данные - родился и прожил бОльшую часть жизни в Минске, Беларусь. По специальности - инженер-теплоэнергетик, кандидат технических наук. В 1997 году эмигрировал в США. Живет с женой и сыном в пригороде Бостона. Работает параллельно в жанрах серьезной и юмористической поэзии. Основные публикации: в газетах "Форвертс", "Новое Русское Слово" (Нью-Йорк, США); в журналах "Новый Журнал", "Интерпоэзия", "Чайка" , "На Любителя" и "Terra Nova" (все - США), "Настоящее Время" (Рига, Латвия), "Гайд-Парк" (Лондон, Великобритания), "Новый Берег" (Дания), "Крещатик" (Германия), "День и Ночь", "Дети Ра" и "Нева" (Россия). 
Конкурсы: 
- Победитель международного конкурса "Пушкинская Лира" 2005 года (Нью-Йорк, США) в категории любовной лирики;
- На международном конкурсе сатириков и юмористов "Чем черт не шутит!", закончившемся в феврале 2006 года, стал вторым в номинации "Поэзия", первым в номинации "Афоризмы" и назван членами жюри "Вице-Королем Сатиры и Юмора начала ХХI столетия";
- Дважды лауреат конкурса "Заблудившийся Трамвай" им. Н. Гумилева (Санкт-Петербург, Россия, 2007 и 2009 годы);
- Обладатель премии "Золотое Перо Руси" (Москва, Россия, 2008 год);
- Книги стихов: "Искусство одиночества" (Москва, 2006), "Эго-истины" (Санкт-Петербург, 2009) и "Контурные карты"(Санкт-Петербург, 2013).


СТИХИ


Вечер. Улица. 90-е

Там, где идут «быки», понтуются, швыряя мимо урн «бычки», 
башку втянула в плечи улица, в карманах пряча кулачки. 
И вдоль неё, активней трития, плывут, прогнав печаль взашей, 
плоды нетрезвого соития со сквозняком промеж ушей. 

Их речь, как шелуха арахиса, слух отравляет, как зарин; 
и остаётся лишь шарахаться, спиной влипая в плоть витрин 
пугливым пациентом Кащенко, с катушек съехавшим малёк, 
нащупывать рукой дрожащею в кармане тощий кошелёк. 

Расчертыхается уборщица, в их временной попав разлом. 
Их куртки дутые топорщатся «пером», кастетом и стволом. 
Спортивной поступью Газзаева по глянцу городских огней 
они проходят, как хозяева объятной Родины своей. 

В который раз разряд неоновый вольётся в пластик и гранит... 
Утихнет гомон гегемоновый и гогот пьяных гоминид, 
свершится ведьминское таинство, обряд, который всем знаком. 
Они уйдут, а мы останемся, как валидол под языком. 

Бывали беды и бедовее. Как прежде, шхуна на плаву. 
Интеллигентское сословие, щипай привычную траву, 
ведь выжило - как это здорово! - чтоб выдохнуть по счёту «три» 
в седое небо, до которого не дотянуться, хоть умри.
 

Прямой эфир

Было время глупейших ошибок и вечной любви, 
и мозаика жизни казалась подвижной, как ртуть. 
Ночь стояла в окне, как скупой на слова визави, 
и надежда, живущая в пульсе, мешала уснуть. 
На промашках своих никогда ничему не учась, 
я не спас утопавших, а также гонимых не спас... 
Так и сталь закалялась, и так познавалась матчасть, 
убавляя незрелой романтики хрупкий запас. 
Это было смешно: я играл в саркастичный прикид 
в мире радостных флагов и детских реакций Пирке. 
Я был словно учитель из старой «Республики ШКИД», 
кто хотел говорить с гопотой на её языке. 
Опыт крохотный свой не успев зарубить на носу, 
на дорогах своих не найдя путеводную нить, 
я всё слушал, как «лапы у елей дрожат на весу» 
и мечтал научиться с любимою так говорить. 
Всё прошло и пройдёт: звуки плохо настроенных лир, 
ожиданье чудес да июльский удушливый зной... 
Репетиции нет. Есть прямой беспощадный эфир. 
То, что было со мною — уже; не случится со мной.
 

Только ты

Только ты, только ты. Ибо если не ты, то кто? 
Поэтесса с горящим взором из врат ЛИТО? 
Дрессировщица из приблудного шапито, 
вылезающая порой из тигриной пасти? 
Мне б сказали одни, попивая шампань: «God bless!», 
и сказали б другие: «Куда же ты, паря, влез?!». 
Наше счастье, по правде сказать, это тёмный лес, 
и гадать на него успешно - не в нашей власти. 

Только ты, только ты. Если я не с тобой, то где? 
Менестрелем, шестым лесничим в Улан-Удэ 
с хлебной крошкой в спутанной бороде, 
налегающим на алкоголь грошовый? 
Или вдруг, авантюрный сорвавший куш, 
я б петлял, как напуганный кем-то уж, 
уходя от вечного гнёта фискальных служб 
в оффшоры? 

Всё могло быть иначе. Грядущее - не мастиф, 
уносящий в зубах ошмётки альтернатив. 
И куда-то б, наверное, нёсся локомотив, 
и какие-то б, видимо, длились речи... 
Только ты, только ты. Ибо если не ты, то кот, 
никогда не пустующий невод земных невзгод, 
ну, и ангел. Гладкий ликом, как Карел Готт, 
и всегда отворачивающийся 
при встрече.
 

Рана

А раны порой бывают не склонными к заживанью 
и дышат прозрачным ядом в ответ на процесс леченья. 
Они остаются болью, горячей бродяжьей рванью, 
тревожащим плоть уроком неясного назначенья. 
Ты с этою раной сжился, ты с этою раной спелся. 
(Не плакать же, право слово, не в крике ж зайтись истошном...) 
В итоге ты нынче странник, ты словно герой Уэллса, 
в разбитой своей Машине застрявший в горчащем прошлом. 
Тяни не тяни, Мюнхгаузен, себя из болотной жижи, 
надейся на лотерею, на яркий счастливый случай - 
твой воздух всё разреженней, а небо твое всё ниже, 
и черной бесстрастной желчью в том небе исходят тучи. 
Остатки былого лета с дождями ушли косыми, 
одна лишь осталась краска в сегодняшних хмурых видах... 

Но в горле твоем и в сердце занозой застряло имя - 
горячее, словно магма. Последнее, словно выдох. 

2012
 

Лицом к лицу

Пред тем, как разлететься на куски, 
на боль в висках, на неблагие вести, 
мы стали так отчаянно близки, 
как два металла, спаянные вместе. 
Окрестный мир ютился по углам, 
став пустотой, неразговорной темой 
нам - близнецам, прославившим Сиам 
единой кровеносною системой. 
Мы отрицали приближенье тьмы 
и восславляли гордое светило... 
Но как-то поутру проснулись мы - 
и в лёгких кислорода не хватило. 
Ни я к высокогорью не привык, 
ни ты. Нас ослепили солнца блики. 
О да, «Ура!» - взобравшимся на пик. 
«Гип-гип-ура!» - оставшимся на пике. 
Мы - не смогли экзамен этот сдать, 
сползли с небес в земную полудрёму... 

«Лицом к лицу лица не увидать» - 
как говорил один слепец другому.
 

1977

Морожко, фрукты - рядом, дёшево.
На пляже - тел беспечных крошево.
Все вместе. Невозможно врозь.
Парник. «Спидола» беспечальная.
И море, как вода из чайника,
на блюдце бухты пролилось.

Семидесятые бровастые...
И чайки тучные, горластые
съестное припасают впрок.
Жара - как в пасти у Горыныча.
А в двух шагах от пляжа - рыночный
малороссийский говорок.

И серебристый пух качается,
и юность ниткой истончается,
над нами приговор верша,
и, сердце искушая, дразнится:
ведь дочь хозяйки, старшеклассница,
так обморочно хороша...

С момента миросотворения
на всё кинематограф времени
наносит шедевральный грим,
чтоб снова ожила архаика:
июль. Посёлок Николаевка.
Ничейный полуостров Крым.
 

На перроне

...и вроде бы судьбе не посторонний, но не дано переступить черту. 
Вот и стоишь, забытый на перроне, а поезд твой, а поезд твой - ту-ту. 
Но не веди печального рассказа, не истери, ведь истина проста, 
и все купе забиты до отказа, и заняты плацкартные места.

Вблизи весна, проказница и сводня, сокрытая, как кроличья нора. 
Но непретенциозное «сегодня» не равнозначно пряному «вчера», 
а очень предсказуемое «завтра» - почти как сайт погода точка ру. 
Всё, как всегда: «Овсянка, сэр!» - на завтрак. Работа. Дом. Бессонница к утру.

Но остановка - всё ещё не бездна. И тишь вокруг - пока ещё не схрон. 
О том, как духу статика полезна, тебе расскажет сказку Шарль Перрон. 
Солдат устал от вечных «аты-баты», боев и аварийных переправ... 
«Движенья нет!» - сказал мудрец брадатый. Возможно, он не так уж и неправ.

Ведь никуда не делся вечный поиск. Не так ли, чуть уставший Насреддин? 
Не ты один покинул этот поезд. Взгляни вокруг: отнюдь не ты один. 
Молчание торжественно, как талес: несуетности не нужны слова. 
Уехал цирк, но клоуны остались. Состав ушел. Каренина жива.


Свернуть