25 марта 2019  21:08 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 53 июнь 2018 г.


Проза


 

Георгий  Сомов 

 
Георгий Павлович Сомов (2.12.1944 - 18.11.2012), Село Сухобезводное Семеновского р-на Горьковской обл., поэт, прозаик, искусствовед. Родился в семье врачей. Работал подсобным рабочим, токарем, слесарем, столяром. С 1966 жил в Ленинграде - Санкт-Петербурге. Окончил  Ленинградский институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Репина (Академия художеств, в 1971 г, специальность-искусствовед). Работал с архитектурой, живописью, графикой. С 1971 в течение семи лет работал сотрудником Госинспекции по охране памятников Ленинграда, в 1978–79 был корреспондентом минской газеты «Знамя юности», где публиковал статьи по искусству, в 1980-е был искусствоведом-инспектором Ленинградского Отделения Художественного фонда СССР. В 1970-е годы сблизился с кругом неофициальных литераторов (В. Кривулин, Т. Горичева, Ю. Новиков и др.). Некоторое время посещал ЛИТО при журнале «Звезда». Писал исторические повести «Холерный бунт», «В провинциальном июне», новеллу о Чаадаеве. Печатался в самиздате  Входил в Клуб-81. В течение многих лет работал над романом о советской действительности «Освещенные тьмой». Завершил работу над историческим романом «Народостав» о 1920–30-х годах в котором фигурируют такие личности, как Троцкий, Сталин и другие. Член Союза Писателей России.

Афган

1

Пора было кончать. Плотнее и плотнее делался воздух в брезентовой ленкомнате, где проходило офицерское собрание; выпот обильными каплями усеял потолок, и время от времени они тяжело срывались вниз; в целлофановые оконца поскребывался песок – то жаркими толчками бился в летную палаточную базу ветер пакистанских пустынь, дыша смертью и безнадегой. Виктор Данилович Коробков, помполка, сказал:

- Что к завтрему делать всякий сам знает. Из лагеря снимемся в шесть тридцать. А так как на рейд завтра выходят и молодые, пусть им скажет свое слово Гримм. Александр Бернгардович…

Сашка легко поднялся со своего места. Темнели на загорелом лице широкие брови, круто и низко опущенные к вискам. Глубокие и спокойные стояли под ними сквозного синего цвета глаза. Он обвел ими сидящих.

- Товарищи! – Он знал, как произносится это слово, как звучит оно в душе каждого. Все что иным мнилось чересчур официальным и затасканным от Сашки отскакивало, как горох от стенки: - Товарищи! Надо экономить деньги «духов»! Каждый экипаж, который возвращается на базу, обходится как минимум в миллион «афгашек». Противник – тоже человек! Пускай на эти деньги они лучше сменного белья своим бабам накупят. Классики правильно говоря, - далее, не моргнув глазом, цитировал Сашка прямо из памятки советскому воину – патриоту, интернационалисту: - Советский воин, будь же достоин великой исторической миссии, которую возложила на тебя Родина – Союз Советских Социалистических Республик. Помни, что по тому, как ты будешь себя вести в этой стране, афганский народ будет судить о всей Советской Армии, о нашей великой Советской Родине.

Влажный воздух в ленкомнате уже явно отдавал паром, как в парилке, и хоть давно знал собравшийся народ Сашку Грима, не смотря ни на что, в который раз подивился его фантастическому умению всяко лыко загнать в строку. А новоприбывший старлей Загидуллин, спесивый московский татарин, попросил ломким баском:

- Разрешите обратиться, товарищ майор.

Сашка только на мгновение глаза свои синие прикрыл, превратившись в совершенно бронзовую маску:

- Разрешаю.

- В газетах пишут, что академика Сахарова, ну который против афганской войны выступает, сослали за это из Москвы в город Горький. Как вы это объясните, товарищ майор?

- А не все ли равно, где старому дураку на горшке сидеть, в столице нашей Родины или в городе поменьше, - не стал философствовать Сашка.

- Все свободны! – Улыбнулся помполка.

Летчики пересмеиваясь, что само по себе было нелегко в этой духоте, потянулись к выходу. Там было разве что суше, но не прохладнее.

 

2

 

По земле, - которой что может быть краше? – мало ходить, полагал Сашка Гримм, над ней непременно нужно летать. В детстве, помнится, он все крыши в своем Шадринске излазил, стремясь взглянуть попристальнее на места, где жил. Афганистан же за годы войны пришлось узнать ему, куда подробнее и уже не за страх, за совесть.

Война пожирала эту сожженную солнцем страну, на земле которой и через тысячи лет ее жители выглядели ненужными.

«Ни пришей, ни пристегни», - думал Сашка, разглядывая внезапно возникающие по долинам вблизи вьющихся рек кишлаки. Вымученная, тяжелая зелень поверх дувалов, точно румяна на лице старухи. Крестьянин здесь обносит свои деревни глинобитной стеной. Уйди от сюда человек и через полгода солнце дотла испепелит все труды его рук. Равнодушные полустепь – полупустыня на пятачок станут больше, а саманные домики людей быстро превратятся в подобие холмов, которых здесь и без того пропасть…

… Тогда Сашка легко представлял себе росное, туманное утро на боку какой-то русской реки. Сквозь молочную наволоку видна на зеленом откосе горсть любовно посаженных изб… Да и покинь их вдруг скопом их создатели, разве бросится наша природа мстить оставленному? Травы возьмутся бережно и осторожно, всякая мелкая зверушка будет еще долго сохранять человеческий след…

Потому нисколько и не удивляла Сашку грима Афганская война. На такой земле она была естественна, как их малоглазое солнце. Желтое и бессмысленное. Впрочем, нельзя было не заметить, что сами афганцы почти неповинны во всем произошедшем. Вспыхивали и отгорали боевые операции по всей стране, а у Сашки, видевшего каждую из окна вертолета не пропадало, а напротив, усиливалось ощущение, что все бои «местного значения» прежде всего похожи на добросовестно подготовленные мины, взрывами которых управляют издалека, даже совсем с другого края земли.

Война обстоятельно, с блуждающей в своих дымах улыбкой, топталась по заброшенной стране, по ее долинам и холмам, рекам и нагромождению скал. Война! Гигантские искры сыпались из-под невидимых подков!

… Деревянной кувалдой в лоб современному обывателю заколотили: ах, только б не было… только б не было войны…

Она никогда не прекращается!

Скопище хитромудрых репортеров орет на весь мир о правах покупателей, педерастов, коров, англичан, индюков и велосипедистов, а в это время всех вышеперечисленных с флангов и в торец громит собственноручно избранное правительство.

Но это называется политикой, а не войной.

Вот он современный город: один, как наспех набранные новобранцы вповалку спят на чердаках и в подвалах, тогда как их «народные» генералы жируют с дачи на дачу.

Это – позиции современной войны.

Обыватель, добравшийся с работы домой и счастливо засевший ужинать, думает, что подкрепляет силы для будущих трудов, - да нет, чьи-то спецслужбы уже просчитали, сколько ядохимикатов способен вынести его организм, и, возможно, этот ужин – последний.

Лежа в гробе, смиренный обыватель так и не узнает, что пал на передовой.

Все это похоже на грязь, но грязь – тоже война.

Там в Союзе Сашка успел заметить, как зарастает грязью Россия. Величественные центры русских городов уже тогда были засижены небритыми кавказскими рожами. Шайками, по пять – шесть человек торговый этот народец шнырял на перекрестках главных проспектов, хамил у дверей гостиниц и ресторанов, гоготал и сплевывал, что ни шаг. В расстегнутых до пупа рубахах, лоснясь мохнатыми шеями, они задирали одиноких женщин, липли к витринам, близ каждого искали подъезд, чтобы оправиться. Отвратным и липким было их физическое присутствие. И Сашка понимал это – начало войны, он только еще не знал какой. Не умел узнавать. Однако, он уже незаемно знал, что есть прекрасные войны и праведные. Не те, в чернильных соплях, что ведутся каждый день во всякой стране, от того что ведутся каждый день во всякой стране, от того что правительства бемссовестно воюют со своими подданными, - другие, когда народ сам берет в руки оружие во имя справедливости, ибо любой из живущих под солнцем имеет право на землю, жилище, семью и любую работу.

Эти войны узнаются сразу. На них не бывает необученных новобранцев, на их фронтах все – ветераны. С молоком матери выучивают праведные войны своих бойцов распознавать врага и понимать его личины. Они сражаются, как сражался Тарас бульба обок со своим сыном Остапом, а у Лермонтова – Максим Максимыч. На праведных войнах не секрет, что человек в камуфляже, в которого ты стреляешь – только оружие из мяса и костей; чтобы убить его наверняка нужно стрелять много дальше линии фронта!

Сашка Гримм был «духов» в Афганистане с воздуха и на земле и видел тайные пружины заставляющие их бросаться с места на место, потому что душа его все это время защищала Россию. Душа его знала и трепетали – там предстоит ей главнейшая битва, может, последняя в жизни. Здесь погибнуть он не боялся – все пули словно огибали его.

Как-то ночью в одном перевалочном лагере он разговорился с десантником, которого вчистую комиссовали. Двухметровый парень был без кистей на обеих руках. Хирурги, вылущив суставы, расщепили ему оставшиеся культяпки каждую на два, грубо обтянутые кожей «пальца», чтоб хоть ложку мог кое-как держать. В правую Сашка вставил парню сигарету, дал огня.

- Я знаю, - как-то виновато торопился сообщить десантник, - кому на земле, какой срок быть. Ты, например, долгий ходок будешь… Слушай, - он сильно затянулся, табак затрещал, криво освещая и без того перекошенное шрамами лицо. – Дай мне последний шанс…

- Не понял, - сощурился Сашка.

- Я ведь этими культяпками убить тебя могу – глазом моргнуть не поспеешь .. Дай мне последний шанс!

- Попробуй, - не отвел глаз Сашка. Он был без знаков различия, в одной пропотевшей футболке.

Разящим колесом, как обезумевшая пятиконечная звезда, пошел на него десантник, и каждый конец, пусть и культя – смерть. Голова, руки, ноги – все было заострено, все было готово убивать. От двух убойных ударов ушел Сашка, не обронив и сигареты из угла губ, третьего десантнику сделать было не дано, - он лег навзничь, где стоял и из тела его вышел весь воздух, оно обмякло на землю. Сашка поднял его за подмышки и облокотил на свое плечо.

- Не дал шансу, - тяжко выдохнул тот, пот заливал ему глаза. – Я знал… знал это… Кому долго жить, он не торопится убивать… Все надо делать самому…

Перед самой побудкой весь их сводный брезентовый барак подняла на ноги истошная автоматная очередь (На войне бывают и такие!). Кому не спалось вышли посмотреть.

У входа на боку, культями и коленями сжимая «Калашникова», лежал Сашкин ночной «крестник»; спина была разворочена, как мясной прилавок. Сашка посмотрел на него будто на вертолет, который в незнакомых горох вдруг потерял управление… Должен разбиться!

- У вас, майор, кажется, ночью разговор был с погибшим, - мягонько так спросил летчика Грима дежурный по палатке.

- Ничего особенного, капитан. Так, о смысле жизни.

Сашка Гримм был воин и по опыту знал – уходящий должен уйти. Закон мести.

 

3

 

Легла от Кандагара до Кабула дорога – бетонированная змея без хвоста и головы, петляя меж холмами, напрямки пролегает реки, а непроходимые горы, ужавшись, пронзает насквозь.

Тем, кто идет или едет по спине этой змеи не заметны ее коварство и безжалостность.

Как на ладони, это открывается сверху.

У Сашки Грима, майора, под рукой три звена вертолетов, по четыре МИ-24-х в каждой. Конвой.

С полным боезапасом, ступенчатой цепочкой, под углом воздушный конвой подошел к тому квадрату шоссе, где его уже ждала механизированная колонна. Сашка – замыкающим.

Перестроились.

Бронированная техника, боевая и несущая пехоту, выстроилась на шоссе гусеницей длиной в два километра. После радиоуточнений с командиром воздушного конвоя командующий колонной отдал приказ: вперед!

Тронулись.

Сверху отлично видно, как слаженно движутся все составляющие транспортной гусеницы, промежутки между машинами одинаковы и даже синие дымки выхлопов поднимаются до одной высоты. С воздуха земля вообще пригляднее, чем со своего уровня. Сразу видишь общий замысел, большой, всеохватывающий порядок. «Тот, кто первым понял, что есть в свете Бог, тоже, наверно, на чем-то летал», - мельком думает Сашка. Сейчас ему не трепа. Свои вертолеты он сажает на ползущую внизу гусеницу тремя крестами: два – по оси колонны, два на разных уровнях барражируют фланги, Сашкины «вертушки», как картофелины на столе Василия Чапаева. Он, выше всех, идет замыкающим, нужно следить и менять высоту машин, принимать сигналы снизу и предугадывать, что ждет впереди.

А впереди?.... Слева – по долине разложено несколько кишлаков, их проклятущая «зеленка», поди знай, что там!

Справа, вроде ….. вроде, ничего. Холмы и каменистая, голая земля… До гор, что уже начали встряхиваться в колыхающемся от зноя воздухе еще, слава Богу, далеко…

Все, как всегда. Спокойно. Стоит на привычных местах, кажется, живет обыденной жизнью… Ну да, прикурить не успеешь, как от этой обыденности не останется ни черта! Загрохочут взрывы, встанет дыбом земля, загавкают пулеметы. Там, где сейчас мирно покачивает своими купами «зеленка», взметнутся в небо острые клыки пламени…

- По среднему кишлачку…. Предупредительно, - приказывает Сашка второму «кресту» и следит исполнение. Так. Есть. Меж глинобитными коробочками домов, вздымая пыль, оформились коричневые грибки взрывов. Но – ни мятущихся людей, ни вспышек ответных выстрелов….

Проехали!

Таких проездов да побольше.

В середине дня, когда подохранная колонна стала на обед, Сашка перемежал дело с безделицей: в две смены экипажи его сходили на заправку и за боеприпасом.

Достаточно тихо все складывалось…

Между тем, мреть начал воздух, словно подмешали к нему, прокаленному, мельчайшую металлическую пыль. Вечер на носу, и горы ближе. Самое крутое время.

Лицо у Сашки совсем свело, натрудил его вдосталь, все всматриваясь и всматриваясь… Вон, на отрогах скал, они там еще мешаются с небом…то ли чудится, то ли и впрямь неладно? Будто мелькнула россыпь искр…

«Хоре! Хоре! Гадать не будем». Сашка глянул на приборный щиток. Да, досягаемость есть.

«По ближней вершине. Раз! Два! Три!».

Ракеты ушли привычным треугольником и вершину на глазах, как бритвой сбрило. Осязаемо до округлости возникло мгновение полной, безмятежной тишины. Такая, вероятно, была перед самым возникновением жизни на Земле, и сморщился Сашка, потому что все это он уже знал и этого не хотел. Впереди мотоколонны и по бокам затрещали выстрелы, заухали взрывы, в сполохах шального огня забегали вооруженные фигурки душманов. Только что, помнится, ни души не было нигде. Сашка, угнездившись поудобнее в своем кресле, закрыл глаза. Бой это то, к чему воин всегда готов, там все ясно, а глазам, хоть маленько, надо отдых дать, работы впереди, ой, работы.

Вдруг что-то проскрежетало по полу под ногами, и вся кабина часто завибрировала. Сашка открыл глаза. Весь вертолет точно обернули снаружи горящей праздничной бумагой…

«Горим!»

- Все с борта долой! – гаркнул он оператору и борттехнику. Освободившись от ремней, те ушли по аварийному сбросу.

«Два!» - Сашка дождался, когда раскроются их парашюты и прыгнул сам. Знакомый треск над головой, толчок – и купол раскрылся. Стороной пронесло их неожиданно большой в наступающей темноте вертолет. Винт уже не работал. Машина грянула об земь где-то около шоссе, огонь взъярился с новой силой, и Сашка отчетливо увидел, что оператора с борттехником несет куда-то в горы, а его норовит угораздить в район ущелья, на тот же отрезок дороги, где билась попавшая в засаду мотоколонна. Дал бы Бог.

Остов вертолета внизу погас, стало совсем темно, Сашка инстинктивно поджал ноги… Земля пришла неожиданным тупым ударом. Не противясь волокущей силе опадающего рядом купола, он мягко завалился на спину, мгновенно сбросил с себя лямки подвесной системы и прежде всего провел руками по груди, поясу, карманам. Все на месте. На груди – автомат, с которым никогда не расставался, на поясе – фляжка с водой, еще «ТТ», помещенный так, что не в раз и заметишь, в карманах – рожки с патронами, нож…. Короче, есть с чем в гости идти. Руки – ноги целы, стало быть, подарки, коли случится, он сумеет вручить…

Тая огонек, Сашка закурил, присел перевести дух. Где-то по левую руку погромыхивало, как бы отдаленная, в низине, пальба, оттуда же бликовали иногда смазанные расстоянием огоньки… Наверняка, это тот самый бой, из которого его изъяли, кроме того, это – единственный ориентир. Больше править не на что. А там, где стреляют всегда есть наши. Если сейчас, как полагается, обозначить свое местоположение оранжевой ракетой, скорее всего на сигнал навесным огнем отзовутся душманы.

«Нет, рисковать надо погодить, двину-ка я на звуки отдаленного боя».

«Часа через три-четыре, глядишь, буду у своих», - прикидывал Сашка уже на ходу. Ему казалось, что он идет точно на дорогу, и предчувствие его не обмануло. Скоро подошвами он почувствовал бетонку.

«Третий раз меня сбивают, - припоминал в подробностях, чтобы занять мысли Сашка размеренно держась выбранного направления. – Говорят, Бог троицу любит…. Ну что ж, посмотрим!».

В кромешной тьме, по совершенно незнакомой местности он шел, зная, что не заблудится, не выдохнется до изнеможения, не будет убит или взят в плен, а дойдя до цели, сумеет верно определится в кажущейся суматохе боя, еже он к тому времени не кончится, и найти у наших свое место.

Отличная армейская выучка счастливо сочеталась у Сашки Гримма с неизбывным родовым началом. Далекие предки его, нелегко искавшие по жизни своего удела, соединили в жилах для него две близкие по духу крови – германскую и великорусскую. Это двуединое начало было сильно обостренным чувством поиска. Когда его немецкие родоначальники искали на Руси крова и хлеба, породнившиеся с ними русские, искали новых способов устойчивой жизни. И они, каждый по-своему, нашли. Им помогли уверенность и высочайшей пробы доверчивость, которая ничего общего не имеет с ротозейством. Эти стародавние, выверенные веками чувства и вели сейчас Сашку, шедшего едва ли не ощупью. Ни от земли, по которой сторожко ступали его ноги, ни от навалившейся со всех сторон ночи, ни, тем более, от повисшего над головой, усеянного гневными звездами, небе он не отчуждался. Он доверял им всей душой, но без опрометчивости.

Там впереди, куда он стремился, бой, по-видимому, иссякал. Чем ближе подходил Сашка к предполагаемому месту схватки, тем реже звучали выстрелы, а долгие вспышки пламени исчезли совсем.

Впрочем, в них как в наблюдаемых и слышимых объектах уже не было особой нужды. Место остановки мотоколонны Сашка внутренне уже определил для себя крепко – накрепко, словно протянул туда невидимую ниточку, знал приблизительно даже сколько километров осталось идти.

А между тем, трепетно и робко посвежело в настоянном дневной жарой воздухе, небо на Востоке приоткрылось узенькой, как бритва, полоской беззащитного розового цвета. Рассвет наступал на Сашку сверху. Испод неба уже слегка светился, земля же по-прежнему лежала во мраке.

Движение лишнее, чужое всему, что могло бы быть округ, вдруг уловил своим нацеленным на это ухом Сашка. Застыл на месте и услышал стон. Оказавшееся на его пути существо в бреду почуяло приближение и уже ничего не боясь дало знак: погибаю! С таким стоном уходят в госпиталях обреченные; Сашка сам слышал.

Опустившись на колени он полоснул перед собой крохотным, как карандаш, фонариком. Игла желтого света очертила перед ним неясную массу, покрытой мехом, плоти. Мех - цвета песка. Не человек! Было когда-то, в оставленном кишлаке и тоже на ночь глядя, Сашка наткнулся на раненного верблюда. Беспомощный зверь умирал тяжело, медленно и по глазам было видно, что мучительно осознавал свой конец. Рука не поднялась тогда у Сашки пристрелить его… Еще раз и подольше Сашка посветил туда, где должна была находиться морда. Ну да, собака. Очевидно, минно-розыскной службы. Наравне с солдатами они каждый день ищут себе смерть…. А сколько спасают?! Не зря он был сыном и внуком врачей. Быстрыми бережными пальцами Сашка обежал отяжелевшее тело. Хребет, слава Богу, цел. Брюхо – тоже, хотя все посечено осколками, шерсть слиплась от крови, нос сух и горяч… Вот лапы?... Задние - на месте. А передние?... Одна перебита по колено и висит на кожице…. Не задумываясь Сашка отсек обрубок ножом. И сразу же, жестко надавив под ушами, разомкнул псу челюсти и тоненькой струйкой влил в горло полфляжки воды. Тот давясь и фыркая проглотил все! Будет! Будет жить, Собака!...

….. Совсем рассвело уже, и малое солнце в небе принялось жечь так, словно и не уходило никуда с горизонта, а отбившая нападение душманов мотоколонна уже готова была продолжать директивный путь, когда в ее расположение явился на своих двоих командир воздушного конвоя Александр Бернгардович Гримм. Он шел, как пьяный, его заносило вбок, назад и заставляло топтаться на месте. Лицо его совсем не было видно, будто ровно занявший круг огня, лежала на плечах его большая овчарка, передняя обрубленная лапа ее была перетянута окровавленным платком. На руки набежавшим солдатам передал Сашка пса и прежде напоил его из протянутой фляги, а потом сам выпил две кряду.

- Видишь, Димыч, - сказал он одному из своих летчиков. – Недаром меня вчера «духи» сбили. Я по пути себе ординарца нашел. Теперь буду служить, как в добрые времена все офицеры служили!

Так оно и получилось. Выходив, Сашка научил пса отзываться на имя «Афган». Больше они не разлучались. Сашка иногда даже поднимал зверя с собой в небо, но только не на боевые вылеты.

 

4

 

Незадолго до возвращения в Союз Сашке Гриму едва не рассыпали звезду, то бишь чуть не обратили из майора в капитана. Причем, произошедшего ему не простили, его, скрепя сердце, замяли, побрезговав долгими канцелярскими интригами, которых требовала месть, а у Гримма истекал срок командировки в Афганистан, необходимо было явиться для дальнейшего прохождения службы в Сибирь.

Отличился Сашка на пресс-конференции, куда занесла его нелегкая по недоразумению, искал столовку, а угодил в клуб, на войне солдату всякое место внове. А в клубе Сашке сразу понравилось: работало несколько вентиляторов, пускала медленные, желанные пузырьки на каждом столике минералка. На него шикнули и скорехонько усадили.

Он огляделся.

Присутствовавшие сидели в разбивку. Журналисты, как позже понял Сашка, чинно громоздились на специальном помосте; столь же пристойно восседали за своими столиками офицеры. И боевые и те, что «не пришей кобыле хвост».

Начали.

Вопрос, как полагается….

Ответ, как полагается…

Ни слова человеческого!

«Как в протестансской церкви», - подумал Сашка, хотя никогда там не был. У всех волевые, каменные морды, а вопросики-то слепенькие, как новорожденные котята. Сашка и ткнулся в подвернувшуюся паузу:

- Товарищи журналисты, как часто должны меняться повязки на ранах? Никто ничего не понял. Снулый, как из-под воды вынутый, полковник из политуправления сороковой армии, отвечавший за проведение встречи журналистов столичных газет с солдатами и офицерами ограниченного контингента Советских войск в Афганистане, распустил губищи:

- Что вы хотите сказать по существу, майор?

Тот в рост вытянулся над столом, похожая на стручок горького перцу, журналисточка, бабы в таких делах смелее самых обстрелянных, ответила:

- Через день, товарищ майор.

«Ну ясно, видимо, у себя на филфаке ее курсы медсестер заставили окончить».

- Повязка, которой вы закрыли наш ежедневный подвиг уже давно промокла от крови и гноя. Благодаря вам, труженикам печатной буквы, русский народ не понимает, что сегодня мы умираем в Афганистане для того, чтобы завтра русских не убивали в их собственных домах в Союзе! Кто мешает вам говорить правду? Правду почему не говорите? – Сашка спрашивал спокойно и почти не повышая голоса; сидел, минералку пил из горлышка. В редкость она была воину на здешней войне.

Совсем дышать нечем стало в наступившей тишине. Голоса, да, звучали, но из чьих уст, убей, не разберешь…

- Вы!...

- Я!..

- Кто ответственный за состав?..

- Товарищи, есть же регламент, наконец…

- Ну нет, это не для протокола!

«Политический» полковник, заглянув в предоставленную бумажонку, очухался первым:

- Майор ВВС СССР Александр Бернгардович Гримм, кто уполномочил ваше пребывание здесь? Ваши документы на право присутствия на пресс-конференции!

- Обождите, пожалуйста, - опять проросла со своего места давешняя журналисточка – стручок. – Я отвечу товарищу военному. Олеся Нежура, корреспондент газеты «Знамя Юности», Минск. – Представилась она, обводя собравшихся слепыми, без блеску глазами. – Вы. Так называемый, ограниченный контингент, пришли сюда по приказу, незваными. Вы разве не видите, что сражаетесь со всем афганским народом, а не с отдельными отрядами наемников? Об каких ежедневных подвигах вы говорите? – От волнения ее сбивало на белорусскую мову, но это лишь усиливало направленность ее обдуманной злобы. – Прикрываясь интересами державы, красивыми словами об интернациональной дружбе, вы убиваете женщин, стариков и дзятей! Поглядите, у вас руки в невинной крови.. Когда-нибудь вас и ваших начальников из Москвы будут судить международным судом, как уже судили в Нюрнберге фашистов. Скажите спасибо, что газеты пока молчат о вас, когда они заговорят, вас будут называть убийцами! Вы – жалкие, одураченные исполнители, а не …

- Коллега, - на журналистком помосте мощно взбугрилась гора несвежего диковатого мяса в пропотевшей насквозь рубахе. На сей раз это был уже руководитель группы журналистов, влиятельный московский прохвост Юрунчик Любимов, крупнейший современный специалист по Достоевскому и бабник, прославленный перманентной трезвостью и абсолютной неспособностью отдавать долги; ходили упорные слухи, что он - внебрачный сын не то Хрущева, не то Бориса Пастернака; словом, нетрадиционным лидером был этот очень жирный парень.

Зал сидел, как пришибленный, только утробно булькала дефицитная минералка.

- Уважаемая Олеся Микитивна, - пронзительно и тонко верещал Юрунчик. - Убедительно прошу вас не выплескивать ребенка вместе с потоками наших профессиональных дрязг…

- Я бы сказал, не выносите сор из избы, - невозмутимо поправил стилиста Сашка, любивший прямоту русской речи.

Неформальному Юрунчику шеи было не повернуть. На перечущие слова развернулся всем туловом купно со стулом, покатилась, разбиваясь об пол, посуда под ноги.

- Ты – трусливая жопа с ручкой, а не майор, - наставительно произнес он и хрустко еще переступил на осколках стекла.

Косо метнулась у Сашки правая бровь, и глаз тотчас промерил всю последовательность броска, а затем – удара, но ему словно молнией посветили на этот час, и, вызванный на мгновенный ближний бой, он все понял, глянул на предстоящую схватку как бы с высоты наработанных полетчасов.Да этого-то и хочет его столь неповоротливый и неуклюжий с виду враг, для этого он уже и набил кучу посуды на пол; ему нужно превратить политический скандал в грязную бытовую драку, а там – скорый военный суд и в Союз Сашку Гримма – под конвоем, по этапу…

«Ну ясно». Играя выправкой, Сашка встал.

- Разрешите обратиться, товарищ полковник, - отнесся он к политическому управленцу. – Я прошу отпустить меня с проводимого мероприятия. Я только что вернулся с боевого задания и перепутал пресс-конференцию с репетицией драмкружка, где я играю роль циничного американского вояки-наемника. Пьеса для армейской самодеятельности, сочинение – Юрия Любимова «Их везде ждут мины», - не выдумал, а приспосабливал действительное к желаемому Сашка Гримм. Он играл в любой самодеятельности, всегда, а «Очи черныя» под гитару мог так отзвенеть, что потом ночи для разгула не хватит. – Пьеса утверждена для исполнения политуправлением сороковой армии, - отчеканил он и печатая шаг подошел к полковнику. Ему на стол, под вылупленные глаза десять машинописных листов бумаги, которые даже издали густо пестрели треугольными и круглыми печатями. Это были обязательные для каждого летчика штабные ориентировки. До конца решил сейчас играть Сашка. Жирная скотина из столицы не может его ни унизить, ни победить.

Наглая нахрапистость Сашкино вранья, конечно, была понята полковником правильно, и он было потянул все бумаги на себя, но служба его многолетняя, тонкая да политическая, заставила отыграть ход ровно наоборот; он толкнул поданное Сашке обратно.

- Ваше поведение, товарищ майор, возмутительно! – «На кой, на кой ляд сейчас политуправлению лишние хлопоты и неприятности; вот с журналисточкой, понятно, разберемся на всю катушку, а этот… этот майор Гримм… Да и Бог с тобой, золотая рыбка!» - Я доложу о произошедшем вашему непосредственному командованию, а сейчас – идите, - более значительно, чем предполагал, потому как газом подпирала к горлу проклятая минералка, молвил полковник и отворотился в сторону, чтобы отдуться.

- Минуточку, майор, - старым московским барином возвестил тут со своего места Юрунчик. – На наших глазах происходит очевидное недоразумение. Я и есть Юрий Любимов. И я ответственно заявляю, что никаких пьес никогда не писал. Я – литературовед – международник, специалист по позднему Достоевскому!

«Ох не надо бы, ох не надо! Перестали вас учить в школах элементарной логике, вот и приходится давать открытые уроки неспециалистам». – Сашка уже уложил в дипломат бумаги только что предъявленные им как текст пьесы.

- А с чего вы взяли, любезный, что вас кто-то заподозрил в сочинении пьес для армейской самодеятельности, - открыто улыбнулся он Юрунчику. – Словно вы – единственный Юрий Любимов в Союзе. Не логично, товарищ литературовед.

- Отчество, - уже совершенно искренне завопил Юрунчик. – Отчество у меня – Борисович!

- Там никакого отчества нет, - сказал Сашка и щелкнув каблуками вышел.

 

5

 

О том, что придет оно, время возвращения на Родину, Сашка Гримм сознательно забыл, и оно пришло нежданно и оказалось до обидного коротеньким, каким-то куцым. Только – только вещи собрать.

Привычно-ветхое от регулярных прожарок на вошебойке белье собрал Сашка в лохматый узел – отнес дежурному. Когда, легкий, вернулся в убогую подвальную комнатушку, последнее свое казенное убежище на афганской земле, Афган, насупленный и угрюмый, сидел в углу. Обнажая клыки, дрожали его опушенные поседелым волосом губы, и глухо страдало рычание, переполнявшее глотку. Беспомощный обрубок передней лапы он упер в ребро высокого плинтуса, и Сашка обжигающе понял, что пес приготовился к последнему бою. Старательно выученный людьми воевать и брошенный ими за это умение на мины, он уже не умел верить в благополучную череду развивающихся событий. Зверь решил, что его бросают здесь и дальше не хотел жить… Едва не выдавливая глаз, слезы застили взор. Сашка опустился перед Афганом на колени.

- Да что же ты у меня такой глупый, - срывающимся голосом только и смог он сказать.

Дрожащими вонами взялась шерсть у пса на шее, он зарычал громче и отвернулся, беззащитной он подставлял своему хозяину яремную жилу.

«Убей, - словно говорил он в рычании своем. – Я больше не хочу жить без тебя!».

- Да мы же поедем с тобой, Афган, домой… На русскую землю, которая не будет взрываться под нашими ногами. Понимаешь? Ты и я….Ты и я….

- Как любящей, но недоверчивой женщине, несколько раз прошептал Сашка в самое ухо псу. Наконец, Афган, коротко лизнул его в овлажневшую щеку и почуяв горечь слезы, перевалился к изголовью Сашкиной раскладушки, лег, вроде успокоенный, вытянул голову на лапы, закрыл глаза… В Кабуле на таможенный досмотр Сашка явился в новенькой парадной форме, сияющий и строгий. Расчесанный Афган довольно пофыркивал у левой ноги и иногда приваливался к хозяину всем телом, чтобы отдохнуть. В правой руке Сашки – серебристого цвета атташе-кейс из неведомого легкого и прочного металла, тысячу двести чеков отдал он за него, понравился, чем-то похож на самолет.

Вошли, осмотрелись, заняли очередь. Барахла вокруг видимо-невидимо, на кривой кобыле за день не объедешь. Народу тоже немерено. Однако таможенники, видать, уже набили руку, быстро управлялись. Сашка только два раза и вышел покурить, а уже подошла очередь.

- Так, - шустрил под надзором старшего «шмуточника» младший. – Документы на собаку, пожалуйста? Ошейник. Ошейник снимите. Ага… Наизнанку выверните. – Поковырял толстую кожу ногтем, не поленился проткнуть шилом: - Все! Теперь личные вещи.

Сашка видел, что у таможенника на его щегольский кейс глазенки так и замаслились. Не торопясь отомкнул хитрые цифровые замки. Отбросил крышку. В разгороженных специальными держателями внутренностях чемоданчика: алюминиевая миска - Афгана в дороге поить-кормить, бритвенные принадлежности, форма-камуфляж, багровый томик стихов поэта Владимира Луговского - все!

Таможенник пошел погаными пятнами, ручонки бессмысленно задергались, будто перекусил ему кто становой хребет.

- Ты, значит, даже без подарков?...

- Я подарки своим в России куплю, - небрезгливо и дружелюбно ответил Сашка. – С афганской земли мне ничего не надо. Тем паче родным в подарок.

В самолете до самого Ташкента Сашка Гримм сидел молча, перебирал мех у Афгана на загривке, а когда сосед предложил ему махнуть пару капель на разгон души, показал пальцами, как показывают контуженные, от него и отстали.

В Ташкенте, в аэропорту был тот же Афганистан: жара, пыль, солдаты, офицеры, рюкзаки. Сентябрь на исходе, а народ в маечках шатается. Дождика бы…

Когда в воинских кассах начал оформлять проездные документы, выяснилось, что «политический» полковник с той злосчастной пресс-конференции сдержал слово, все-таки подгадил. Не имел Сашка Гримм права лететь из Ташкента прямо в положенный ему отпуск к родителям в Шадринск, должен был прежде явиться к месту прохождения дальнейшей службы… А это – сердцевина Сибири, не Урал…

Что ж, следовало ожидать, но, вместе, ему как бы и повезло. Его с Афганом мгновенно примкнули к уже сложившейся группе в двадцать человек, летевшей туда, куда было назначено и Сашке. Не нужно мыкаться одиночкой, просить и ждать. Он и оглянуться не успел, как старший объявил посадку.

«Так ведь через каких-нибудь два часа и Родина», - безразлично вроде подумал Сашка, чувствуя, как все чаще, все тяжелее припадает к его ногам уставший Афган, и вдруг радость, которой так боялся, которую всю дорогу зажимал в кулаке, прорвалась, затопила все существо его, объяла и словно бы подняла, он будто плыл в этом спокойном и безбрежном имени – Россия.

- Домой, Афганушка, к дождям едем!

Чтобы Афгану было удобнее, он в самолете сел в кресло у прохода. И сразу понял – не терпится. Самолет долго гонял по взлетным дорожкам, наверняка хватило бы кругом объехать весь Ташкент, наконец, косо роняя с крыльев сожженные солнцем кусты, поднялся. Сашка закрыл глаза. Сердце, сердце летело впереди самолета. Бог с ним в какой город, важно, что домой.

- Какая хорошая собака… какая красивая и умная, - баском успокоения и понимания произнес кто-то рядом.

Сашка глянул.

Склонившись к Афгану стоял в проходе мужичок лет под пятьдесят, невелик росточком, простенько одетый, таких на Руси – тьма. Волосы седоваты, лицо натруженное заботами да глаза, хлебнувшие за жизнь горького и соленого вдосталь….

- Вы смотрите, не очень, - предупредил Сашка. – Ему руку отхватить – скорее, чем подумать. Зажмуриться не успеете!

- Нет, меня они, собаки, уважают, - беззащитно поднял на него глаза мужичок. – Правильных они никогда не кусают, - и свою рабочую с грубыми ребристыми ногтями руку положил Афгану меж ушей. Тот поморщился, но не более. Сашка удивленно воззрился на незнакомца. Умение Афгана разбираться в людях он уже успел оценить.

Мужичок легко его понял:

- Голос надобно иметь особого складу… Мы с Василием Андреевичем, сын мой, - необычным образом представился мужичок, - двоих таких из мальков в красавцы вывели и на уголовную службу сдали. – Он присел перед Афганом на корточки и поглаживая пса, словно ему одному и рассказывал: - Третий, последний, у нас особливо хорошо поспел: и след берет и что спрячешь сейчас тебе находит, а уж умный… Вот с ним парень мой и пошел служить в Афганистан. Оно верно. Вдвоем с земляком, я мыслю, все легче будет … А чего это у собаки с лапой?

- Не торчите в проходе, гражданин неизвестный, - побрезговала тут мужичком толкавшая перед собой тележку с лимонадом стюардесса. – Собак понаставили… Проходите!

- Старлей, - отнесся Сашка к сидевшему обок служивому. – Не в службу, а в дружбу… Я тут в хвостовом салоне пару свободных мест видел… Не пересядете? Знакомого старого встретил…

Мог не подчиниться. Что ему майор Гримм? Подчинился.

Церемонно сунулся Сашка помещать на освободившееся место нового знакомца. Кто он, черт возьми? Мужичонка – собачник? Или, нет, именем Андрей, отец воина Василия! Но тот обе руки поднял ладонями вверх:

- Какой скорый! Погодь, за скарбом схожу.

Скарбом называл он побитый фибровый чемоданчик и розовую веревочную авоську, перевязанную большим узлом с газетным кульком и бутылкой. Умостившись мгновенно выставил на откидной столик водку и закусь. Оковалок белоснежного сала с прорезью – домашнего! Огурцы, подмятые в дороге, с веточками укропа – домашние! Хлеб – русский, ржаной, черняшка! Защекотало в ноздрях, Сашка сглотнул слюну. Пахло все! Едой пахло, а не хлоркой, как в Афгане, будь он неладен.

Первый добрый ломоть сала Андрей передал Сашке.

- Ты угости собачку-то. А чего у него с ногой, в самом деле?

И сразу перестало щекотать в ноздрях. Исчез запах.

А лапу, милый, оставила моя собака там, куда твой сын служить пошел. В Афганистане.

 

6

 

Прямой, как стрела путь на Север держал самолет, несший на борту и Сашку Гримма, и Афгана – калеку, и нового их приятеля – Андрея. Властно и медленно шел самолет по-над облаками, которые, клубясь, стелились куда ниже. Простым казалось все и доступным. Но, невзирая и подлая, в дела звериные и человеческие уже мешалась Судьба.

Как славно за выпивкой и разговорами сиделось Сашке с Андреем!

Афган отказался от второго куска сала и внимательно всматривался своими на меду настоенными глазами то в одного, то в другого. Вдруг шерсть у него на загривке встала дыбом, и он уставился в пустоту прохода.

- Чует чегой-то, - обеспокоился Андрей – Гляди!

- Он контужен был, - успокоил его Сашка.

Дрогнули от обиды седые губы пса. Он же явственно видел незримое для других. Как дешевая вокзальная блядь, с фонарем под глазом, в нечистом тряпье кривлялась под световым табло туалета та, чье имя у людей – Судьба. Жаждущие бессмысленной крови узкие губенки ее скалились в бесстыдной ухмылке. Она знала: город, в который словно в дом свой родной летели эти два человека и собака уже давно отдан в руки Рыле, самому передовому вождю сибирской номенклатуры. И он терзал его восемнадцатью пальцами. Вцепился еще и ногами, а на руках у бедного с детства не хватало двух.

Скалилась Судьба и дергала залапанным подолом. – Видела встречу этих троих с Самим, с Хозяином. Грязная ее плоть зудела от предвкушения…

Сашку, между тем, Андрей уговорил по прилету ехать жить к себе.

- Я же совсем один остался, - не жаловался, впрочем, он. – Жена, посчитай сам, десять годов, как померла. Сын теперь на службе пристроенный. Даже собаку увез… А дом…. Он пустым стоять не должен! У правильных так не бывает… Скажи, собака!

Чего тут думать? Сашка согласился.

 

7

 

Когда самолет приземлился, по трапу Сашка Гримм спускался так, словно вся толпа, валившая следом придана ему в свиту.

Валившегося с ног от усталости Афгана вел Андрей, и Афган явно этому не противился.

Сибирский город, принявший их на свою грудь прежде, не обинуясь, назвали бы «городом Н». Ныне зачем это? Всякий и так знает, что такое город. В центре – Обком, перед ним – памятник Ленину, указывающему монументальной кепкой вдаль, а остальное – как везде. Площади, проспекты, заводы, театры, магазины, стадионы. Была, правда, одна местная особенность – Зареченский район, бывший лачужный и бродяжий Шанхай. Теперь – в тенистых улицах стояли веселые ухоженные дома из несокрушимого таежного леса – благодать! Именно здесь и жил Андрей в немалом собственном доме.

Сашке очень понравилось. Будто воротился не только домой с чужбины, но и в детство. Так и чудилось, вон на той лавочке – пиджак нараспашку – не отец ли? А за тем окном, сквозь занавески озабоченная девичья тень – не Варенька ли? Словно уже приехал в Шадринск к родителям.

Андрей, все просивший называть его Андрюхой – «привык уже» - без всякой рисовки распахнул перед ним дверь в комнату на два окна, зажег свет. Сашка ахнул. По стенам – обои в розовый цветочек, некрашеный, скобленый пол, герань на подоконниках… Сашка даже не помнил поблагодарил ли хозяина. Быстрее, чем по команде скинул обмундирование, взлез на высоченную кровать с горой подушек и уснул. Уснул, как, наверное, тысячу лет не спал.

Поутру, лишь механически побрившись да хватив водицы из ведра на кухне, Сашка отправился в штаб летного подразделения, куда был прикомандирован.

На этот неяркий ранний час сыскался там только чей-то заместитель, капитан.

- Должны ведь были явиться еще вчера, - заметил он, просмотрев поданные бумаги.

- Самолет задержали прибытием. Прибыли после ноля часов. Пережидал на лавочке, на вокзале.

Сколько мог скептически осмотрел капитан его, отглаженного и выбритого.

- На лавочке?... На вокзале?...

- Лавочки тоже бывают разные, товарищ капитан, - не сморгнул Сашка. – Мне досталась та, что поудобнее.

Слово за слово, разговорились об Афганистане. Капитан хотел знать все!

- Все не может знать и сам Господь Бог.

- Но все-таки, как по- вашему, что это? Политическая ошибка? Слабоумие престарелых вождей? Или ….. может, предательство?

«Что тут с ними со всеми произошло? – не понял Сашка. – С резьбы съехали?» Он знал, понятно, о том, что генсеком недавно стал Горбачев, слышал и похожее на пароль словцо «перестройка», но на войне обо всем таком не раздумаешься.

- Это – обыкновенная геополитическая стратегия, капитан, - собранно ответил он. – Иметь на своей границе раздираемую бандами страну мы не можем. Рано или поздно грязь из кипящего котла хлынет к нам. Разумнее погасить под этим котлом огонь, а уж законно это или нет – дело десятое. С точки зрения американцев, конечно, незаконно.

- Вы серьезно?

- А вы полагаете, что здесь представляется случай от души пошутить?

Капитан и впрямь хихикнул.

- Да нет.

Осторожно поглядывая на Сашку, он предложил ему совместное чаепитие.

Вот это с удовольствием.

За чаем Сашка мягко сообщил ему, что по каким-то канцелярским недоразумениям не может сразу после Афгана съездить к родителям в Шадринск, задержали почему-то отпуск. Так же искоса поглядывая, капитан сказал, нет проблем, через пару дней будет предоставлен, а за это время решится и вопрос с жильем.

- Жилье я нашел.

- Тем более, - обрадовался капитан. – А сейчас, майор, вы можете идти по своим делам. Сегодняшний график начальства не предусматривает.

Раздумчиво хмыкая Сашка вернулся домой. Андрюха был на работе. Афган, привыкший к его неожиданным уходам во всякое время суток, утром лишь слабо постучал хвостом об пол, сейчас он обрадовался бурно, безудержно. Все, все он понимал, уже доподлинно знал, что земля, на которой они очутились – родная, не заминированная. Он же самый, что ни есть русский, этот израненный, без лапы пес песочного окраса. Сашка нагнулся его погладить и увидел – глаза-то в тоске. Ах ты зверь мой… Он сел перед ним на пол, и они наговорились, кажется, обо всем. Об одном не смог сказать ему Афган, о той площадной девке, которая плясала близ туалета в самолете. О Судьбе.

И Сашка спокойно переоделся в гражданское, что всю его афганскую войну мирно пролежало на армейском складе в Ташкенте, и случись что могло достаться невесть кому. Заглянул в волнистое, во весь рост зеркало. Оттуда ему уверенно улыбался бронзовозагорелый красавец в синем однобортном костюме. Сорочка. Галстук. «Все будет на высоте, - сказал он Сашке. – Ты ведь знаешь». «Знаю, - ответил Сашка,» оставил Андрюхе коротенькую записку и пошел со двора.

Влекло куда-нибудь в центр, где люди в штатском, женщины, деревья, дома, русские ничего не выпрашивающие дети.. Доехал. Вышел на остановке – 2площадь Ленина . День окружал, каких давно не видывал, а время года было вообще непонятно. По календарю – конец сентября. Он в костюме – нормально, но вчера было теплее, и солнце, сегодня пасмурно … Прошел пару кварталов. Дома, дома, там-сям тронутая желтизной листва. Свернул за угол, глянул на табличку – «переулок Ильича». Переулок оборвался не успев начаться. Вышел на неширокую приглядную улицу, называется – «Марии Ульяновой». Усмехнулся: а есть, есть выбор! И вдруг наглядно, точно фотографию поднесли, вспомнилась тоска в глазах у Афгана… Собственными глазами ощутил ее, она как теснила их…

Бесцельно, кружа все близ площади Ленина, проходил несколько часов. Иногда присаживался покурить где-нибудь во дворе. Стало смеркаться, и робкий дождик пустился покалывать лицо. Жаль, забыл, какие звезды стоят над Россией… Прямо через дорогу зажглась рваная надпись: ресторан. Зашел. Зал как зал. Народу – кот наплакал. Сел. И никем не замечаемый, сидел долго, до того долго, что стало зябко и неуютно, как если бы остался под дождем. Как дар Судьбы, все-таки появился официант.

- Бутылку коньяку и шоколадку, - сказал офицер Александр Гримм.

- Товарищ, - раззявился официант. – Так не положено. Берите с мясом. Иначе спиртное не отпускаем.

- С мясом так с мясом, - ответил Сашка. У него были свои представления о природе вещей, для крыса - не зверь, официант – не человек. Он посмотрел на услужающего, как синее сверло вогнал тому между глаз:

- Тогда быстро!

- Я же еще и виноватый…

Тем часом народу в зале незаметно прибыло. Зазвучал нервический женский смех, звякали приборы. Добавили свету, и стало видно, что в зале на возвышении сонно копошится оркестр. С первыми его хриплыми звуками по краю помоста запрыгало нечто человекообразное, уже чем-то знакомое. Что же? Но покамест не мог Сашка сосредоточиться – отвык. Его отвлекла невдали приметная пара: остроморденький дохлый сопляк и броская белокурая дива, гордо поводившая низко открытыми грудями. Сопляк горячо теснил спутницу куда-то вглубь, дива же, намерено, манерно упираясь, сносила его чуть ли не прямо на Сашкин столик. С радушнейшей из всех своих улыбок он привстал:

- Милости прошу!

А ему уже и принесли: и коньяк, и шоколад, и что-то бурое, должно быть, «мясо».

- Видишь, здесь уже принят заказ, придется долго ждать, - упирался сопляк.

- А нам не к спеху, - явно рассчитывая на Сашку произнесла дива и плотно уселась аккурат напротив. Сопляку пришлось подчиниться.

За спиной безнадежно грянул оркестр, и зателепался между его звуками бесполый, словно вывернутый наизнанку голос. – Песня.

Сашка налил всем коньяку.

- Весьма признателен, - молвил он, - что не оставили в одиночестве. Предлагаю старомодный и надежный тост за знакомство.

- Ах как это ностальгично и к месту, - щебетнула дива, а сопляк хмуро опрокинув рюмку снялся с места и заюлил в сторону кухни.

- Он всех здесь знает, - доверительно продолжала дива. – Сейчас нам мгновенно накроют стол.

- Шоколад, - протяженно посмотрел на нее Сашка. Что его еще до сих пор от души удивляло, так это – женщины… Только и слышишь от них – любовь, любовь…. А коснись до дела – есть одна вечная несыть, бездонный травяной мешок, неотступная жажда грести под себя и в себя. Хороша любовь! .. Вот и сейчас, он же отлично видел, как под его тяжелым взглядом разом вспухли у дивы веки, загадочно сощурив глаза, как завлажнели их края, как в этой влаге поплыли зрачки…

- Шоколад возьмите, - словно знакомы они были тысячу лет предлагал Сашка и улыбался, потому что женщину заводило по стулу сразу от двух желаний: ей нужен был он, но не упускать же и шоколад…

…. В оазис Джалал-абада,

Свалившись набок «Тюльпан» наш падал, - тем же пустым голосом, но уже в другом ритме застонало у них за спиной, и Сашка обернулся. Ах вон оно что! Как же он раньше не заметил? Прыгавшее на сцене существо было с обритой наголо головою и в обильной смоляной бороде. Чистый душман! Наперсный, священнический крест на черном нейлоновом шнурке, как у вора, елозил по брюху, а красное поле рубахи на манер орнамента было испещрено столбиками синих закорючек. Столбики не были декоративной бессмыслицей. Это была надпись. Сашка знал. На пушту она звучала: «Салам абат интеклаль -и- Афханистан!» по- русски сказать - «Да здравствует независимый Афганистан!» Под эти крики он едва не попал в плен…

Снизу вверх, как в пустыне от жары, дернуло перед ним воздух.

- Простите, на одну минуточку, - сказал он белокурой. – Музыку хочу для вас заказать.

Неторопливо тронулся. По пути глаз уже ловил всякое стороннее движение… Нет, ничего. Он остановился прямо напротив солиста, по-прежнему кричавшего о «Тюльпане». Глаза пришлись как раз в уровень крупного серебристого креста. Левой рукой Сашка взял крест, начал наматывать шнурок на кулак, и бритая голова певца скользнула мимо его глаз вниз. Ему пришлось опустить левую руку. На колени обвалился певец, страшно захрипел, и его бесстыжие глаза блестящие, как два каштана, полезли вон из орбит…

- Я приглашаю вас на рюмку коньяку, - в эти обезумевшие каштаны произнес Сашка и поволок добычу за собой.

Гляди, гляди, это же бард из столицы!... Сам Мешковец с кем-то идет! Ура! – Загомонили под водку за несколькими столиками в центре зала, где был притушен свет и было трудно разобрать, что происходит. Похоже, народ весьма мирно и обыденно воспринял случившееся. В проходе, однако, вынесло на Сашку любителя в плащике. Он держал на изготовку нечто вроде фотографии и ручки.

- Пожалуйста, - ничего не замечая, запричитал он, - черкните хоть одно слово на память…

- Кыш! – громыхнул на него Сашка и того проглотила танцующая карусель у эстрады.

За их столиком сопляк уже сосредоточенно распоряжался многочисленными бутылками и тарелками, в забытьи удовольствия причмокивал. Напряженно сидела белокурая, распространяя вокруг терпкий запах женского горячего ожидания. Как взятого с бою «духа», свалил Сашка онемевшего барда на свободный стул, собранно сел сам, отпустил с кулака шнурок. Бард сипло и долго икнул. Было видно, что разом вспухший язык ему мешает, он беспрестанно сглатывал.

- Обслужи, - выразительный взгляд Сашка перевел с остренькой мордочки сопляка на бутылки и фужеры.

- Какя честь, - присвистнул сопляк, ловко разливая коньяк на четверых. – Флагман авторской песни – Арнольд Мешковец за нашим столом! Давно хотел с вами познакомиться…. Я Илья Мозгляков, политолог. – Он значительно помолчал и зайдя за списнку стула по-хозяйски покрыл ладонями груди белокурой. – Моя невеста - кандидат психологических наук Алена Зотова, для вас – просто Аля, а это.. это, - отомстил наконец, едва глянув в сторону Сашки, - Наш случайный ресторанный знакомец… Я, знаете, даже не запомнил…… Представьтесь, пожалуйста, сами…

- В таком разе, я – философ Хома Брут, - отозвался Сашка и бросил в рот кубик шоколаду. Сейчас густая сладость разойдется во рту и, может быть, вернется ощущение мира, довольства и добра. Лопатками ощущал он со всех сторон что-то пронзительное, словно не в ресторане баловался, а сидел в засаде.

Ох и жрали же здесь! Уже не то было время, как недавно, никто не маялся в томительном ожидании, официанты так и мелькали туда – сюда. Закуски приносили скопом и быстро, так же быстро и скопом уничтожались и заменялись на другие. «Можно подумать все они здесь после боевой операции», оглядывался Сашка. В многочелюстном жевании была даже какая-то единая ритмика. Пили, впрочем, тоже со смаком.

Сашка глазам своим не поверил. Хлюпая и булькая, полузадушенный было бард, хоть бы тебе что, высадил фужер коньяку и нелениво соорудив бутерброт с икрой понес в широко распяленный рот, только ручонка малость подрагивала после недавнего…..

«Ах ты ж нелюдь!». Сашка осторожно переставил подальше свой не выпитый бокал и ладонью вогнал барду в пасть его любимый бутерброт… На! Целиком!

Так, хотя бы за одним столиком чавканье прекратилось. Илья Мозгляков, политолог, от неожиданности подавился, нервный, закашлялся аж слезы по щекам. Женщина же, белокурая дива, кандидат психологических наук, взялась нежной, нездешней улыбкой, манящей и загадочной. «Еще бы! Небось, думает, что это я ради нее выпендриваюсь!» Не вставая, стул с бардом Сашка от стола отставил – виднее будет, спосил у сидящего с набитым ртом и выпученными глазами:

- В этом бардаке ты – бард, на брюхе у тебя – православный крест, на рубахе – душманские лозунги. Так кто же ты на самом деле, бес?

Тот долго и крупно глотнул, глаза сделались осмысленными и злобными.

- Русский интеллигент, - почти выкрикнул он полым своим голосом. – Помогите! Убивают Арнольда Мешковца!

- Помогу, - кулаком по спине Сашка вышиб из него остатки сознания. Он уже, кажется, не владел собой. Заплаканная мордочка политолога попалась в поле его зрения, и он уже готов был снести ее прочь, но на плечи ему, жаркие, легли женские руки.

- Умоляю вас, Хомушка! Вы же – философ, - прямо в губы ему шептала эта … как ее … психологический кандидат…. Алена, что ли? Дива, одним словом. – Пойдемте танцевать! Идемте же … Идемте…

Посторонний, равнодушный смешок разобрал Сашку: «Хомушка! Вы же – философ». Психолог! Кандидат! Что она Гоголя не читала?!

Он сам не заметил, как, ведомый, очутился в самой гуще пляшущей подле оркестра толпы. Музыка, пусть и лишенная флагмана авторской песни, гремела с неиссякаемой силой. И диктовала, командовала. Он уже положил своей спутнице руку на талию, привлек к себе, но гибкая, как змея, она вывернулась.

- Что вы, что вы. Нам надо бежать! Здесь нельзя оставаться. Вы не знаете этого человека. Ильюшка Мозгляков способен на все! Он, я уверена, уже вызвал сюда милицию…

Смелому не нужно объяснять очевидное. Никаких Мозгляковых, никакой милиции, конечно же, не боялся Сашка. Но тогда, останься он, бой будет продолжаться…. Может, хватит? На Родине-то? Дома? … Он развернулся к выходу.

- Нет, - крепко перехватила его под руку Алена. – Лучше здесь.

Они быстро прошли через кухню и оказались на улице именно в тот момент, когда, мигая синим огнем, милицейская машина уже вываливала ко входу ресторана наряд.

Сашка вдохнул сырой воздух полной грудью. Дождь кончился, и во тьме, под вереницей фонарей таинственно курилась легким ночным туманцем широкая, уходящая вдаль улица. Время вдруг показалось Сашке столь прекрасным, что захотелось налить его в граненый стакан чистейшего стекла, поставить перед собой и смотреть, как в нем отражается свет, смотреть не отрываясь.

- Такси, - задумчиво обратился он к прошуршавшей мимо легковушке.

- Зачем? – улыбнулась Алена. – Вы же совсем ничего не знаете. Нам в следующий дом.

Совсем иными глазами видел ее сейчас Сашка. Не ресторанная дива, легкая на ногу белокурая потаскушка, а человек навсегда заблудившийся, шел обок. Это же так безнадежно и ясно. Под неумолчное чавканье и скрежет вилок век будет надсаживаться то здесь, то там расхожая Музычка, и век будет человек этот кружить вокруг да около. Да, низок и откровенен вырез ее платья – с красотой не поспоришь, но что это за красота такая, что заставит она человеку очи, и собственную жизнь не может он разглядеть?..

Но сиюминутную, победную дробь выбивали по ночной мостовой Алины каблучки, и воина, все примечающего, ничего не забывающего, подавил в себе Сашка. Пошел под эту дробь, куда вела.

 

8

 

А в Заречье, обреченно и отчаянно, всю ночь выл Афган. В клочья рвал свою душу израненный пес, и старый собачник Андрюха не знал, что делать.

Андрюху не больно обеспокоило отсутствие Сашки-майора – дело молодое, военное, сам таким был. По дождичку придя с работы, он со вкусом отобедал и еще успел по-доброму поговорить с Афганом и налил ему полную плошку настоящей юшки из чугунка. Пес уважительно слушал человека, постукивал хвостом по полу. Стемнело. Крохотными копытцами молотил осеннюю мглу за окнами мелкий дождь. Все не возвращался Сашка. Лежал Афган у дверей, вздрагивали иногда чуткие уши. Ушел дождик в иные земли, и по радио заиграли гимн – полночь. Пес с маху бросился грудью на дверь.

- Зверушко мой, - попробовал окоротить его Андрюха. – Гляди чего дам.

Куда там. Глаза афгана зажглись зеленым волчьим огнем. Хорошо еще только рычал он на Андрюху, не бросался. Тот поняв, что перечить без толку, отпер дверь. Пес прыгнул с крыльца во тьму и слышно было, упал всей тяжестью могучего тела на скользкой после дождя дорожке. Подвели три ноги. Поднялся и припадая на бок зарысил вдоль ограды рыча т вглядываясь в пустое пространство спящей улицы – не было нигде Сашки.

До утра не подпускал к себе Афган Андрюху. Оскользаясь меж высоких грядок и беспрестанно падая, грязный и страшный, как по заминированному участку где-нибудь в Афганистане, мыкался он по огороду. И выл. Не садясь, как все собаки, а стоя, выстелив шею вверх. Не было в ту ночь луны, в боздонный слабо шевелящийся мрак Вселенной тосковал и жаловался зверь. Вспыхивали его глаза нестерпимым, первобытным огнем. Казалось что-то непоправимое видит он своими заживо сгоревшими глазами.

Знать бы что…

 

9


Давно, часа, наверное, два назад, в их с Аленой одиночество, комната вся была превращена в постель, холодно ударил из прихожей звонок. Сашка на цыпочках подошел к тяжелой двери. Темно было в прихожей, и глазок не давал привычного отростка желтого свету с лестницы. Стало быть, кто-то его закрыл, стоит и ждет. Дверь отпиралась наружу. Неслышно Сашка сбросил цепочку, отвел язычок замка и со страшной силой ударил в створку ногой. Жалобно всхлипывая кто-то покатился вниз по ступеням.

Еще более жалобно позвала Сашку Алена из комнаты:

- Кто там, сладенький мой?

- Так, телеграмма о неприбытии, - нехотя откликнулся Сашка.

Вернувшись он полулег на ковер у тахты, налил себе вина из какой-то красочной бутылки, пил и узил синие глаза на распростертую по тахте женщину так будто увидел ее впервые. Слава Богу никаких неожиданностей, все как повелось исстари: где у мужчин голова, у женщин – подушечка для хранения иголок, и гордится она этим необычайно.

- Ты хоть «Вия» у Гоголя читала? – спросил он морщась, кислое было вино, не хмельное.

- «Вия», миленький? – Алена медленно развернулась на тахте всем телом. Лицо размягшее, бабье, а вот груди готовы к борьбе и топорщат упрямые, грубые соски.

– «Вия» говоришь? Да я кандидатскую давным-давно защитила, а кандидатского минимума так и не сдала. Ильюша Мозгляков, он все может…

- Получается, добрый человек?

- Это когда как… И добрый тоже… Ну к кому захочет. Только это добро потом боком выходит… А чего это ты расспрашивать стал?... Иди лучше сюда…

- Не гони коней.

Он налил себе еще и выпил залпом. Тоска подступала к груди, и все бывшее этой ночью умалялось, уходило за неведомую черту, крошечным делалось и лишним, как тот давнишний звонок в дверь.. Однако! Не кладет Алена яйца в одну корзину, всегда приберегает что-либо на замену….

Он встал и склонившись к изголовью поцеловал женщину в губы, но нежно; она не поняла и застонала, цепко беря его в объятье. Осторожно высвободившись Сашка резким движением распахнул зашторенное окно.

- Не надо!

Холодный рассвет, наглый и бесцеремонный, стоял прямо перед глазами. Ничего он не хотел знать. Ни нежности, ни того укромного тепла, что рождают промеж себя мужчина с женщиной. То, что тьма выдавала за тайну, он, освещая, называл помойкой. Даже звезды бледнели от его взгляда.

- Зачем ты так?... Не надо, - по-прежнему, девочкой, пыталась тянуть Алена, но у нее уже худо получалось. Косметика, которую не смыла она вчера впопыхах смотрелась сейчас, как следы ремонта.

- Это не я, - Сашка выпустил в пасть рассвету длинную струю дыма, и она стала ядовито розовой. – Это – утро. Видишь? Там, где мы были с тобой – уже светло. Может, нас там и не было? А?..

- Брось спички.

Алена курила полусидя полулежа, и дрожащие ее руки роняли пепел прямо на белье. Рассвет царил в комнате. Он поделил все пространство на двое. В одной половине, розовой, стоял, привалясь спиной к подоконнику, Сашка, в другой, мглистосиней, была она. Глаз почти не видно, лица – не разобрать, так, женщина….

Она бесцветным голосом, натужно двигая резко проступившими скулами, спросила:

- Ты Рыло убить можешь?

Сашка усмехнулся.

- Рыла всегда нужно убивать, где только не встретишь.

- Нет, правда. Рыло это такая фамилия, а не просто морда. Он у нас в городе самый большой босс. Больше нет… Так можешь?

Сашка прыгнул в ее полумрак на тахту и пальцами сдавил ей горло. Плечи у женщины были, что надо, иному мужичку на зависть, и она бешено замолотила руками, норовя выцарапать ему глаза. Только мимо, все мимо …. Он усилил зажим, она сникла.

- А ты знаешь что такое смерть? Для любого… босс он там или нет?

Сашка положил ладонь ей на лоб и насильно поднял верхние веки, глаза были живыми и страдали.

- Знаю, - шепнула она и придушенно раскашлялась. – Очень знаю.

- Расскажи тогда….

Это был рассказ о жизни и смерти. О жизни, может быть, и захолустной, пролежавшей весь век свой на обочине, но уютной и доброй, как бывает когда семья, взрослые и дети, существуют в согласии и любви…Вот была в этом сибирском городе семья институтских преподавателей. Он, она, дочка. Родители дружно и успешно преподавали что-то околонаучное типа экономики, а дочка – росла. Все у них текло потихонечку, но хорошо: научные знания поступали в срок, новая, просторная квартира не умучила ожиданием, мебель там, какой-то выдающийся холодильник, словом, как у всех. Одна дочка никак не укладывалась в обыденной текучке, сказочной принцессой уродилась и выходилась, ее так и звали – Снегурочка. Бывало как Новый год так отбою нет от пригашений. И туда на елку надо и сюда. В тринадцать лет – чертово число! – повезла Аленку черная «Волга» на елку в Обком. И то что прежде было веселой детской игрой стало похабной действительностью. На Снегурочку положил свой мутный глаз сам хозяин города – Рыло, партийный вождь Сибири. Он не умел и не хотел ждать. По быстрому перевез скромную семью преподавателей в барскую, много больше старой, квартиру в центре города и тотчас же потребовал расплаты. В наглую близ полуночи пригнал за Аленой, девочка уже спать легла, обкомовскую тачку2. Мол, съезд передовиков сельского хозяйства происходит, срочно нужна скромная и красивая школьница для вручения цветов, дипломов и наград. Родителям ничего другого и в ум не встало. Привыкли за Советское время верить народной власти, нужно так нужно, отпустили даже с гордостью… Вернула Алена через трое суток залапанная так, что за версту видно. Рыло-то сам никогда ничего не мог, отрыгнул коньяком, покряхтел, покряхтел около да и кликнул всю свою холуйскую команду. Аленка – девчушка совсем, тело еще не набрало женской стати, полумальчишеское, жалкое, а в холуях под Рылом немало педиков гуляло… уж они расслабились, пофантазировали. Укол какой-то в вену сделали, таблеток дали, стыд у нее, как обрезало… Через неделю, правда, Аленка в прорубь бросалась, прохожие-доброхоты вытащили…

Родители, что значит ученые люди, ничегошеньки такого поначалу и не заметили. Но не выдержала Снегурочка недетской горести открылась матери, та – отцу. Отец, ученый дятел, письмо, как водится, написал в бюро Обкома, послал заказным и через неделю пропал, как и не было его на Сибирской земле. Мать стала заговариваться и однажды на лекции вместо того, чтобы разбирать по косточкам прибавочную стоимость столь же подробно проанализировала то, что сделали с ее малолетней дочерью немалые люди. Вечером того же дня карета скорой помощи увезла ее в психиатрическую лечебницу. С концами, как оказалось. Без права посещения кем бы то ни было, ибо расстройство ее было, как объяснили, буйным, постоянно прогрессирующим. Осталась Снегурочка одна одинешенька в огромном городе. Что делать? Как жить? Не прост был Рыло, номенклатурный вождь. За обкомовский счет подрядил девочке домашнюю прислугу, и покатились на ее обширной квартире пиры за пирами. Школу она, как во сне окончила, так же промелькнул и институт, а кандидатская вообще словно с горки соскочила, потому что появился и все в свои руки взял Ильюшка Мозгляков, личный политолог Рыла, человек, который все мог…

- Убей его, слышишь, - просила Сашку Алена. – Я бы сама, да понимаю, что не смогу, - и, наконец, по-бабьи безысходно разревелась: - Ну не умею я…понимаешь, не умею!

- Ты думаешь, убивать просто?

- А?... Нет, не думала….. а ты что вправду философ?

- Дура неграмотная. Военный летчик я. Вчера только из Афгана сюда прибыл.

- Во!... Во!.. То что надо. – Подушечками пальцев она привычно промокнула подглазья. – Значит так… Летчик? Чудесно. Я тебя к Рыле устрою на работу. Он давно хочет собственный летный экипаж иметь. Говорит, на заемных летать не престижно…. Пойдешь?

- Вообще-то можно, - Сашка задумчиво пробовал зубами спичку. Услышанная история его не так уж и потрясла. Там, в Афгане, на офицерских вечеринках в Союзе он порядком наслушался женских откровений. Встречались рассказчицы и позабористей … Но… за женскими капризами часто стояли очень ясные и простые обиды. Такие, которые терпеть нельзя. Он кивнул: - Попробовать можно. Но убивать – сама понимаешь….

- Убьешь, - быстро произнесла Алена. – Только увидишь его и сам поймешь, что надо! Я таких, как ты уже видела… Убьешь!

Через неделю военный летчик, майор Александр Бернгардович Гримм был назначен командиром летного подразделения Обкома КПСС, в скобках незаметно добавляли – учебно-агитационного. Тогда же состоялось и личное знакомство нового офицера свиты со своим шефом.

Сашка любил резкие, неожиданные перемены в своей жизни, но Рыло ему не понравился, едва он открыл дверь кабинета. Права была Аленка – убивать таких надо сразу. Он даже пожалел слегка о том, что согласился. Чтобы все скорее стало на свои места он твердо сказал Рыле, глядя тому в припухшую переносицу:

- Я – боевой офицер и потому командовать в своем подразделении буду сам. Со мной прошу советоваться.

Военных не служивший в армии босс боялся, как огня. Бояться-то боялся, но нутром понимал, как никто, что на ту широкую дорогу власти, которую видел во сне и наяву без их поддержки не выйти.

- Будем, понимаешь, связь налаживать, - скорее себе, чем майору Гриму сказал Рыло. – На взаимовыгодных условиях! Ну, понимаешь, дела… Служи давай!

Выйдя из его кабинета Сашка нос к носу столкнулся сразу с двумя новыми знакомцами. Они, нежно держась за руки, чинно следовали туда откуда он вышел, но завидя Сашку бросились в рассыпную. Один с забинтованной шеей был флагман авторской песни Арнольдом Мешковцом. Другой, не забинтованный, был Ильюшей Мозгляковым. Впервые остренькая рожица его не колола человеческого глаза, она вся от уха до уха была одним чудовищно разросшимся синяком.

«А в квартиру с неплохой дверью переселили Аленку ее покровители»,- подумал Сашка, выходя на улицу. Он торопился домой. Надо было виниться перед Афганом. Вторую неделю пес не подпускал его к себе. Обиделся зверь, открыто и честно.

Свернуть