24 августа 2019  10:08 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

ЧТО ЕСТЬ ИСТИНА? № 51 декабрь 2017

Религия 

 
Эдуард Шюре
 
Великие посвященные


Книга VI

ПИФАГОР
Дельфийские Мистерии




   Познай самого себя, и ты узнаешь Вселенную и Богов...

Надпись над дельфийским храмом

   Сон, сновидение и экстаз -- вот три двери, ведущие в
потусторонний мир, откуда исходит наука души и искусство пророчества.  
Эволюция есть закон Жизни. Число есть закон Вселенной. Единство есть закон Бога.  


Греция в шестом столетии

   Душа Орфея пронеслась, подобно сияющему метеору, по грозовому небу рождающейся Греции. Когда он погас, казалось, что мрак окутал ее снова. После целого ряда революций фракийские тираны сожгли книги Орфея, опрокинули его храмы, изгнали его учеников.   Цари Греции и многие города, дорожившие своей разнузданностью более, чем порядком и справедливостью, вытекающей из чистых учений Орфея, последовали за ними. Решено было изгладить самое воспоминание о нем, уничтожить его последние следы, и это было выполнено в такой степени, что через несколько столетий после его смерти часть Греции сомневалась даже в его существовании. Тщетно посвященные охраняли его традиции в течение более тысячи лет; тщетно Пифагор и Платон говорили о нем как о богочеловеке. Софисты и риторы не признавали за его именем ничего иного, кроме легенды о происхождении музыки.  
И в наши дни многие ученые отрицают категорическим образом существование Орфея. Они ссылаются главным образом на тот факт, что ни у Гомера, ни у Гезиода не встречается его имени. Но молчание этих поэтов объясняется слишком ясно запретом, под которым находилось имя великого посвятителя у местных правительств. Ученики Орфея не переставали стремиться к сосредоточению всякой власти в высшем авторитете дельфийского храма и не уставали повторять, что все несогласия между различными государствами Греции следовало подчинить решению совета Амфиктионов. Такое подчинение стесняло одинаково и демагогов, и тиранов.  
Гомер, который получил свое посвящение, по всей вероятности, в святилище Тирском и мифология которого является поэтическим переводом теологии Санкониатонской, иониец Гомер мог легко быть неосведомленным относительно дорийца Орфея, предание которого сохранялось тем в большей тайне, чем более его преследовали. Что касается Гезиода, родившегося вблизи Парнаса, он должен был узнать в святилище дельфийском и имя Орфея, и его учение, но посвящавшие его имели полное основание требовать от него молчания. Тем не менее Орфей продолжал жить в своем творении. Он жил в своих учениках, даже в тех, которые отрицали его. Где же искать силу его творчества? В чем сохранилась его живая душа? В военной ли олигархии Спарты, где наука презиралась, где невежество было возведено в систему и грубость нравов считалась выражением мужества? Или в беспощадных мессинских войнах, когда спартанцы преследовали соседний народ до полного его уничтожения и когда греческие римляне, предвещая Тарпейскую скалу и кровавые лавры Капитолия, сбросили в бездну героического Аристолина, защитника своей родины? Или же в буйной демократии Афин, готовой перейти в тиранию? Или искать его в преторианских стражниках Пизистрата, или в кинжале Гармодиуса и Аристогитона, притаившегося под миртовой веткой? Или в многочисленных городах Эллады, великой Греции и Малой Азии, двумя яркими типами которых являлись Афины и Спарта? Искать ли его во всех этих демократиях и тираниях, ревнивых, завистливых и готовых растерзать друг друга?   Нет, душа Греции не там. Она в ее храмах, в ее мистериях и в ее посвящениях. Она в святилище Юпитера на Олимпе, Юноны в Аргосе, Цереры в Элевзисе; она царствует в Афинах с Минервой, сияет в Дельфах с Аполлоном, который освещает своим светом все храмы, -- вот где центр и жизнь древней Греции, ее мозг и ее сердце.  
Там поучались поэты, переводившие для непосвященных высокие истины в животрепещущие образы, и мудрецы, распространявшие те же истины в тонких диалектических построениях. Дух Орфея живет везде, где просвечивает душа бессмертной Греции. Мы находим его и в состязаниях поэтов и атлетов, и в играх дельфийских и олимпийских, которые были созданы преемниками Орфея для мирного слияния двенадцати греческих племен. Мы прикасаемся к его духу и в трибунале Амфиктионов, который был не что иное, как собрание посвященных; собрание это являло собой высший третейский суд, собиравшийся в Дельфах, и благодаря ему Греция снова обрела свое единство в период героизма и самопожертвования {Вот амфиктионическая клятва союзных народов, которая дает понятие о величии и общественном значении этого учреждения: "Клянемся никогда не вредить амфиктионическим городам, никогда -- ни в мирное время, ни в военное -- не посягать на источники их жизненных потребностей. Если посягнет на то посторонняя сила, мы будем бороться с ней. Если нечестивые посягнут на приношения храму Аполлона, мы клянемся употребить в дело наши ноги, руки, голоса и все наши силы против них и их сообщников".}.  
Между тем орфическая Греция, черпавшая свою духовную жизнь в чистом учении, хранившемся в храмах, и душой которой являлась пластическая религия, а телом -- верховный суд, сосредоточенный в Дельфах, -- эта Греция находилась, начиная с седьмого века, в большой опасности.  
Дельфийский порядок потерял свое обаяние; исчезало уважение к священной территории. Это произошло оттого, что не стало великих вдохновителей, и умственный и нравственный уровень храмов понизился. Жрецы продавались господствующей политической власти, и в мистерии с этих пор начала проникать порча. Изменился общий вид Греции. За старинной царской властью, земледельческой и священнической, в одном месте последовала обыкновенная тирания, в другом -- военный аристократический строй, в третьем -- анархическая демократия. Храмы утратили свою силу и не могли предотвратить грозящее разорение; они нуждались в поддержке. Обнародование эзотерических учений становилось необходимым. Чтобы мысль Орфея могла жить и разворачиваться во всем своем блеске, нужно было, чтобы наука храмов перешла к мирянам. И она начала проникать под различными покровами в сознание гражданских законодателей, в школы поэтов, под портики философов. Последние испытывали такую же потребность для своего учения, какую Орфей признавал для своей религии в двух различных доктринах, в одной -- открытой для всех и в другой -- тайной, которые передавали бы одну и ту же истину, но под различными формами и в мере, приспособленной для степени развития их учеников.  
Эта эволюция дала Греции три ее великих века художественного творчества и умственного блеска. Она позволила орфической идее, которая является одновременно и первым толчком, и идеальным синтезом Греции, сосредоточить всю силу своего света и затем излучить его на весь тогдашний мир; это было раньше, чем ее политическое здание, ослабленное внутренними раздорами, начало колебаться под ударами Македонии, чтобы окончательно разрушиться под железной рукой Рима.   Эволюция, о которой мы упомянули, имела многих работников. Она породила таких физиков, как Фалес, таких законодателей, как Солон, поэтов, как Пиндар, героев, как Эпаминонд, но она имела кроме того и своего признанного главу, посвященного высшего порядка, обладавшего великим творческим умом.   Пифагор является таким же учителем для мирян Греции, каким Орфей был для жрецов ее священных храмов. Он продолжает религиозную мысль своего предшественника и применяет ее к новым временам. Но это применение в то же время и творчество, ибо оно приводит все орфические вдохновения в полную и стройную систему; Пифагор дает этой системе научное обоснование, а нравственное доказательство ее дает в своей школе воспитания, в пифагорейском ордене, который пережил его.  
Несмотря на то что Пифагор появляется при полном свете истории, он все же остается личностью полулегендарной; главную причину этого следует искать в ожесточенном преследовании, жертвой которого он сделался в Сицилии и благодаря которому погибло столько Пифагорейцев. Одни из них кончили свою жизнь под обломками пылающего здания пифагорейской школы, другие погибли голодной смертью в храме.  
Воспоминание об учителе и его учении распространялось лишь теми немногими, которым удалось спастись и бежать в Грецию.   С великим трудом и большой ценой добыл Платон через Архита один из манускриптов Пифагора, который к тому же никогда не записывал свое эзотерическое учение иначе, как тайными знаками и под различными символами.   Его истинная деятельность, подобно деятельности всех других реформаторов, происходила путем устного поучения. Но суть его системы сохранилась в Золотых Стихах Лизия, в комментариях Гераклеса, в отрывках Филолаиса и Архита, а также и в Тимеи Платона, которая заключает в себе космогонию Пифагора.   Кроме того, все античные писатели переполнены кротонским философом. У них встречаются бесчисленные анекдоты, рисующие его ум, его красоту, его волшебное влияние на людей. Неоплатоники Александрии, гностики и даже первые Отцы Церкви приводят его как авторитет. Это -- драгоценные свидетельства, и в них все еще звучит могучая волна энтузиазма, которую великая личность Пифагора сумела сообщить Греции и последние отголоски которой все еще чувствуются через восемь веков после его смерти.   Обозреваемое с высоты, отпираемое ключами сравнительного эзотеризма, его учение представляет собой великолепное целое, стройное и прочное, отдельные части которого внутренне спаяны основным умозрением. В нем мы находим разумное воспроизведение эзотерической доктрины Индии и Египта, которой Пифагор придал ясность и простоту эллинской мысли, присоединив к ней более энергично и ясно выраженную идею человеческой свободы.  
В ту же эпоху, на различных точках земного шара, ряд великих реформаторов обнародовали аналогичное учение. Лао-Тзе в Китае исходил из эзотеризма Фо-Хи; последний Будда, Сакия-Муни, проповедовал на берегах Ганга; в Италии этрусское жречество послало в Рим посвященного с книгами Сивилл; царь Нума пытался обуздать мудрыми государственными учреждениями угрожающее честолюбие римского сената.  
И не случайно все эти реформаторы появляются в одно и то же время у самых разнообразных народов. Их различные миссии ведут к одной общей цели. Они доказывают, что в известные эпохи одно и то же духовное течение таинственно протекает через все человечество. Откуда появляется оно? Из того невидимого духовного мира, который вне поля нашего зрения, но из которого к нам посылают все наши гении и пророки.  
Пифагор посетил весь древний мир прежде, чем сказал свое слово Греции. Он видел Африку и Азию, Мемфис и Вавилон, их политику и их посвящение. Его бурная жизнь напоминает корабль, борющийся среди грозно взволнованного моря: с распущенными парусами подвигается он неуклонно к цели своего назначения, прекрасный образ спокойствия и силы посреди разъяренной стихии.  
Его учение производит впечатление ночной прохлады, сменяющей палящий зной кровавого дня. Оно вызывает мысль о красоте звездного неба, которое постепенно развертывает свои сверкающие узоры и свои эфирные гармонии над головой созерцателя.   Попробуем отделить его жизнь и его учение от неясностей легенды и от предубеждения научной школы.  

Годы странствий

   В начале шестого века до Рождества Христова Самос был одним из самых цветущих островов Ионии. Рейд его порта находился как раз напротив лиловых гор изнеженной Малой Азии, откуда шли вся роскошь и все соблазны. Расположенный по берегу широкого залива, город красовался на зеленеющем побережье, поднимаясь красивым амфитеатром по горе, увенчанной выступом, на котором виднелся храм Нептуна.  
На самом верху горы белели колоннады великолепного дворца. Там царствовал тиран Поликрат. Лишив Самос всех его свобод, он придал его жизни весь блеск искусств, которым он покровительствовал, и всю яркость азиатского великолепия.   Вызванные им из Лесбоса гетеры водворились во дворце, соседнем с его дворцом, и они зазывали молодых людей на пиры, где происходило развращение в самых утонченных формах, приправленное музыкой, танцами и всевозможными пиршествами.   Анакреон, призванный Поликратом в Самос, приплыл туда на роскошной галере с пурпуровыми парусами и золочеными мачтами; с драгоценным кубком в руке распевал поэт перед двором тирана свои мелодические и благоухающие оды.  
Счастье Поликрата вошло в поговорку по всей Греции. Он имел другом фараона Амазиса, и тот предупреждал его, что не следует доверяться такому непрерывному счастью и в особенности не следует хвалиться им. В ответ на советы египетского властителя Поликрат бросил свой любимый перстень в воду. "Отдаю его в жертву богам", -- сказал он при этом. На другой день кольцо было возвращено тирану, найденное в пойманной рыбе, которая, очевидно, проглотила его.   Когда фараон узнал об этом, он объявил, что разрывает свою дружбу с Поликратом, уверенный, что столь дерзновенное счастье должно навлечь на него гнев богов. Какова бы ни была ценность приведенного анекдота, конец Поликрата был трагичным. Один из его сатрапов заманил его в соседнюю провинцию, где тот и погиб в медленных мучениях, после чего его тело было привязано слугами сатрапа к кресту на горе Микальской. Таким образом, жители Самоса могли созерцать в багровом зареве заката труп своего тирана, распятый на возвышенном мысе лицом к острову, где он царствовал в радости и великолепии.   Но вернемся к началу царствования Поликрата. В одну ясную ночь, невдалеке от храма Юноны, дорийский фасад которого был освещен мягким светом полной луны, придававшим ему еще большую мистическую величавость, под деревьями ближайшего леса сидел молодой пришелец. Сверток папируса с песнями Гомера соскользнул к его ногам. Он глубоко размышлял в чутком молчании ночи. Прошло уже много времени после заката солнца, но его пылающий диск продолжал стоять перед взором молодого мечтателя и мысль его блуждала далеко от видимого мира.  
Пифагор был сыном богатого самосского ювелира и его жены, которая называлась Парфениса. Дельфийская пифия, спрошенная во время путешествия молодыми новобрачными, предрекла им "сына, который принесет благо всем людям на все времена"; по совету оракула, супруги отправились в Финикию, в Синод, чтобы предназначенный им сын появился на свет вдали от волнующих влияний их родины.   Еще до рождения ребенок был посвящен своими родителями свету Аполлона. Когда ему исполнился год, его мать, по заранее данному дельфийскими жрецами совету, понесла его в храм Адонаи, находившийся в Ливанской долине. Там великий жрец благословил его. Затем семья возвратилась в Самос.   Сын Парфенисы был чрезвычайно красив, кроток, разумен и с детства отличался справедливостью. В его глазах сверкала пламенная мысль, и она придавала всем его действиям сосредоточенную энергию.  
Родители не только не противодействовали, а наоборот, скорее поощряли его преждевременную наклонность к науке. Он мог свободно беседовать со жрецами Самоса, которые к тому времени начали основывать в Ионии школы, где они и преподавали начала физики. В восемнадцать лет он занимался с Гермодамом в Самосе; в двадцать лет слушал уроки Фересида в Сиросе и вступал в диспуты с Фалесом и Анаксимандром в Милете.   Эти учителя открыли перед ним новые горизонты, но ни один не удовлетворял его. Среди их противоречивых учений он искал живой связи, синтеза, единства великого Целого. Он подошел к одному из тех кризисов, когда ум, встревоженный противоречием явлений, сосредоточивает все свои способности в великом усилии увидеть цель, найти путь, ведущий к свету истины, к центру жизни.   В эту теплую и яркую ночь сын Парфенисы смотрел поочередно на землю, на храм и на звездное небо.  
Она была здесь, вокруг него, мать-земля, Деметра, Природа, в которую он хотел проникнуть; он вдыхал ее могучие эманации, он чувствовал непреодолимую тягу, которая его влекла на ее грудь, его мыслящую частицу, неразделимую от нее.   Те мудрецы, которых он спрашивал, говорили ему: "Все исходит от нее. Из ничего не может исходить ничто. Душа происходит из воды или огня, или же из обоих элементов. Тончайшая эманация элементов, она исходит из них только для того, чтобы возвратиться к ним. Вечная Природа слепа и неумолима. Покорись роковому закону. Единственное твое достоинство состоит в том, чтобы познать его и покориться ему".  
Затем он погружал взор в небо и смотрел на огненные буквы, которые в неизмеримой глубине пространства слагаются из сверкающих созвездий. Эти начертания должны иметь смысл. Ибо, если бесконечно малое, если движение атомов имеет свой смысл, как может не иметь его бесконечно великое, посев светил, распределение которых представляет собой тело Вселенной?   Да, каждый из этих миров имеет свой собственный закон, а все вместе движется по закону Числа в верховной гармонии. Но кто разберет когда-либо язык небесных светил? Жрецы Юноны говорили ему: "Небеса богов явились ранее земли. Твоя душа происходит оттуда. Проси богов, чтобы она могла вознестись обратно на свою сторону".   Это размышление было прервано страстным пением, донесшимся из сада, с берегов Имбразуса. Голоса лесбиянок томительно сливались со звуками цитры. Молодые люди отвечали на них вакхическими песнями. К этим голосам внезапно присоединились другие крики, пронзительные и зловещие, доносившиеся из порта. То были крики мятежников, которых по приказанию Поликрата согнали в барку, чтобы продать их как рабов в Азию. Их били ремнями, усеянными гвоздями, загоняя в подводную часть барки. Их вой и проклятия разнеслись по ночной тишине, а затем все снова затихло.   Молодой человек почувствовал дрожь страдания, но он подавил ее, чтобы еще глубже сосредоточиться над загадкой, которая встала перед ним еще настойчивее.   Земля говорила: Слепой Рок! Небо говорило: Провидение! А человечество, которое как бы брошено между обоими, кричало: Страдание! Безумие! Рабство!   Но в глубине своей души будущий адепт слышал непреодолимый голос, который отвечал и на цепи земли, и на сверкание небес одним криком: Свобода! Кто же был прав: мудрецы, жрецы, безумцы, страдающие, или он сам?   В сущности, все эти голоса выражали правду, каждый в своей собственной сфере, но ни один из них не раскрывал перед ним смысла существования.  
Три мира пребывали неизменные, как недра Деметры, как сияние светил и как сердце человеческое, Но лишь тот, кто сумеет найти их гармоническое сочетание и закон их равновесия, -- станет истинным мудрецом, лишь он овладеет божественным знанием и будет в состоянии помогать людям.  
В синтезе трех миров кроется тайна Космоса! Произнеся эти слова, Пифагор поднялся. Его очарованный взгляд был устремлен на дорийский фасад храма. Строгие линии храма казались преображенными под нежными лучами Дианы. Душа Пифагора увидела в нем идеальный образ мира и разрешение загадки, которое она искала. Ибо основание, колонны и треугольный фронтон предстали перед ним внезапно, как тройная природа человека и Вселенной, микрокосма и макрокосма, венчанных божественным единством, которое с своей стороны является троичным началом.   Космос, управляемый и проникнутый Богом, образует:   Священную тетраду, необъятный и чистый символ, Источник Природы и образец Богов! {"Золотые стихи Пифагора" в переводе Фабра д'Оливе.}   Да, здесь, скрытый в этих геометрических линиях, таился ключ Вселенной, закон тройственности, который управляет строением существ, и семиричности, лежащей в основе их эволюции. И Пифагор увидел в грандиозном видении миры, двигающиеся под ритм и гармонию священных чисел. Он увидел равновесие земли и неба, которое поддерживается человеческой свободой.  
Три мира: естественный, человеческий и божественный, взаимно поддерживая и определяя друг друга, исполняют вселенскую драму двойным движением -- нисходящим и восходящим. Он угадывал сферы невидимого мира, окружающие мир видимый и беспрерывно оживляющие его; он понял наконец возможность очищения и освобождения человека еще на земле путем тройного посвящения. Он увидел все это, а также и жизнь свою, и свое назначение в мгновенной яркой вспышке, с непоколебимой уверенностью духа, который чувствует себя лицом к лицу с Истиной. Как бы молния осветила его.   Теперь ему оставалось доказать умом то, что его могучая интуиция схватила в области Абсолютного, а для этого нужна была жизнь человека и нужен был труд Геркулеса. Но где найти знание, необходимое, чтобы довести такой подвиг до конца? Для этого недостаточно было ни песен Гомера, ни мудрецов Ионийских, ни храмов Греции.   Дух Пифагора, который внезапно обрел крылья, начал проникать в свое прошлое, в свое происхождение, окутанное покровом тайны, и в таинственную любовь своей матери. Одно воспоминание детства появилось перед ним с необыкновенной яркостью. Он вспоминал, как мать несла его, годовалого ребенка, по долине Ливанской к храму Адонаи.  
Он увидел себя маленьким, прижавшимся к груди Парфенисы, посреди огромных гор и вековых лесов, и увидел в тени деревьев падающий водопад. Его мать стояла на террасе, отененной большими кедрами. Перед ней стоял жрец с белой бородой и с величавой осанкой; он улыбался матери и ребенку и говорил непонятные для него слова. Его мать часто вспоминала эти таинственные слова Иерофанта Адонаи: "О женщина Ионийская! Твой сын будет велик мудростью, но помни, что если Греки обладают знанием богов, знание Единого Бога сохраняется лишь в одном Египте".  
Эти слова вспомнились ему вместе с улыбкой матери, вместе с прекрасным лицом Иерофанта и с отдаленным шумом водопада на фоне грандиозной картины, похожей на сновидение из иной жизни. Впервые он угадывал смысл предсказания. Он много слышал о чудесном знании египетских жрецов и об их никому не ведомых тайнах; но он думал обойтись без них. Теперь же он понял, что должен овладеть "Божественным Знанием", чтобы проникнуть в глубину природы и что он не найдет его нигде, кроме храмов Египта. И подготовила его к этому подвигу его нежная мать, кроткая Парфениса, которая, следуя внутреннему голосу, отдала его в дар Верховному Богу!   С этой минуты решение в душе Пифагора было принято: он решил отправиться в Египет и принять посвящение.   Поликрат любил покровительствовать философам и поэтам. Он дал Пифагору рекомендательное письмо к фараону Амазису, который представил его жрецам Мемфиса. Последние приняли его очень неохотно. Египетские мудрецы не доверяли Грекам, которых они считали непостоянными и легкомысленными.   Они сделали все, чтобы лишить бодрости молодого Самосца, но он подчинился с непоколебимым терпением и мужеством всем препятствиям и испытаниям, которые ему пришлось перенести. Он заранее знал, что "божественное знание" приобретается лишь после того, как воля победит все низшее существо человека.  
Его посвящение длилось двадцать два года под руководством великого жреца Сопхиза.   В книге о Гермесе мы описывали испытания и искушения, ужасы и экстазы посвященного Изиды, вплоть до видимой смерти адепта и до его воскресения в сиянии Озириса. Пифагор прошел через все фазы, которые давали возможность проверить не как отвлеченную теорию, а как нечто пережитое учение о Глаголе-Свете, или творческом Слове, и учение о человеческой эволюции на протяжении семи планетарных циклов.   На каждом шагу этого головокружительного восхождения испытания становились все труднее и труднее. Сотни раз приходилось рисковать жизнью, в особенности когда приобреталась власть над оккультными силами и на очереди были опасные опыты магии и теургии.   Как все великие люди, Пифагор верил в свою звезду. Его не устрашало ничто, когда дело шло о приобретении знаний, и самая смерть не остановила бы его, тем более что он видел жизнь и по ту сторону смерти.   Когда египетские жрецы увидели в нем необычайную силу души и ту сверхличную страсть к мудрости, которая появляется так редко в этом мире, они открыли перед ним все сокровища своего опыта. Среди них он переплавил всю свою природу и закалил ее. У них же он глубоко изучил священную математику, науку чисел или всемирных принципов, из которой он сделал центр своей системы, дав ей совершенно новую формулировку.   В то же время строгость дисциплины в египетских храмах убедила его, до какой страшной силы может дойти человеческая воля, когда она сознательно упражняется и развивается, и до какой степени безгранично ее влияние как на тело, так и на душу человека.   "Наука чисел и искусство воли -- вот два ключа магии, -- говорили жрецы Мемфиса, -- они открывают все двери Вселенной".  
Таким образом Пифагор приобрел в Египте свой широкий кругозор, который дал ему возможность познавать различные ступени жизни и усвоить науки в концентрическом порядке; понять инволюцию духа в материю путем мирового творчества и его эволюцию, или восхождение к единству посредством индивидуального творчества, которое осуществляется благодаря развитию сознания.  
Пифагор достиг вершины египетского жречества и вероятно уже думал о возвращении в Грецию, когда война обрушилась на долину Нила со всеми ее бедствиями и вовлекла посвященных Озириса в новый круговорот испытаний.   Деспоты Азии давно замышляли погибель Египта. Их повторявшиеся нападения на протяжении веков не удавались благодаря мудрости египетских учреждений, благодаря силе жрецов и энергии фараонов. Но древнее царство, убежище герметической науки, не могло длиться бесконечно. Сын вавилонского завоевателя, Камбиз, двинулся на Египет с бесчисленными войсками, напоминавшими тучи голодной саранчи; он-то и положил конец царствованию фараонов, начало которого теряется во тьме веков. В глазах мудрецов это была катастрофа для всего мира. До тех пор Египет защищал Европу от нападения со стороны Азии. Его влияние простиралось на все побережье Средиземного моря благодаря храмам Финикии, Греции и Этрурии, с которыми высшее жречество Египта было в постоянных сношениях. Раз эта твердыня была опрокинута, грубая сила могла затопить побережье Греции.  
Пифагор пережил вторжение Камбиза в Египет; он видел, как этот персидский деспот, достойный наследник коронованных злодеев Ниневии и Вавилона, разграбил храмы Мемфиса и Фив и разрушил храмы Амона. Он мог видеть и то, как фараон Псамменит, закованный в цепи, был приведен к Камбизу и поставлен на возвышении, вокруг которого были выстроены в ряд жрецы, члены самых именитых семей и весь двор фараона. Он мог видеть дочь фараона, одетую в рубище, в сопровождении всей своей свиты, переодетой тоже в лохмотья, и наследника престола с двумя тысячами знатных молодых людей, приведенных сюда же с уздечками во рту и с поводьями на шее, после чего все они были обезглавлены. Он мог видеть фараона Псамменита, заглушающего рыдание при виде этой страшной картины, и безжалостного Камбиза, сидящего на троне и наслаждающегося страданиями своего повергнутого противника.   Жестокий, но поучительный урок истории... Какая яркая картина животной природы человека, разнузданной и не знающей препон, ведущей к тому чудовищному деспотизму, который все топчет под своими ногами и навязывает человечеству царство самого неумолимого произвола...   Камбиз распорядился о перемещении части египетских жрецов в Вавилон и поселил их внутри страны. В числе их был и Пифагор. Этот колоссальный город, сравниваемый Аристотелем с целой страной, окруженной стенами, представлял в то время необъятное поле для наблюдений.  
Древний Вавилон, "великая блудница" еврейских пророков, был после персидских завоеваний более, чем когда-либо калейдоскопом всех народов, культов и религий, посреди которых азиатский деспотизм воздвигал свою высокую башню.   По персидским традициям основание Вавилона приписывают легендарной Семирамиде. По этим преданиям она построила его чудовищное основание, имевшее в окружности восемьдесят пять километров, его стены, Имгум-Бэль, по которым две колесницы могли нестись в ряд, его висячие террасы, его огромные дворцы с расцвеченными барельефами, его храмы, поддерживаемые каменными слонами, на вершине которых красовались многоцветные драконы.   Там целый ряд деспотов следовал один за другим, и они-то и завоевали Халдею, Ассирию, Персию, часть Татарии, Иудеи, Сирии и Малой Азии. Туда же повлек Навуходоносор, убийца магов, плененный еврейский народ, который и после этого оставался верным своему культу в уголке необъятного города, в котором теперешний Лондон мог бы поместиться четыре раза.   Евреи дали царю могучего министра в лице пророка Даниила. При Валтасаре, сыне Навуходоносора, стены старого Вавилона рухнули наконец под мстительными ударами Кира, и Вавилон перешел на несколько столетий под владычество Персов.   Благодаря этим внешним событиям, в момент появления в Вавилоне Пифагора, три различные религии сталкивались в духовной жизни Вавилона: древние жрецы Халдеи, остатки персидских магов и избранный элемент из среды плененных Иудеев. Доказательством, что эти различные религиозные течения имели общую эзотерическую основу, служит роль Даниила, который, утверждая Бога Моисеева, оставался в Вавилоне первым министром при Навуходоносоре, Валтасаре и Кире.   Пифагор должен был расширить свой и без того широкий горизонт, изучая все религии, доктрины и культы, синтез которых все еще сохранялся некоторыми посвященными. Он имел в Вавилоне возможность основательно изучить знание магов, наследников Зороастра. Если египетские жрецы одни обладали ключами к священным наукам, персидские маги считались более искусными в практическом применении оккультных знаний. Они утверждали, что в состоянии владеть оккультными силами природы, носящими название пантоморфного огня и астрального света.   В их храмах, говорит предание, при ярком солнечном дне наступала тьма, светильники зажигались сами собой, появлялось небесное сияние и слышались раскаты грома. Маги называли этот невещественный огонь, этот проводник электричества, который они умели сосредоточивать и рассеивать по своему усмотрению, "небесный лев", а электрические течения атмосферы и магнетические течения земли они называли "змеи" и приписывали себе способность направлять их -- подобно вещественным токам -- на людей. Они изучали также и силу внушающую, притягивающую и творческую. Они употребляли для вызывания духов формулы, заимствованные у древнейших наречий земли, давая при этом такое объяснение: "Не изменяй ни одного первобытного названия в заклинаниях, ибо все они -- пантеистические имена Богов; они проникнуты магнетизмом обожания множества людей и могущество их невыразимо" {Оракулы Зороастра, собранные в теургии Прокла.}. Эти заклинания среди очистительных церемоний и молитв были -- собственно говоря -- то, что получило впоследствии название Белой Магии.  
Таким образом, Пифагор проник в Вавилоне во все мистерии древней магии. В то же время перед ним развертывалось в этом вертепе деспотизма великое зрелище: на развалинах разрушающихся религий Востока, поверх его выродившегося жречества, группа посвященных, бесстрашных и тесно сплоченных, защищала свою науку, свою веру и, насколько это было возможно, стояла на страже справедливости. Лицом к лицу с деспотами, под постоянным опасением быть растерзанными подобно Даниилу во львиной пасти, они укрощали дикого зверя неограниченной тирании своей духовной силой и оспаривали у него почву шаг за шагом.   После своего египетского и халдейского посвящения Пифагор знал гораздо больше, чем его учителя физики или кто-либо из ученых Греков его времени. Ему известны были вечные начала Вселенной и применение этих начал. Природа раскрыла перед ним свои глубины; грубые покровы материи разорвались перед ним, чтобы показать ему чудные сферы разоблаченной природы и одухотворенного человечества. В храме Нейф-Изиды в Мемфисе и в храме Бэла в Вавилоне он узнал много тайн относительно происхождения религий и относительно истории континентов и человеческих рас. Он мог сравнивать преимущества и недостатки еврейского единобожия, политеизма Греков, троичности Индусов и дуализма Персов.   Он знал, что все эти религии -- ключи к единой истине, видоизменяющиеся для различных ступеней сознания и для различных общественных условий. Он владел ключом, то есть синтезом всех этих доктрин, обладая эзотерическим знанием. Его внутренний взор, обнимавший прошлое и погружавшийся в будущее, должен был прозревать с необыкновенной ясностью и настоящее. Его ведение показывало ему человечество, угрожаемое величайшими бичами: невежеством священников, материализмом ученых и отсутствием дисциплины и демократии. Среди всеобщего расслабления он видел вырастающий азиатский деспотизм, и из этой черной тучи страшный циклон собирался обрушиться на беззащитную Европу.  
Настало время вернуться в Грецию и начать там свое великое дело.   Пифагор поселился в Вавилоне и оставался там не по своей воле в течение двенадцати лет. Чтобы уйти оттуда, нужно было разрешение персидского царя. Его единоплеменник, Дэмосед, царский врач, просил за него и добыл для философа свободу. Пифагор вернулся в Самос после тридцатичетырехлетнего отсутствия.   Он нашел свою родину раздавленной под деспотизмом персидского сатрапа. Школы и храмы были закрыты. Поэты и ученые бежали от персидского цезаризма. Но он имел по крайней мере то утешение, что ему удалось принять последний вздох своего первого учителя, Гермодама, и найти в живых свою мать, Парфенису, которая одна не сомневалась в его возвращении; ибо все остальные были уверены в его смерти.  
Но она никогда не сомневалась в пророчестве жреца Аполлона. Она знала, что под белым одеянием египетского жреца сын ее готовится к высокой миссии. Она верила, что из храма Нейф-Изиды появится тот благой учитель и светлый пророк, который снился ей в священной роще дельфийского храма и которого иерофант Адонаи обещал ей под кедрами Ливана.   Пифагор пробыл на родине не долго; легкая барка уносила по лазурным волнам Циклады и мать, и сына в новое изгнание. Они покидали навсегда погибающий Самос, направляясь в Грецию. Пифагора манили не олимпийские венки и не лавры поэта; его дело было необычайно велико: разбудить заснувшую душу богов в святилищах, вернуть силу и обаяние храму Аполлона и основать школу науки и жизни, из которой бы выходили не политики и софисты, а посвященные мужчины и женщины, истинные матери и истинные герои...  

Дельфийский храм. Наука Аполлона. Теория прорицания. Пифия Феоклея

   Из долины Фокиды улыбающиеся луга вели по берегам реки Плистиос к изрытой долине, расположенной в высоких горах. Долина эта становилась все более узкой, а вся страна -- все более пустынной и дико-величавой.   Наконец путник приближался к естественному цирку, образованному обрывистыми горами, венчанными обнаженными острыми вершинами; это был настоящий электрический приемник, над которым разражались частые грозы. Внезапно из глубины горного ущелья возникал город Дельфы подобно орлиному гнезду на скале, окруженной пропастями, над которыми господствовали обе вершины Парнаса. Издали виднелись сверкающие бронзовые статуи Победы, медные кони, бесчисленные золотые статуи, выстроенные рядами на священной дороге и стоящие, подобно стражникам богов и героев, вокруг дорийского храма Феба-Аполлона.   Это место было наиболее священным в древней Греции.
Там пророчествовала Пифия; там собирались амфиктионы; там все эллинские племена выстроили вокруг святилища часовни, в которых хранились все жертвуемые сокровища. Там группы мужчин, женщин и детей, приходивших издалека, поднимались по священной тропе, чтобы поклониться Богу света. С незапамятных времен Дельфы бьши местом поклонения народов. Их центральное положение в Элладе и защищенная местность способствовали этому. Необычайный вид окружающей природы поражал воображение.   Позади храма находилась пещера с трещиной, откуда вырывались холодные пары, вызывавшие -- по преданию -- вдохновение и экстаз. Плутарх рассказывает, что в очень древние времена один пастух, севший на краю этой трещины, начал предсказывать. Сначала его сочли сумасшедшим, но когда все его предсказания исполнились, случай этот обратил на себя внимание жрецов, которые завладели пещерой и посвятили эту местность Божеству. Отсюда и учреждение пророчества Пифии, которая садилась на треножник поверх трещины; вырывавшиеся оттуда пары вызывали у нее конвульсии, странные припадки и второе зрение, которым отличаются сомнамбулы.  
Эсхил, показания которого имеют значение, так как он был сыном элевзинского жреца и посвященным, говорит в Эвменидах устами Пифии, что вначале дельфы были посвящены Земле, затем Фемиде (справедливость), затем Фебее (Луна-Посредница) и, наконец, Аполлону, солнечному богу. Каждое из этих имен представляет в символике храма различные древние периоды и охватывает целые века.  
Но известность Дельф начинается с Аполлона. Юпитер, говорят поэты, желая узнать центр земли, выпустил двух орлов -- от востока и от заката, и они встретились в Дельфах. Откуда происходит это обаяние, это всемирное и неоспоримое значение, сделавшее из Аполлона греческого бога по преимуществу и сохранившее за ним навсегда непонятное очарование? История молчит по этому поводу. Спросите ораторов, поэтов, философов -- они дадут вам лишь поверхностное объяснение. Истинный ответ на этот вопрос оставался тайной храмов. Попробуем проникнуть в нее.   В орфическом смысле Дионис и Аполлон были двумя различными откровениями одного и того же божества. Дионис представляет собой эзотерическую истину, основу и внутреннюю суть вещей, открытую лишь для посвященных. Он являет собой тайны жизни, прошедшие и будущие существования, отношения души к телу и неба к земле.  
Аполлон олицетворял ту же идею в ее применении к земной жизни и к общественному порядку. Вдохновитель поэзии, медицины и законодательства, он раскрывался в науке пророчеством, в искусстве -- красотой, в судьбах народа -- справедливостью, в этике -- очищением.   Таким образом, для посвященного Дионис означал раскрытие божественного духа во Вселенной, а Аполлон -- ее проявление в жизни земного человека. Жрецы давали об этом понятие народу посредством следующей легенды.  
Во времена Орфея два брата, Вакх и Аполлон затеяли спор по поводу дельфийского треножника. Вакх добровольно уступил его своему брату, а сам удалился на вершины Парнаса, где женщины Фив справляли его мистерии. И действительно, оба великих сына Юпитера разделили владычество над миром между собой. Один царствовал над таинственным и потусторонним; другой -- над живущим на земле.   Следовательно, под идеей Аполлона мы вновь находим солнечный Глагол, творческое Слово, великого Посредника, Вишну Индусов, Митру Персов, Горуса Египтян. Но древние идеи азиатского эзотеризма облеклись в легенде Аполлона такой пластичной красотой и таким проникающим светом, который заставил их глубже внедриться в человеческое сознание подобно "стрелам Бога, тем белокрылым змеям, которые устремляются из его золотого лука", по выражению Эсхила.  
Аполлон появляется из темноты великой ночи в Дэлосе; все богини приветствуют его рождение; он идет, он схватывает лук и лиру; его кудри развеваются по ветру; его колчан звучит за его плечами, и море начинает трепетать, и весь остров сияет в волнах золота и пламени.   Это -- епифания божественного Света, создающего порядок, сияние и гармонию, чудным отзвуком которых служит поэзия. Аполлон направляется в Дельфы, где своими стрелами пронзает чудовищного змея, который мучил страну, возрождает край и основывает храм, являя собой образ победы божественного света над мраком и злом.  
В древних религиях змей символизировал и роковой круг рождений, и зло, исходящее отсюда. А между тем из этой жизни, понятой и побежденной, возникает знание. Аполлон, убивающий змея, есть символ посвященного, который побеждает природу знанием, укрощает ее волей, и, разрывая круг телесности, поднимается в сиянии духовности, в то время как разбитые звенья человеческой животности корчатся в прахе. Вот почему Аполлон считается представителем искупления и очищения души и тела. Забрызганный кровью чудовища, он искупил и очистил себя в течение восьмилетнего уединения под целебными лаврами Тэмпейской долины. Аполлон, воспитатель людей, охотно пребывает среди них, в городах, в толпе, участвует в борьбе поэтов и на ристалищах, но не остается с ними надолго. Осенью он возвращается на родину, в страну Гиперборейскую.   Это -- таинственная страна светлых и прозрачных душ, которые живут в вечном сиянии совершенного блаженства. Там -- его истинные жрецы и жрицы. Он живет в глубочайшем общении с ними, и когда желает дать людям свой лучший дар, он посылает из страны Гиперборейской одну из этих великих светлых душ, чтобы она воплотилась на земле ради помощи смертным. А сам он возвращается в Дельфы каждую весну, когда поются гимны. Он появляется в своей гиперборейской белизне, видимый одним лишь посвященным, на колеснице, влекомой благозвучными лебедями.  
Он возвращается в свое святилище, где Пифия передает людям его пророчества и где ему внимают мудрецы и поэты. И тогда начинают петь соловьи, Кастальский источник разливается серебряными струями, и потоки небесного света и небесной музыки звучат в сердце человека и проникают даже в невидимые артерии природы.   В этой легенде о Гиперборейцах прослеживается эзотерическая основа мифа об Аполлоне. Под страной Гиперборейской следует понимать потусторонний мир, эмпирей победивших душ, сияющих в своей неземной красоте. Сам Аполлон олицетворяет свет, невещественный и разумный, из которого исходит всякая истина и физическим подобием которого является видимое солнце; влекущие его лебеди означают поэтов, высоких гениев, посланников его солнечной души, оставляющей после себя струящиеся волны света и музыкальных мелодий.  
Таким образом, гиперборейский Аполлон есть сошествие неба на землю, внедрение духовной красоты в тело и кровь, излияние непреходящей истины через вдохновение и пророчества.   А теперь мы попробуем приподнять золотое покрывало легенд и проникнуть в самое сердце храма. Каким образом возникло самое пророчество? Здесь мы прикасаемся к тайнам науки Аполлона и к дельфийским мистериям.  
Глубокая связь соединяла в древности пророчества с солнечными культами, и эта связь является золотым ключом всех древних мистерий.   Поклонение Арийцев солнцу как источнику света, тепла и жизни возникло при самом основании арийской цивилизации. Но когда мысль мудрецов поднялась от проявленного мира к его причине, она постигла, что за этим осязаемым огнем и видимым светом скрывается невещественный огонь и свет разумения.  
Первый -- огонь -- мудрецы отождествили с началом мужским, с творческим духом или с разумной сутью Вселенной, а второй -- свет -- с его женским началом, с его организующей душой, с его пластической субстанцией. Эта интуиция идет от незапамятных времен и встречается в древнейших мифологиях.   Она появляется в ведических гимнах под формой Агни, всемирного огня, проникающего все сущее. Она раскрывается в религии Зороастра, эзотерическая сторона которой кроется в культе Мифраса. Мифрас есть мужской огонь, а Митра есть женский свет. Зороастр ясно высказывает, что Предвечный создал посредством живого Глагола небесный свет, семя Ормузда, начало материального света и огня.   Для посвященного в мистерии Мифраса солнце -- лишь грубое отражение этого света. Из своей темной пещеры, своды которой были разрисованы звездами, он призывал солнце благодати, огонь любви, победителя зла, примирителя Ормузда и Аримана, очистителя и посредника, который обитает в душе святых пророков.  
В склепах Египта посвященные призывают то же солнце под именем Озириса. Когда Гермес пожелал созерцать происхождение вещей, он почувствовал себя погруженным в эфирные волны живого света, в котором двигались все живые формы. Затем, погруженный во мрак плотной материи, он услышал голос и узнал в нем голос Света. В то же время из глубин мрака вспыхнул огонь и немедленно хаос начал приходить в порядок и проясняться. В Книге Мертвых души умерших медленно плывут к этому Свету в барке Изиды.   И Моисей усвоил ту же доктрину в книге Бытия: "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет". Создание этого света предшествовало созданию солнца и звезд. Это означает, что в порядке космогенезиса невещественный свет предшествует вещественному.  
Греки, которые отливали в человеческую форму и драматизировали самую отвлеченную идею, выразили ту же самую идею в мифе Аполлона Гиперборейского.   Таким образом, дух человеческий -- путем внутреннего созерцания Вселенной -- пришел к познанию невещественного света, элемента неосязаемого и невесомого, являющегося посредником между материей и духом. Можно было бы доказать, что современные физики приходят к этому выводу с другого конца, исследуя состав материи и убеждаясь в невозможности объяснить ее одним материальным путем.  
Уже в XVI веке Парацельс, изучая химические комбинации и трансформации материальных тел, пришел к выводу, что должна существовать всемирная оккультная деятельная сила, посредством которой все эти изменения происходят.   Физики XVII и XVIII веков, которые смотрели на Вселенную как на машину, утверждали абсолютную пустоту небесных пространств. Но с тех пор как ученые признали, что свет не есть продукт лучистой материи, а вибрация невесомого элемента, -- пришлось допустить, что все пространство наполнено бесконечно тонким флюидом, который проникает все тела и посредством которого передаются волны тепла и света.  
Таким образом начали возвращаться к идеям физики и теософии древних Греков. Ньютон, который провел всю жизнь, наблюдая движения небесных тел, пошел еще дальше. Он назвал этот элемент или эфир sensorium Dei, или мозгом Бога, то есть органом, посредством которого Божественная Мысль действует как в бесконечно великом, так и в бесконечно малом. Высказывая эту идею, которая казалась ему необходимой для выяснения движения небесных светил, Ньютон попал в самый центр эзотерической философии. Эфир, который Ньютон обнаружил в пространстве, Парацельс нашел на дне своих реторт, назвав его астральным светом.   Гораздо позднее немецкий физик Рейхенбах в ряду научно обставленных опытов констатировал повсеместное присутствие этого невесомого элемента, тонкого, но необходимого проводника для невидимого физическому зрению света, от которого происходят всевозможные световые явления. Рейхенбах заметил, что люди с очень тонкой нервной организацией, помещенные в темной комнате, в которой находится магнит, видят на обоих его концах ясные лучи красного, желтого и голубого цвета. Некоторые видят эти лучи волнообразно двигающимися. Он продолжал свои опыты со всевозможными телами и особенно с кристаллами. Вокруг всех этих тел чувствительные субъекты видели светящиеся излучения. Вокруг головы людей, помещенных в темной комнате, они видели белые лучи; из оконечностей их пальцев также исходил свет.   В первом фазисе засыпания сомнамбулы видят иногда своего магнетизера с теми же признаками. Чистый астральный свет можно видеть только в высшем экстазе, но он поляризуется во всех телах, соединяется со всеми земными флюидами и играет различные роли в электричестве, в земном и животном магнетизме {Рейхенбах назвал его одом.}.   Основной интерес опытов Рейхенбаха состоит в том, что он подошел к границам, отделяющим физическое зрение от астрального, которое служит переходом к зрению духовному. Эти опыты заставляют угадывать бесконечную утончаемость невесомой материи. Если следовать по этому пути, ничто не помешает нам представить ее в такой степени текучей, тонкой и всепроникающей, что она станет в некотором роде однородной с мыслью, будучи для последней совершенным проводником.   Мы видели сейчас, что современная физика должна была признать всемирную невесомую действующую силу, для того чтобы объяснить мироздание, что она даже подтвердила ее присутствие, не подозревая при этом, что тем самым подходит к древним теософическим идеям.  
Попробуем теперь определить природу и назначение космического флюида с точки зрения оккультной философии всех времен. Ибо относительно этой важной основы космогонии Зороастр сходится с Гераклитом, Пифагор с Апостолом Павлом, Каббалисты с Парацельсом. Она распространена повсюду, Цибелла-Майа, великая Мировая Душа, вибрирующая и пластическая субстанция, которую формует по своему усмотрению дуновение Творческого Духа. Ее эфирные океаны служат цементом, соединяющим миры между собой. Она служит посредником между духом и материей, между видимым и невидимым, между внутренним и внешним Вселенной.  
Скопляясь огромными массами в атмосфере, под воздействием солнца она разражается грозой. Проникая в землю, она циркулирует внутри нее магнетическими токами. Утончившись в нервной системе животного, она передает его волю различным частям организма, его ощущения -- мозгу.  
Более того, этот тонкий элемент образует живые организмы, подобные материальным телам. Ибо он служит субстанцией для астрального тела души, светящимся покровом, который дух ткет для себя безостановочно.   Соответственно тем душам, которые он облекает, и соответственно тем мирам, которые он окружает, этот флюид преобразуется, утончается или сгущается. Он не только воплощает дух и одухотворяет материю, он отражает в своих живых недрах вещи, предметы, волю и мысли людей в беспрерывных отражениях {Отражение в тончайшей субстанции эфира всего происходящего в физическом мире известно в оккультизме под названием Акаша -- Хроники. По этой хронике оккультист, прошедший правильную оккультную школу и обладающий развитым астральным зрением, может проследить всю постепенную эволюцию земли и всего происходившего на ней. -- Прим. пер.}. Сила и продолжительность этих образов пропорциональна силе воли, которая их произвела. И в самом деле, не существует другого способа, чтобы объяснить внушение и передачу мыслей на расстоянии, эти приемы древней магии, в настоящее время признанные наукой {Le Bulletin de la Société de Psychologie physiologigue présidée par Charcot, 1885. De la Suggestion mentale. M. Ochorowicz. Paris, 1887.}.  
Таким образом, все прошлое миров дрожит в астральном свете в виде отраженных образов, и будущее пребывает так же вместе с живыми душами, влекомыми непреодолимой силой к воплощению на земле. Вот -- смысл покрывала Изиды и мантии Цибеллы, в которую заткано все бытие.   Из всего сказанного явствует, что теософическое учение об астральном свете тождественно тайной доктрине Глагола-Солнца в религиях Востока и древней Греции. Кроме того, выясняется, в какой связи с этой доктриной стоит учение о прорицаниях. Астральный свет является в ней передаточным средством для всех явлений ясновидения и экстаза и объясняет их. Он одновременно и проводник, передающий все вибрации мысли, и живое зеркало, в котором душа может созерцать отражение материального и духовного миров.  
Перенесенное в астральную область, сознание ясновидца выходит за пределы физических условий. Мера пространства и времени изменяется для него. Он начинает в некотором роде участвовать в вездесущности мирового астрального флюида. Плотная материя становится для него прозрачной и душа, освободившаяся от тела, поднимается в свою собственную сферу, проникает путем экстаза в духовный мир и видит там души, облеченные в тончайшие тела, с которыми и входит в сношение.   Все древние посвященные имели совершенно точные понятия об этом втором зрении. В пример можно привести Эсхила, который заставляет тень Клитемнестры говорить: "Посмотри на эти раны, твой дух может видеть их; когда мы спим, дух обладает более проницательным зрением; в великий день не охватывают ли смертные несравненно более обширное поле зрения?".  
Прибавим, что эта теория ясновидения и экстаза прекрасно согласуется в наше время над сомнамбулами и ясновидящими всякого рода {По этому вопросу существует обильная литература, весьма различная по внутренней ценности, как во Франции, так и в Германии и в Англии. Приведем два труда, в которых эти вопросы трактуются научным образом людьми, достойными доверия:  
1) Letters on animal magnetism. William Gregory. Грегори был профессором химии в Эдинбургском университете. В книге приводятся результаты глубокого изучения животного магнетизма и приводятся наблюдения -- начиная с внушения и кончая зрением на расстоянии и ясновидением -- над лицами, которых профессор сам исследовал с соблюдением всех предосторожностей и с величайшей точностью.  
2) Die mystischen Erscheinungen der menschlichen Natur, von Maximilian Perty. M. Перти -- профессор философии и медицины при Бернском университете. Его книга представляет собой огромный свод всех оккультных явлений, имеющих какую бы то ни было историческую ценность. Замечательна глава относительно ясновидения (Schlafwachen) в первом томе; она заключает в себе двадцать историй сомнамбул женщин и пять -- сомнамбул мужчин, рассказанных лечившими их медиками. История ясновидящей Вейнер, которую лечил автор книги, чрезвычайно интересна. Достойны также внимания трактаты о магнетизме Дюпотэ и Делейза и чрезвычайно интересная книга Ясновидящая из Превоста Юстина Кернера.}. Мы попробуем, сообразуясь с этими современными опытами, дать краткую характеристику различных психических состояний, начиная с ясновидения и кончая каталептическим экстазом.   Состояние ясновидящего транса есть психическое состояние, одинаково отличающееся и от сна, и от бодрствования. Вместо того чтобы уменьшаться, способности человека во время такого транса повышаются поразительным образом. Его память становится более точной, воображение -- более живым, ум -- более острым. Более того, новое чувство, принадлежащее уже не физическому организму, развивается в нем.  
Он не только воспринимает мысли гипнотизера, что бывает и при явлениях внушения, которые необходимо причислить уже к явлениям сверхфизическим, -- но ясновидящий может читать мысли присутствующих, видеть сквозь толстые стены, проникать на сотни лье в дома, где он никогда не бывал, и в интимную жизнь людей, которых никогда не знал.   Глаза его закрыты и не видят ничего, но дух его видит несравненно дальше и лучше, чем открытые глаза, и свободно проносится -- по всем видимостям -- в пространстве {Многочисленные примеры в письмах XVI, XVII и XVIII, Letters on animal magnetism. W. Gregory.}.  
Таким образом, если ясновидение с точки зрения тела -- состояние анормальное, то с точки зрения духа это состояние вполне нормальное, только поднятое на высшую ступень. Ибо сознание ясновидящего стало глубже и кругозор его несравненно шире.  
"Я" человека осталось то же, но оно перешло на высший план, где его взор, освобожденный от ограничений физических органов, охватывает несравненно более широкие горизонты {Немецкий философ Шеллинг признал огромную важность сомнамбулизма для выяснения вопроса о бессмертии души. Он наблюдал, что в ясновидящем сне происходит поднятие души и ее освобождение от тела, которого не бывает в состоянии нормальном. У сомнамбул все свидетельствует о высокой сознательности, как будто бы все их существо сосредоточилось в одном светлом центре, где соединилось и прошлое, и настоящее, и будущее. Они не только не теряют памяти, но прошлое становится для них гораздо яснее, и даже с будущего временами сбрасывается скрывающий его покров. Если это возможно при земной жизни, спрашивает себя Шеллинг, не следует ли из этого, что наша духовная индивидуальность, проявляющаяся после смерти, существует в нас и в настоящее время, что она после смерти не рождается вновь, а лишь освобождается и обнаруживается, как только связь ее с внешним миром посредством физических чувств обрывается? Таким образом, посмертное состояние более реально, чем состояние земное. Ибо в этой жизни случайное, примешиваясь ко всему, парализует в нас существенное. Шеллинг называет будущее состояние ясновидением. Дух, освобожденный от всего, случайного в земной жизни, становится более сильным: злой становится боле злым, добрый более добрым.  
В последнее время Шарль дю Прэль поддерживал то же положение в прекрасной книге Philosophie der Mystik. Он исходит из следующего факта: личное сознание не исчерпывает всего человека. "Душа и сознание -- два термина неравнозначных. Они не покрывают одно другое, ибо их объем неодинаков. Сфера души намного превышает сферу сознания". Таким образом, в нас кроется скрытое "я". Это скрытое "я", которое проявляется во сне, есть истинное наше "я", сверхземное и трансцендентное, бытие которого предшествовало нашему земному "я", заключенному в тело. Земное "я" преходяще, трансцендентное "я" -- бессмертно. Вот почему апостол Павел говорит: "Еще на земле мы шествуем по небесам".}. Следует заметить, что некоторые сомнамбулы, подвергаясь пассам магнетизера, чувствуют себя залитыми волнами все более и более яркого света, тогда как пробуждение кажется им тягостным возвратом в темноту.   Внушение, чтение чужих мыслей, способность видеть на расстоянии -- это уже факты, показывающие независимое состояние души, и они переносят нас выше физического плана Вселенной, не заставляя нас покидать этот план.  
Ясновидение отличается бесконечными разновидностями и представляет собой гораздо большее число состояний, чем бодрствующее сознание. По мере того как человек поднимается по ступеням ясновидения, явления становятся все более редкими и необыкновенными. Приведем лишь главные из этих состояний.
Созерцание прошедшего (retrospectiori) -- видение прошлых событий, сохраненных в астральном свете.
Прорицание (divination) -- предвидение будущих событий или путем проникновения в мысль людей, содержащую зачатки будущих поступков, или под высшим оккультным влиянием, когда в живых образах разворачиваются перед душой ясновидящего будущие события.
В обоих случаях -- это проекции мыслей в астральном свете.
И наконец, экстаз, который можно определить как созерцание духовного мира, где добрые и злые духи являются ясновидящему под человеческими образами и сообщаются с ним.   При этом кажется, что душа действительно покинула тело, которое коченеет и носит все внешние признаки смерти. Человеческие слова не могут передать -- по уверению испытавших экстазы -- красоту и великолепие этих видений и чувство невыразимого единения с Божественной сутью, которую они переживают в это время.   Можно сомневаться в реальности этих видений, но не следует забывать, что раз способности души даже в состоянии ясновидящего сна обостряются в такой сильной степени, логика требует допустить, что в более высоком состоянии душа способна видеть и более высокую реальность.  
В будущем люди признают за трансцендентными способностями человеческой души великое общественное значение и поставят их под контроль науки, опираясь при этом на воистину всемирную религию, открытую для всех истин. И тогда наука, обновленная истинной верой и духом милосердия, будет уверенно ориентироваться в тех сферах, где умозрительная философия бродит в наше время ощупью и с завязанными глазами.  
Да, наука сделается зрячей и мощной в той мере, в какой в нее будет вливаться любовь к человечеству. И возможно, что "как раз через двери сна и сновидения", как говорил Гомер, возвратится изгнанная нашей цивилизацией и безмолвно плачущая под своим покрывалом божественная Психея, чтобы снова овладеть своими алтарями.  
Но как бы то ни было, различные явления ясновидения, наблюдавшиеся учеными и медиками XIX столетия, бросают новый свет на роль прорицаний в древности и на множество феноменов с виду сверхъестественных, которыми наполнены летописи всех народов. Конечно, необходимо отличать среди них вымыслы от истины, галлюцинации от истинных видений.   Экспериментальная психология наших дней учит не отбрасывать факты, входящие в пределы возможных проявлений человеческой природы, а изучать их с точки зрения проверенных законов.  
Если ясновидение является способностью души, нельзя выбрасывать пророков, оракулов и сивилл в область суеверия. Предсказания могли практиковаться в древних храмах по определенным методам, в целях социальных и религиозных. Сравнительное изучение религий и эзотерических преданий доказывает, что основы этих методов были всюду одинаковы, хотя применение их видоизменялось до бесконечности.  
Искусство предсказания потеряло свое значение благодаря тому, что испорченность нравов вызвала всевозможные злоупотребления, с одной стороны, а с другой стороны, потому что прекрасные явления в этой области возможны лишь через посредство людей исключительной духовной высоты и чистоты.   Искусство прорицания, каковым оно являлось в Дельфах, покоилось на тех же основах, и вся внутренняя организация храма основывалась на этом искусстве.  
Как и в великих храмах Египта, прорицание у Греков состояло из искусства и из науки. Искусство состояло из проникновения в отдаленное прошедшее и будущее посредством ясновидения или пророческого экстаза; наука являлась методом вычисления будущего на основании законов мировой эволюции. Искусство и наука взаимно контролировали одна другую.   Мы не будем говорить о той науке, которая древними называлась генефлиалогия (предсказание по гороскопу), по сравнению с которой средневековая астрология лишь плохо понятый отрывок; упомянем только, что в нее входила эзотерическая энциклопедия, примененная к будущей судьбе народов и индивидуумов. Очень полезная в смысле общих соображений, она оставалась довольно проблематичной в применении. Лишь первоклассные умы были способны пользоваться ею. Пифагор проник в глубину этой науки, когда оставался в Египте. В Греции она владела менее полными и менее точными данными; и наоборот, ясновидение и дар прорицания были в Греции развиты довольно сильно.   Из истории известно, что дельфийские прорицания происходили с помощью женщин, и молодых и старых, которые носили название Пифий и играли пассивную роль ясновидящих-сомнамбул. Жрецы давали толкования, переводили и приводили в порядок их прорицания, часто запутанные и неясные из-за недостатка развития у сомнамбулы.  
Современные историки не видят в дельфийских оракулах ничего иного, кроме эксплуатации народного суеверия с корыстными целями. Но кроме серьезного отношения всего античного просвещенного мира к искусству прорицания при дельфийском храме многие оракулы, приводимые Геродотом, как, например, относящиеся к Крезу и к битве при Саламине, говорят в пользу прорицания.   Как и все в мире, искусство это имело свое начало, свой расцвет и свое увядание. В конце концов и сюда примешались обман и испорченность, о чем свидетельствует царь Клеомен, который подкупил главную жрицу Дельф, чтобы лишить Демарата царского трона.   Плутарх написал трактат, в котором старался выяснить причины упадка оракулов. И этот упадок признавался всем античным обществом за большое несчастье.  
В ранние эпохи искусство прорицания производилось с религиозной искренностью и с научной глубиной, которые поднимали его на высоту истинного священнодействия. На фронтоне храма виднелась следующая надпись: "Познай самого себя", а на входной двери -- другая: "Да не войдет сюда никто с нечистыми руками". Эти слова говорили каждому входящему, что страсти, ложь и лицемерие не должны переступать через порог святилища и что внутри храма божественная правда должна царить без всякой примеси.   Пифагор явился в Дельфы после того, как обошел все храмы Греции. Он оставался некоторое время у Эпименида, в святилище Юпитера; он присутствовал при олимпийских играх; он стоял во главе мистерий Элевзиса, где иерофант уступил ему свое первенствующее место. Всюду встречали его, как власть имущего; ожидали его также и в Дельфах. Искусство прорицания приходило там уже в упадок, и Пифагор решил возвратить ему его силу, глубину и обаяние.   Он появился в Дельфах не столько для поклонения Аполлону, сколько для просвещения его жрецов, для воспламенения их энтузиазма и для пробуждения их энергии. Действовать на них -- значило действовать на душу самой Греции и подготовлять ее будущее.  
К счастью, он нашел в храме чудное орудие, словно подготовленное для него Провидением.   Молодая Феоклея принадлежала к коллегии жриц Аполлона. Она происходила из семьи, в которой звание жреца было наследственное. Величавое впечатление святилища, священные церемонии и торжественные гимны, праздники Аполлона пифийского и гиперборейского питали ее юность.  
Она была, вероятно, одной из тех молодых девушек, которые питают отвращение к тому, что привлекает всех остальных. Они не любят Цереру и боятся Венеры, ибо тяжелая земная атмосфера тревожит их, и физическая любовь, смутно предчувствуемая, кажется им насилием над душой, разбиванием их целомудренного существа.  
И наоборот, они необыкновенно чувствительны к таинственным влияниям, к астральным воздействиям. Когда луна освещала темные рощи вокруг Кастальского источника, Феоклея видела повсюду скользящие белые тени. При дневном свете она слышала голоса. Когда она глядела на лучи восходящего солнца, их световые вибрации погружали ее в экстаз, и ей слышались невидимые хоры. И в то же время она была совершенно равнодушна ко всем внешним проявлениям культа; статуи богов оставляли ее совершенно безразличной, но она испытывала ужас при жертвоприношении животных.  
Она ни с кем не говорила о видениях, которые нарушали ее сон. Она чувствовала с предвидением ясновидящей, что жрецы Аполлона не обладают тем высшим светом, в котором нуждалась ее душа. Но они, со своей стороны, наблюдали за ней, желая склонить ее к роли Пифии. Она же чувствовала себя как бы притягиваемой к высшему миру, который оставался закрытым для нее. Кто были эти боги, от которых на нее веяло неземным дыханием? Она хотела знать это, прежде чем слепо отдаться им. Ибо большие души испытывают всегда потребность сознавать ясно даже и тогда, когда отдаются высшим силам.  
Весь внутренний облик Феоклеи заставляет предвидеть, какое таинственное предчувствие и какое глубокое потрясение должны были взволновать ее душу, когда она впервые увидела Пифагора и услышала его выразительный голос, раздававшийся под колоннадами святилища Аполлона... Она почувствовала присутствие посвященного, которого ждала ее душа, она узнала своего Учителя.   Она хотела знать; и она узнает через него, а этот внутренний мир, который она носила в себе, он наконец раскроется перед ней его силой! И он, со своей стороны, должен был узнать в ней с присущей ему проницательностью ту живую и тонко вибрирующую душу, которую он искал для передачи своей мысли и для внесения нового духа в храм. После первого же взгляда, которым они обменялись, после первого сказанного слова невидимая цепь связала жреца Самосского с молодой жрицей, которая молча слушала его, жадно воспринимая каждое его слово. Не помню, кто сказал, что лира начинает вибрировать, когда поэт подходит к ней. Так узнали друг друга Пифагор и Феоклея.   На восходе солнца Пифагор вел продолжительные беседы со жрецами Аполлона, носившими название святых и пророков. Он потребовал от них, чтобы и молодая жрица была допущена к этим беседам и была посвящена в его тайное обучение. Таким образом, она могла пользоваться уроками, которые учитель давал ежедневно в святилище.  
Пифагор достиг в то время полной зрелости. Он носил белые одежды по-египетски и пурпуровую перевязь на лбу. Когда он говорил, его серьезные, глубокие глаза проникали в душу собеседника, вызывая в нем глубокое волнение, и самый воздух вокруг него казался более легким и проникнутым духовностью.  
Беседы Самосского мудреца с высшими представителями греческой религии имели очень важное значение. Вопрос шел не только об искусстве прорицания и о вдохновениях, но и о будущем Греции и о судьбах всего мира. Знания и силы, которые он приобрел в храмах Мемфиса и Вавилона, придали ему высокий авторитет. Он имел право говорить как власть имущий с руководителями Греции, и он выполнил это со всей силой своего гения и со всем энтузиазмом осознанной миссии.  
Чтобы просветить и подготовить их сознание, он начал их знакомить со своей юностью, с перипетиями своей борьбы и с египетским посвящением. Он говорил им о Египте, усыновившем Грецию, древнем и неизменном, как покрытая иероглифами мумия в глубине его пирамид, но владеющим в своих склепах тайнами народов, языков и религий. Он развернул перед их глазами мистерии великой Изиды, земной и небесной, матери богов и человечества. Он провел их через все необходимые испытания и под конец дал им проникнуть вместе с собой в светлую область Озириса.   Вслед за тем он раскрыл перед ними тайны халдейских магов, их оккультные знания, сохранявшиеся в массивных храмах Вавилона, где они вызывали живой огонь, в котором появлялись образы демонов и богов.  
Слушая Пифагора, Феоклея испытывала потрясающие ощущения. Все, что говорил он, отпечатывалось огненными буквами в ее сознании, и все это казалось ей одновременно и необычным, и знакомым. Поучаясь у него, она точно вспоминала забытое. Слова Учителя заставляли ее перелистывать страницы Вселенной, словно страницы книги. Боги не являлись более перед ней под человеческим ликом, но в своей истинной сущности, которая создает формы и дает душу этим формам. Она возносилась и опускалась вместе с ними в пространстве.  
Иногда ей казалось, что она выходит из своих границ и расплывается в бесконечности. Таким образом воображение ее проникало в невидимый мир, и те следы его, которые она находила в своей собственной душе, говорили ей, что в нем -- истинная реальность, а физический мир не более как одна видимость. И она чувствовала, что ее внутренние глаза скоро раскроются, чтобы непосредственно читать в невидимом.   С этих высот Учитель возвратил ее внезапно на землю, заговорив о несчастьях Египта. Развернув перед ее сознанием все величие египетской науки, он показал затем, как она подвергалась вторжению Персов, какие ужасы проникли в Египет вместе с полчищами Камбиза, как разрушались храмы, сжигались на кострах священные книги, как убивались и разгонялись жрецы Озириса, как чудовище персидского деспотизма собрало под свою железную руку все варварские азиатские племена, явившиеся из центра Азии и из глубины Индии для того, чтобы ринуться на Европу. Да, этот растущий циклон должен был разразиться над Грецией так же неизбежно, как из скопившихся в воздухе туч неизбежно появляется гроза.   Могла ли раздробленная Греция противостоять этому страшному напору? Народы не могут избежать своей судьбы, если они не бодрствуют беспрестанно и неослабно. И сам мудрый народ Гермеса, и его Египет, не разрушился ли и он после шести тысяч лет процветания?   Жизнь Греции, красавицы Ионии, должна быть еще скоротечнее!.. Придет время, когда солнечный Бог покинет этот храм, когда варвары разрушат его, так что камня не останется на камне, и когда пастухи поведут свои стада пастись на развалинах Дельф.   При этих мрачных пророчествах лицо Феоклеи изменилось. Она склонилась к земле и, охватив руками ближайшую колонну, с остановившимися глазами, погруженная в свои внутренние видения, походила на гения Скорби, плачущего над погибшей Грецией.  
"Но, -- продолжал Пифагор, -- эти тайны должны быть погребены в глубине храмов. Посвященный привлекает смерть или отдаляет ее по своему произволу. Образуя магическую цепь соединенной силы воли, посвященные могут воздействовать и на продление жизни народов. От вас зависит задержать роковой час, от вас зависит процветание Греции, вы можете вызвать в ней сияние Аполлона. Народы формуются по воле своих богов, но боги открываются лишь тем, которые их призывают.   Что такое Аполлон? Глагол Единого Бога, вечно проявляющийся в мире. Истина -- его душа Бога, а свет есть Его тело. Мудрецы, ясновидящие и пророки видят Его; обыкновенные люди видят лишь тень Его. Прославленные духи, которых мы называем героями или полубогами, пребывают среди этого света. Вот истинное тело Аполлона, этого солнца посвященных, и без него не совершается ничто великое на земле. Подобно магниту, привлекающему железо, мы нашими молитвами, словами и деяниями привлекаем божественное вдохновение. От вас зависит осиять Грецию глаголом Аполлона, и тогда Греция преобразится в бессмертном свете!"  
Подобными речами Пифагор старался внушить жрецам Дельфийского храма значение их великой миссии. Феоклея поглощала эти речи с молчаливой и сосредоточенной страстью. Она видимо преображалась под чарами мысли и воли Учителя. Среди изумленных старцев она стояла вся -- вдохновение и духовный восторг, с глазами расширенными и сияющими, словно перед ней проносились чудные видения светлых духов.   Однажды она погрузилась в глубокий ясновидящий сон.   Пять старших жрецов окружили ее, но она не чувствовала их прикосновения и не отзывалась на их голоса. Пифагор приблизился к ней и сказал: "Встань и иди, куда посылает тебя моя мысль. Ибо отныне ты будешь Пифией!"  
При звуке голоса Учителя дрожь пробежала по ее телу, но глаза ее оставались закрытыми. Она видела внутренним взором.   -- Где ты находишься? -- спросил Пифагор.  
-- Я поднимаюсь... все выше и выше.   -
- А теперь?  
-- Я плаваю в свете Орфея.  
-- Что видишь ты в будущем?  
-- Великие войны... медные люди... белые победы... Аполлон возвращается в свое святилище и я буду его голосом!.. Но ты, его посланник, ты покинешь меня... И ты понесешь его свет в Италию.  
Ясновидящая с закрытыми глазами говорила еще долго, и звук ее голоса был музыкальный, прерывающийся, ритмический. Затем -- внезапные рыдания, и она упала как мертвая.
Так вливал Пифагор свое чистое учение в ее сердце и настраивал его подобно лире для восприятия дыхания богов. Поднятая им на такую высоту вдохновения, она и для него стала факелом, при свете которого он мог измерять свою собственную судьбу, проникать в возможное будущее и направляться в безбрежные пространства невидимых миров. Это животрепещущее доказательство истинности его учений поразило жрецов, вызвало в них энтузиазм и оживило их веру. Отныне храм имел вдохновенную Пифию и жрецов, посвященных в божественные науки и искусства. Дельфы могли снова стать центром жизни и духовной деятельности.  
Пифагор оставался среди них целый год, и лишь после того как жрецы были посвящены во все тайны оккультного учения и Феоклея была вполне готова для своей миссии, он направился далее, в Великую Грецию.  

Орден Пифагора и его Учение

   Город Кротон занимал оконечность Тарентского залива. Рядом с Сибарисом Кротон был наиболее цветущим городом южной Италии. Он славился дорийским общественным строем, атлетами, побеждающими на Олимпийских играх, врачами, соперничающими с Асклепиадами. Сибариты прославились своей роскошью и негой; Кротонцы, несмотря на свои добродетели, были бы, вероятно, забыты, если бы они не дали приюта эзотерической философии, известной под именем Пифагорейской секты, которую можно рассматривать как мать школы Платоников и как праматерь всех идеалистических школ. Хотя, несмотря на все благородство последних, праматерь во многом превосходила их. Школа Платоников уже не владеет полным посвящением, а школа стоиков и совсем утеряла истинное предание.
Другие системы древней и современной философии -- лишь более или менее удачные умозрительные теории, тогда как учение Пифагора было основано на опытном знании и всесторонне проникало в строй жизни.  
Подобно развалинам исчезнувшего города, мысли Пифагора и тайны его ордена погребены глубоко под землей. Попробуем, несмотря на это, вновь оживить их. Это даст нам проникнуть до самого сердца теософической доктрины, до святая святых религии и философии и, при свете эллинского гения, приподнять край покрывала Изиды.  
Было несколько причин, почему Пифагор избрал эту колонию как центр своей деятельности. Его цель была не только передать свое учение группе избранных учеников, но и применить идеи этого учения к воспитанию юношества и к жизни государства. Этот план требовал основания школы для посвящения мирян, чтобы этим путем постепенно преобразовать политическую организацию городов по образцу его религиозного и философского идеала.  
Несомненно, что ни одна из республик Эллады или Пелопоннеса не допустила бы такого новшества. Философа обвинили бы в заговоре против государства. Греческие города Тарентского залива были менее заражены демагогией и поэтому там допускалась большая свобода. Пифагор не ошибся, надеясь найти благоприятное отношение к своим реформам в Кротонском сенате. Следует прибавить, что намерения его шли далее Греции.
Предвидя эволюцию идей, он угадывал падение эллинизма и намеревался внести в человеческое сознание начала научной религии.   Основав свою школу при Тарентском заливе, он распространил эзотерическое учение в Италии и вместе с тем в драгоценном сосуде своего учения сохранил для народов Запада самую суть восточной Мудрости. Появившись в Кротоне, который склонялся уже к изнеженной жизни своего соседа Сибариса,
Пифагор произвел там истинную революцию.   Порфирий и Ямблих описывают его первое выступление в Кротоне скорее в роли мага, чем в роли философа. Он призвал молодых людей в храм Аполлона и силой своего необыкновенного красноречия вырвал их из сетей распутства. Он собрал женщин в храм Геры и убедил их принести все золотые одежды и драгоценные украшения в виде дара в этот самый храм, как доказательство полной победы над тщеславием и изнеженностью. Он облекал необыкновенным очарованием строгость своих поучений; из его мудрости вырывалось пламя, вдохновлявшее и заражавшее всех. Красота его облика, благородство осанки, очарование выразительного лица и голоса довершали победу. Женщины сравнивали его с Зевсом, а молодые люди с Аполлоном гиперборейским. Он покорял и увлекал толпу, которая изумлялась, слушая его, и против воли начинала любить правду и добродетель.  
Сенат Кротона и Совет тысячи встревожился этим влиянием Пифагора. Он призвал его, требуя отчета, какими средствами достигает он такого поразительного господства над умами. Это было для него случаем развить свои идеи воспитания юношества и доказать, что они не только Не грозят дорийской конституции Кротона, но, наоборот, помогут укрепить ее.   Когда он склонил к своему плану самых богатых граждан и большинство сената, он предложил им создать новое учреждение для него и для его учеников. Это братство посвященных мирян должно было вести общую жизнь в здании, приспособленном для этой цели, но не уклоняться от гражданской жизни. Те из них, которые заслужат звание учителя, допускаются к обучению физическим, психическим и религиозным наукам. Что касается молодых людей, то, оставаясь под контролем главы ордена, они могли быть допущены к различным степеням посвящения в соответствии с их развитием и выработанной волей. Они должны были начать с подчинения правилам общественной жизни, проводя весь день в школе под наблюдением учителей. Те, которые пожелали бы вступить формальным образом в орден, должны были передать свое имущество попечителю, оставляя за собой право получить его обратно. В ордене предполагалось отделение для женщин с параллельным посвящением, но видоизмененным и приспособленным к обязанностям их пола.  
Этот проект был принят с энтузиазмом советом Кротона и через несколько лет в окрестностях города возникло здание, окруженное обширными портиками и прекрасными садами. Кротонцы дали ему название храма Муз; и действительно, в самом центре поселения, рядом со скромным жилищем Учителя, возвышался храм, посвященный этим богиням.  
Так возник институт пифагорейцев, который сделался одновременно и коллегией этического воспитания, и академией наук, и образцовой общиной под руководством великого Посвященного. Путем теории и практики, соединением наук и искусств подходили ученики Пифагора к этой науке всех наук, к этой гармонии души и интеллекта со Вселенной, которую пифагорейцы считали за скрытую основу и философии, и религии. Школа пифагорейцев представляет для нас высочайший интерес как наиболее замечательная попытка посвящения мирян.  
Предвосхитив синтез эллинизма и христианства, школа имела целью привить науку к "древу жизни"; она владела внутренним осуществлением истины в душе человеческой, которое одно способно создать глубокую веру. Осуществление чрезвычайной важности, так как оно создавало живой пример.   Чтобы составить себе понятие, каким образом достигалась эта цель, проникнем вместе с дельфийским учеником в пифагорейскую школу и проследим шаг за шагом его посвящение.  

Испытание

   Белая обитель посвященных возвышалось на холме среди кипарисов и олив. Снизу, идя по берегу моря, можно было видеть ее портики, сады, гимназиум. Храм Муз возвышался полукруглыми колоннами, воздушными и изящными, над обоими крыльями главного здания. С террасы наружных садов открывался вид на город, на его гавань и на место общественных собраний. Вдали расстилался залив среди острых прибрежных скал, словно в чаше из агата, а на горизонте сверкало Ионическое море, замыкая его своей лазурной линией. Время от времени из левого крыла здания выходили женщины в разноцветных одеждах и, следуя одна за другой по кипарисовой аллее, спускались к морю. Они направлялись к храму Цереры. Из правого крыла выходили мужчины в белых одеждах, направляясь вверх к храму Аполлона. Это очаровывало молодое воображение искателей истины, открывая им, что школа посвященных находилась под покровительством двух божеств: великой Богини, обладающей глубокими тайнами Женщины и Земли, и солнечного Бога, раскрывающего тайны Мужественности и Неба.  
Эта маленькая община избранных как бы освещала собой раскинувшийся внизу многолюдный город. Ее светлая ясность привлекала благородные инстинкты юности, но не легко было проникнуть в ее внутреннюю жизнь, и все знали, как труден доступ в среду немногочисленных избранных.  
Простая живая изгородь служила защитой для садов, прилегавших к пифагорейским зданиям, и входная дверь оставалась весь день открытой. Но у двери возвышалась статуя Гермеса, и на цоколе ее виднелась надпись: Eskato Bebeloi -- "прочь, непосвященные!". Все подчинялись этому приказанию.  
Пифагор с большим трудом допускал новичков, говоря "что не из каждого дерева можно вырезать Меркурия". Молодые люди, желавшие вступить в общину, должны были пройти через период испытания. Рекомендованные или родителями, или одним из учителей, они получали вначале доступ лишь в пифагорейский гимнастический зал, где новички упражнялись в различных играх.  
С первого же взгляда молодой человек замечал, что игры эти совсем не походили на подобные гимнастические упражнения в городе: ни громких криков, ни буйных проявлений, никакого признака бахвальства или тщеславного выставления своей силы, своих мускулов атлета; здесь царствовали вежливость, изящные манеры и взаимное доброжелательство среди молодых людей, которые или прогуливались парами под сенью портиков, или предавались играм на арене. С ласковой простотой приглашали они новичка принять участие в их беседах, никогда не позволяя себе любопытных взглядов или насмешливой улыбки.  
На арене упражнялись в бегах и в метании дротиков. Там же происходили воинственные упражнения в виде дорийских танцев, но Пифагор строго запрещал в своей школе единоборство, говоря, что рядом с развитием ловкости это вводит в гимнастические упражнения элемент гордости и озлобления; что люди, стремящиеся к осуществлению истинной дружбы, не должны позволять себе сваливать друг друга с ног и кататься по песку подобно диким зверям; что истинный герой должен биться с мужеством, но без ярости, и что озлобленный человек предоставляет все преимущества над собой своему противнику.  
 
Новичок узнавал эти правила из уст юношей-пифагорейцев, которые спешили сообщить ему эти крупицы усвоенной мудрости. Одновременно с этим они приглашали его свободно высказаться и не стесняясь оспаривать их мнения. Поощренный их предупредительностью, новичок не замедливал раскрыть свою истинную природу. В восторге, что его так любезно слушают, он начинал разглагольствовать.  
В это время начальники зорко наблюдали за ним, не останавливая его никаким замечанием. Неожиданно появлялся и сам Пифагор, чтобы незаметным образом следить за его жестами и словами. Он придавал особенное значение смеху и походке молодых людей. Смех, говорил он, самое несомненное указание на характер человека, и никакое притворство не может украсить смех злого. Он был такой глубокий знаток человеческой наружности, что умел читать по ней до глубины души {Ориген предполагает, что Пифагор был творцом физиогномики.}.  
Благодаря подобным наблюдениям учитель составлял точное представление о своих будущих учениках. Через несколько месяцев приходила очередь решающим испытаниям.   Испытания эти были взяты из египетского посвящения, но смягчены и применены к натуре Греков, впечатлительность которых не вынесла бы смертельных ужасов Мемфисских и Фивийских склепов.   Стремящегося к посвящению заставляли провести ночь в пещере, находившейся в окрестностях города, в которой -- по слухам -- появлялись чудовища и привидения. Не имевших силы выдержать зловещие впечатления одиночества и ночного мрака, отказывавшихся войти или обращавшихся в бегство признавали слишком слабыми для посвящения и отправляли назад.  
Нравственное испытание носило более серьезный характер. Внезапно, без всяких предупреждений, ученика заключали в келью, печальную и обнаженную. Ему давали доску и короткий приказ найти внутренний смысл одного из пифагорейских символов, например: "Что означает треугольник, вписанный в круг?"; или: "Почему додекаэдр, заключенный в сферу, является основной цифрой Вселенной?".   Он проводил двенадцать часов в пустой келье наедине со своей задачей, имея лишь кружку воды и кусок хлеба вместо обычной пищи. Затем его вводили в залу собраний, где все ученики были в сборе. Они должны были беспощадно поднимать на смех испытуемого, который, голодный и в дурном настроении, появлялся перед ними подобно осужденному.   "Вот, -- кричали они, -- явился новый философ! Какой у него вдохновенный вид! Он сейчас поведает нам о своих открытиях! Не скрывай же от нас свои мысли! Еще немного -- и ты станешь великим мудрецом!"   В это время учитель наблюдал за всеми проявлениями молодого человека с глубоким вниманием. Удрученный постом и одиночеством, раздраженный сарказмами, униженный своим бессилием разгадать непонятную задачу он должен был сделать огромное усилие, чтобы овладеть собой. Некоторые плакали слезами ярости; другие отвечали грубыми словами, третьи бросали доску вне себя от гнева, осыпая бранью и школу, и учителя, и его учеников.   После этого появлялся Пифагор и спокойно заявлял, что юноша, выдержавший так плохо испытание в самообладании, не мог оставаться в школе, о которой он такого нелестного мнения. Изгнанный уходил, пристыженный, и иногда делался опасным врагом для ордена, как тот знаменитый Килон, который позднее вызвал мятеж против Пифагорейцев и привел их к роковой катастрофе.   Те же юноши, которые выдерживали нападение с твердостью, которые на дерзкие вызовы отвечали разумно и с присутствием духа, заявляя, что они готовы сто раз подвергнуться испытаниям, если это даст им хотя бы малую частицу мудрости, -- такие юноши торжественно объявлялись вступившими в школу и принимали полные энтузиазма поздравления от остальных сотоварищей.  

Первая ступень. Подготовка. Жизнь пифагорейского послушника

   Только с этого момента начиналось послушничество, называемое подготовлением (paraskeie), которое длилось не менее двух лет и могло продлиться до пяти лет. Послушники, или слушающие (akoustikoi), должны были соблюдать во время уроков абсолютное молчание. Они не имели права ни возражать, ни расспрашивать своих учителей. Они должны были принимать их поучения с молчаливым уважением и долго размышлять над ними в одиночестве. Чтобы внедрить это правило в сознание нового слушателя, ему показывали статую женщины, окутанную белым покрывалом, с пальцем, приложенным к губам, -- Музу молчания.  
Пифагор считал молодежь не готовой к пониманию происхождения и конца вещей. Он думал, что упражнять молодых людей в диалектике и рассуждении прежде, чем они прочувствуют смысл истины, значило воспитывать софистов, исполненных претензий. Он стремился прежде всего развить в своих учениках высшую способность человека: интуицию. Но он не брал для этой цели предметом своих толкований что-либо трудное и таинственное.
Он исходил из естественных чувств, из основных обязанностей человека при его вступлении в жизнь и показывал соотношение последних с мировыми законами. Запечатлевая в сердцах молодых людей прежде всего любовь к родителям, он расширял это чувство отождествлением идеи отца с идеей Бога, великого Творца Вселенной.  
"Ничего нет почетнее звания отца, -- говорил он. -- Гомер называл Зевса королем богов, но желая показать все его величие, он называл его отцом Богов и людей". Пифагор сравнивал мать с природой, великодушной и благодетельной; как небесная Цибелла производит светила, так Деметра зарождает плоды и цветы земли, так питает мать своего ребенка всеми радостями, доступными для него. Поэтому сын должен почитать в своем отце и в своей матери земных представителей этих великих божеств".  
Он доказывал, что любовь к родине происходит из любви, питаемой человеком в детстве к матери. Родители не даются нам случайно, как думает несведующий, но благодаря тому высшему порядку, связанному со всем прошлым человека, который можно назвать его судьбой. Родителей нужно уважать, какие бы они ни были, а друзей -- выбирать.  
Вступающим в пифагорейскую школу предлагали соединяться по двое, сообразно душевному сродству. Младший должен был искать в старшем те качества, к которым сам он стремится, и оба товарища должны были возбуждать друг друга к лучшей жизни. "Друг есть наше второе "я". Его нужно почитать, как Бога", -- говорил Учитель.  
Насколько по отношению к Учителю пифагорейские правила требовали абсолютного подчинения, настолько же в дружеских отношениях они предоставляли полную свободу; более того, Пифагор делал из чувства дружбы стимул всех добродетелей, поэзию жизни, путь к идеалу. Таким путем пробуждалась в учениках индивидуальная энергия, мораль оживотворялась и принимала характер поэзии, с любовью принятые правила жизни переставали быть стеснением и служили -- наоборот -- к утверждению индивидуальности. Пифагор добивался, чтобы послушание было добровольным.   Кроме того, преподавание морали подготовляло к восприятию философии, ибо связь, которая выяснилась между общественными обязанностями и гармонией Космоса, вызывала предчувствие всемирного закона аналогий и соответствий. В этой связи и заключается основа мистерий, оккультного учения и всякой философии. Ум ученика привыкал видеть печать невидимого порядка на всей видимой действительности. Общие правила и краткие предписания раскрывали перспективы этого высшего мира. Утром и вечером ученики пели под аккомпанемент лиры "Золотые стихи":    
Воздай бессмертным богам; благоговейное поклонение   И сохрани затем твою веру...    
Комментируя это правило, ученику разъясняли, что Боги, различные с виду, были в сущности одни и те же у всех народов, потому что они соответствуют тем разумным силам, которые действуют во всей Вселенной. Благодаря такому пониманию мудрый мог почитать Богов своей родины, имея в то же время совершенно иное представление об их сущности, нежели человек невежественный.  
Терпимость ко всем культам, единство всех народов в человеческой эволюции, единство религий в эзотерической науке -- все эти новые идеи начинали возникать в уме вновь вступившего ученика. А золотая лира продолжала свои глубокие поучения:    
Почитай память благодетельных героев,   Почитай бессмертный дух полубогов.    
За этими стихами вступивший начинал различать -- как бы сквозь покрывало -- божественную Психею, душу человеческую. Небесный путь загорался перед его внутренним взором. Ибо в культе героев и полубогов посвященный созерцал учение о будущей жизни и тайну мировой эволюции. Эта великая тайна раскрывалась перед учеником не сразу; его готовили к ее восприятию, говоря ему о целой иерархии превышающих человека существ, называемых героями и полубогами, которые и являются его руководителями и покровителями его жизни.
К этому добавляли, что они служат посредниками между человеком и божеством, что через них, проявляя героические качества, он может достигнуть приближения к божеству.  
"Но каким образом войти в сношение с этими невидимыми гениями? Откуда происходит душа? Куда уходит она? И зачем эта мрачная тайна смерти?"   Вступающий не смел задавать этих вопросов, но их можно было угадать по выражению его лица; вместо ответа, учитель указывал ему на борющихся на земле, на статуи в храме и на просветленные души в небесах, этой "огненной крепости богов", куда проникнул Геркулес.  
В глубине античных мистерий все боги сводились к единому верховному Богу. Это откровение, понятое до конца, становилось ключом Космоса. Идею эту сохраняли в тайне до посвящения в собственном смысле этого слова. Вступивший не знал о ней ничего. Ему давали лишь предвидение этой истины в отражениях, перенесенных на музыку и на числа. Ибо числа, поучал Учитель, заключают в себе тайну вещей, а всемирная гармония есть совершенное выражение Бога. Семь священных ладов, построенных на семи нотах семиструнника, соответствуют семи цветам света, семи планетам и семи видам существования, повторяющимся во всех сферах материальной и духовной жизни, начиная с самой смиренной и кончая самой великой. Мелодии этих ладов, введенные в душу ученика, должны были настраивать ее и делать ее настолько гармоничной, чтобы она могла ответно вибрировать на каждое дуновение истины.  
Этому очищению души соответствовало и очищение тела, которое достигалось правильной гигиеной и строгой дисциплиной нравов. Побеждать свои страсти было первым долгом посвященного. Кто не привел свою собственную природу в гармонию, тот не может отражать и божественную гармонию.  
Но в идеал пифагорейской жизни не входил аскетизм, так как брак рассматривался у пифагорейцев как нечто священное. При этом от учеников требовалось целомудрие, для посвященных же воздержание служило источником силы и совершенства. "Уступать чувственности -- значит соглашаться на унижение перед самим собой", -- говорил Учитель. Он прибавлял, что сладострастие есть иллюзия, что его можно сравнить "с пением сирен, которые, как только приблизишься к ним, исчезают, а на месте, откуда раздавалось пение, оказываются поломанные кости и окровавленные куски тела на скале, изъеденной морскими волнами; тогда как истинная радость подобна концерту Муз, который оставляет в душе следы небесной гармонии".  
Пифагор доверял добродетели посвященной женщины, но относился с большим недоверием к женщине обыкновенной. Одному ученику, который спрашивал Пифагора, когда же ему можно будет приблизиться к женщине, он отвечал: "Когда тебя утомит твой покой".  
Пифагорейский день распределялся следующим образом: как только пламенный диск солнца выплывал из голубых волн Ионического моря, золотя колонны храма Муз, возвышающегося над жилищем посвященных, молодые пифагорейцы пели гимн Аполлону, исполняя одновременно священный дорийский танец, мужественный и торжественный. После обычных омовений совершалась прогулка по храму в полном молчании. Каждое пробуждение рассматривалось как воскресение в новую жизнь.
Начиная свой день, душа должна была сосредоточиться, чтобы в целомудренной чистоте внимать последующему уроку. Под сенью священной рощи ученики группировались вокруг самого Учителя или вокруг его представителей, и урок происходил в тенистой свежести деревьев или под портиками храма. В полдень произносилась молитва героям и. доброжелательным гениям. Эзотерическая традиция утверждает, что добрые духи приближаются к земле вместе с солнечными лучами, тогда как злые духи ищут темноты и появляются только с наступлением ночи. Умеренный обед состоял обыкновенно из хлеба, меда и олив.  
Послеобеденное время посвящалось гимнастическим упражнениям, затем урокам, медитациям и внутреннему подготовлению к уроку следующего дня. После заката солнца происходила общая молитва, пели гимн космогоническим Богам, небесному Юпитеру, Минерве, Провидению, Диане, покровительнице мертвых. В это время ладан или иные фимиамы сжигались на алтаре под открытым небом, и звуки гимна, соединяясь с волнами ароматов, тихо поднимались в потемневшем воздухе, когда первые звезды зажигались в глубокой лазури неба. День заканчивался вечерней трапезой, после чего самый молодой из учеников читал вслух, а самый старший пояснял прочитанное.  
Так протекали дни пифагорейцев, чистые и ясные, как утреннее небо без облаков. Год вычислялся по большим астрономическим праздникам. Так, возврат Аполлона гиперборейского и празднование мистерий Цереры соединял всех: и вновь вступивших учеников, и посвященных всех степеней, как мужчин, так и женщин.  
На этих празднествах молодые девушки играли на лирах, замужние женщины в пеплумах пурпурового и шафранного цвета исполняли чередующиеся хоры, сопровождаемые песнями с гармоническими переходами строф и антистроф, которые впоследствии переняла трагедия.  
Во время этих торжественных празднеств, на которых, казалось, божественное отражалось и в грации движений, и в проникающей мелодии хоров, молодой ученик проникался предчувствием оккультных сил, могучих законов оживотворенной природы, глубоких тайн прозрачного неба.   Брачные церемонии и погребальные обряды носили более интимный, но не менее торжественный характер.  
Иногда устраивалась оригинальная церемония, вероятно для того, чтобы поразить воображение учеников: когда кто-либо из них покидал добровольно школу и возвращался к прежней жизни или когда ученик выдавал тайну эзотерического учения, что случилось один лишь раз, посвященные воздвигали ему гробницу в ограде святилища, как бы для умершего. Совершая эту церемонию, Учитель говорил: "Он более мертв, чем мертвецы, ибо он возвратился к дурной жизни; его тело двигается среди людей? но душа его умерла; будем оплакивать его". И эта гробница, воздвигнутая живому человеку, преследовала его подобно неотвязной тени, подобно зловещему предзнаменованию.  

Вторая ступень -- очищение (Katharsis). Числа. Теогония

   Счастливый день, "золотой день", как говорили древние, был тот, когда Пифагор принимал нового ученика в своем жилище и торжественно присоединял его к рядам своих учеников. Последствием этого были непосредственные сношения с Учителем; принятый ученик проникал во внутренний двор, куда допускались лишь одни верные последователи. Отсюда название эзотерические (те, которые внутри), противополагавшие экзотерическим (те, которые вне). С этого и начиналось настоящее посвящение.  
Откровение состояло в полном, обоснованном изложении оккультного учения, начиная с первоосновы, заключенных в таинственной науке чисел, до последних результатов мировой эволюции, до высшего назначения божественной Психеи, души человеческой. Эта наука чисел была известна под различными именами в храмах Египта и Азии, и так как она давала ключ ко всей тайной доктрине, ее тщательно скрывали от непосвященного.  
Цифры, буквы, геометрические фигуры и другие начертания, служившие знаками этой алгебры оккультизма, были понятны одному лишь посвященному. Этот последний раскрывал их смысл новому адепту лишь после того, как получал от него клятву молчания.  
Пифагор формулировал священную науку в книге, написанной его рукой и носившей название "Священное слово" (Hieros Logos). Эта книга не дошла до нас, но позднейшее произведение пифагорейцев Филолая, Архита и Гиероклеса, а также диалоги Платона и трактаты Аристотеля, Порфирия и Иамблиха знакомят нас с ее принципами. И если принципы эти оставались до сих пор непонятными для современных философов, это произошло оттого, что смысл и значение их можно понять лишь путем сравнения всех эзотерических доктрин Востока.  
Пифагор называл своих учеников математиками потому, что его обучение начиналось с учения о числах. Но эта священная математика или наука принципов была иная, чем та, которой владеют наши ученые и философы: она была одновременно и более трансцендентна и более жизненна и рассматривала Число не как абстрактное количество, но как существенное и деятельное качество верховной Единицы, Бога, источника мировой гармонии. Наука чисел была наукой живых сил, божественных качеств в действии, как в мирах, так и в человеке; как в макрокосме, так и в микрокосме. Следовательно, проникая в свойство чисел, схватывая и объясняя их разнообразные сочетания, Пифагор создавал, в сущности, целую теогонию, или обоснованную на разуме теологию.  
Истинная теология должна заключать основы всех наук. И она может возвыситься до науки о Боге лишь тогда, когда ясно покажет единство и взаимную связь всех остальных наук; лишь тогда, когда станет синтезом, объединяющим их в одно целое.  
Такую именно роль играла в древних, египетских храмах наука Священного Глагола, и ее-то Пифагор и сформулировал более точно под названием Науки Чисел. Она претендовала на обладание ключом жизни и сути бытия. Адепт, направляемый Учителем, начинал с созерцания ее начал в своем собственном разуме, прежде чем применять эти начала к концентрической необъятности развивающихся миров.  
Современный поэт предчувствовал эту истину, когда заставлял Фауста спускаться к Матерям для того, чтобы возвратить жизнь призраку Елены. Фауст хватает магический ключ, земля разверзается под его ногами, почти теряя сознание он погружается в пустоту пространства.  
Наконец он достигает Матерей, бодрствующих над первозданными формами великого Целого. Эти Матери не что иное, как числа Пифагора, божественные силы мира.  
Поэт передает нам содрогание своей собственной мысли перед этим ввержением в бездну Неисповедимого. Для древнего посвященного, у которого духовное зрение пробуждалось постепенно как новое чувство восприятия, это внутреннее откровение являлось скорее вознесением в центр пламенеющего солнца Истины, откуда он созерцал все существа и формы, брошенные в водоворот жизни божественной эманацией.   Конечно, посвященный не сразу приходил к внутреннему обладанию истиной, к тому могучему сосредоточению всех сил, которое дает постижение мировой жизни. Для достижения столь трудной гармонии между разумом и волей требовались годы упражнений. Прежде чем овладеть творческим словом, необходимо научиться складывать священный глагол, буквы за буквой, слог за слогом.  
Пифагор имел обыкновение давать свои наставления в храме Муз. Сенаторы Кротона построили его по плану и по личным указаниям Пифагора рядом с его собственным жилищем, среди деревьев окружающего сада. Только ученики второй степени проникали туда вместе с Учителем.  
Внутри этого круглого храма виднелись девять мраморных Муз; посередине стояла Гестия, закутанная в покрывало, торжественная и таинственная. Левой рукой она защищала пламя очага, правой рукой указывала на небо.  
У греков, точно так же как и у римлян, Гестия, или Веста, была хранительницей божественного начала, которое скрыто во всех вещах. Представительница божественного огня имела свой алтарь в храме Дельфов, в Пританеи Афин и при каждом домашнем очаге.   В святилище Пифагора она олицетворяла собой божественную науку, или Теософию. Окружавшие ее эзотерические Музы носили -- кроме обычных своих мифологических имен -- еще имена тех оккультных наук и священных искусств, которые находились под непосредственной охраной каждой из них.  
Урания наблюдала за астрономией и астрологией; Полимния владела наукой потусторонней жизни души и искусством прорицания; Мельпомена со своей трагической маской представляла науку жизни и смерти, трансформаций и перевоплощений. Эти три верховные Музы, вместе взятые, олицетворяли собой всю космогонию и небесную физику; Каллиопа, Клио и Эвтерпа являлись представительницами человеческой или психологической науки с соответствующими ей искусствами: медициной, магией и моралью.   Последняя группа -- Терпсихора, Эрата и Талия заведовали земной физикой, наукой элементов, камней, растений и животных.  
Таким образом сразу перед учеником появлялись сразу все линии наук, начертанные на организме Вселенной и выраженные в лице Муз, освещенных божественным пламенем.   Вступив со своими учениками в это тихое святилище, Пифагор раскрывал книгу Глагола и начинал свое эзотерическое обучение.   "Эти Музы, -- говорил он, -- не более как земной образ божественных сил, духовную красоту которых вы будете созерцать внутри себя. Как они устремляют свои взоры на огонь Весты, из которого все они произошли и который дает им движение, ритм и мелодию, также должны и вы погружаться в центральный Огонь Вселенной, в божественный Разум, чтобы вместе с Ним изливаться во все Его видимые проявления".  
Затем Пифагор увлекал своих учеников из мира форм и видимостей, уничтожал время и пространство и с могучей силой уносил их с собой в великую Монаду, в самую суть несотворенного Бытия. Пифагор называл ее Единицей, заключающей в себе всю полноту гармонии, которая есть мужское начало всепроникающего Огня, самодвижущийся Разум, неразделенный и непроявленный, творящий преходящие миры, Единый, Вечный, Неизменный, скрытый под многообразием форм, которые приходят, уходят и изменяются.   "Суть вещей ускользает от человека", -- говорит пифагореец Филолай. -- Он познает лишь явления этого мира, в котором конечное сочетается с бесконечным. Как же может он узнать их? Только поскольку существует между ним и остальным миром гармония, единение, общее начало; а это общее начало дает вещам Единый, который вместе со Своей Сутью придает им меру и смысл: Он есть мера, определяющая отношение между объектом и субъектом, тот смысл вещей, посредством которого душа участвует в Разуме Единого" {В трансцендентной математике доказывается алгебраически, что нуль, помноженный на бесконечное, равняется Единице. В порядке абсолютных идей нуль обозначает бесконечное Бытие. На языке храмов Вечный обозначался кругом или змеей, кусающей свой хвост; символ этот обозначал Бесконечное, движущееся по собственному импульсу. Но с того момента, когда Бесконечное определяет Себя, Оно производит все числа, которые и заключает в Свое великое единство и управляет ими в совершенной гармонии. Таков трансцендентный смысл первой проблемы пифагорейской теогонии, причина, почему великая Монада заключает в себе все малые и почему все числа исходят из великого единства, приведенного в движение.}.  
Но как приблизиться к Нему, Непознаваемому? Видел ли кто-либо руководителя времен, душу солнц, источник разумов? Нет. Лишь сливаясь с Ним, можно проникнуть в Его сущность.  
Он подобен невидимому огню, действующему из центра Вселенной, подвижное пламя которого протекает по всем мирам, приводя во вращение окружность.  
Пифагор прибавлял к этому, что дело посвящения состоит в приближении к великому Существу, в уподоблении Ему, в возможном усовершенствовании, в господстве над всеми вещами посредством разума, в достижении той же активности, какой отличается тот невидимый огонь.   "Ваше собственное существо, ваша душа, не представляет ли из себя микрокосм, малую Вселенную? Она полна бурь и несогласий. И задача в том, чтобы осуществить в ней единство гармонии. Лишь тогда Бог проникнет в ваше сознание, лишь тогда вы разделите Его власть и создадите из вашей воли жертвенник очага, алтарь Весты и трон Зевса!"   Бог, Неразделимая Сущность, имеет своим числом Единицу, которая содержит в себе Бесконечность, именем -- имя Отца, Создателя, или Вечно-Мужественное, знаком -- живой огонь, символ Духа, в котором сущность всего. Вот первое из всех начал.  
Но божественные способности подобны мистическому Лотосу, появляющемуся перед египетским посвященным, распростертым в своей гробнице, из темноты ночной. В начале это -- лишь блестящая точка, затем она раскрывается подобно цветку, и пламенная сердцевина распускается подобно светящейся розе о тысяче лепестков.   Пифагор говорил, что великая Монада действует посредством творческой Диады. С момента проявления Бог двойствен: неразделимая сущность и разделимая субстанция; начало мужское, активное, животворящее, и начало женское, пассивное, или пластическая живая материя. Диада представляет, таким образом, слияние Вечно-Мужественного и Вечно-Женственного в Боге, два основных божественных свойства. Орфей поэтически выразил эту мысль в стихах:    
"Юпитер одновременно и Супруг   и божественная Супруга".    
Все системы политеизма владели интуитивно этой идеей, изображая божество то в мужском образе, то в женском.   И эта Природа, вечная, одушевленная, эта великая Супруга Бога -- не только та земная природа, которую мы видим, но и невидимая небесная природа, недоступная нашему плотскому зрению, Мировая Душа, первозданный Свет, поочередно: Майя, Изида или Цибелла, которая, вибрируя под божественным воздействием, содержит в себе сущность всех душ, идеальные типы всех существ.  
Она же и Деметра, земля, проникнутая жизнью, со всеми заключенными в ней телами, в которые воплощаются все эти души. Она же и Женщина, подруга Мужчины.  
В человечестве женщина представляет собой природу, и совершенным подобием Бога является не человек, но мужчина и женщина. Отсюда -- их непреодолимое, могучее и роковое влечение друг к другу; отсюда и упоение любви, в котором проносится мечта бесконечного творчества и темное предчувствие, что Вечно-Мужественное и Вечно-Женственное достигнут совершенного слияния лишь в недрах Бога.  
"Отдадим же честь женщине на земле и на небесах, -- говорил Пифагор вместе со всеми древними посвященными, -- она дает нам понимание Великой Женщины -- Природы. Да будет она ее освященным образом и да поможет она нам постепенно подняться до великой Души, которая зарождает, сохраняет и обновляет; до божественной Цибеллы, которая в своей светотканной мантии влачит за собой бесчисленные сонмы душ".  
Монада изображает сущность Бога. Диада -- его производительное свойство. Последнее вызывает к жизни Вселенную, это -- видимое раскрытие Бога в пространстве и во времени.   Проявленный мир тройствен, ибо как человек состоит из трех различных элементов, сплавленных вместе: из тела, души и духа, так и Вселенная делится на три концентрические сферы: мир естественный, мир человеческий и мир божественный. Таким образом, Триада, или закон троичности, есть образующий закон вещей и истинный ключ жизни. Ибо он снова и снова встречается на всех ступенях лестницы жизни, начиная с органической клетки; он проходит через физический строй животного тела, через всю деятельность кровеносных сосудов и спинномозговой: системы до сверхфизической организации человека, Вселенной и самого Бога включительно.   Ключ этот раскрывает, словно по волшебству, перед изумленным разумом внутреннее строение Вселенной; он же указывает и на бесконечные соотношения между макрокосмом хи микрокосмом. Закон этот действует подобно свету, который, проходя через предметы, делает их прозрачными и заставляет все миры, и малые и великие, светиться подобно волшебным фонарям.  
Попробуем выяснить этот закон путем аналогии между человеком и Вселенной.   Пифагор признавал, что человеческий дух в своей бессмертной, невидимой и абсолютно-деятельной природе происходит от Бога. Ибо дух есть то, что двигается само по себе. Пифагор называл тело его смертной, делимой и пассивной частью. Он полагал, что то, что мы называем душой, тесно связано с духом, но состоит из третьего посредствующего элемента, который происходит от космического флюида; поэтому душа подобна эфирному телу, которое дух ткет и образует для себя сам. Без эфирного тела материальное не могло бы развивать живых сил и стало инертной массой без жизни {Сходное учение дает Апостол Павел, который говорит о теле духовном.}. Душа обладает формой, сходной с телом, которое она оживляет, переживая его после смерти и распадения. Она становится тогда -- по выражению Пифагора и Платона -- легкой колесницей, которая увлекает дух в божественные сферы или же низвергает его в мрачные области материи, смотря по ее свойствам, хорошим или дурным.  
Организация и эволюция человека повторяются на всех ступенях жизни и во всех сферах бытия. Подобно тому как человеческая Психея бьется между духом, который ее привлекает, и телом, которое ее задерживает, так и все человечество развивается между миром естественным и животным, в котором оно погружено своими земными корнями, и божественным миром чистых духов, где скрывается истинный источник, к которому оно и стремится подняться.  
И то, что происходит в человеке, повторяется и на всех планетах и во всех солнечных системах, лишь в различных соотношениях и в постоянно возобновляющихся различных видах.   Растяните круг до бесконечности и постарайтесь охватить в едином понятии все безграничные миры. Что найдете вы в них? Творческую мысль, астральный флюид и миры в процессе эволюции: дух, душу и тело Бога. Приподнимая покров за покровом и измеряя свойства самого Бога, мы увидим в Нем Диаду и Триаду, которые облекаются в неисповедимые глубины Монады подобно звездам, возникающим в безднах бесконечности.   Уже по этому краткому изложению можно судить, какое первенствующее значение придавал Пифагор закону троичности. Можно сказать, что закон этот представляет краеугольный камень всей эзотерической науки. Все великие создатели религий знали этот закон, все теософы предчувствовали его. Оракул Зороастра говорит:    
Число три царствует повсюду во Вселенной,   Монада же есть начало его.    
Великая заслуга Пифагора состояла в том, что он формулировал этот закон с ясностью греческого гения. Он сделал из него центр теогонии и основу всех наук.   Уже прикрытая покровом в экзотерических писаниях Платона и совершенно непонятая позднейшими философами, идея эта была постигнута в новейшие времена лишь немногими посвященными в оккультные науки {Из числа этих оккультистов на первом месте стоит Фабр д'Оливе "Золотые стихи Пифагора". Это живое понимание сил Вселенной не имеет ничего общего с умозрениями чистых метафизиков, как, например, теза, антитеза и синтез Гегеля, которые представляют собой чистейшую игру ума.}.   Из всего сказанного ясно, какую широкую и прочную основу давал закон всеобщей троичности как для классификации науки, так и для построения космогонии и психологии.  
Подобно тому как мировая троичность сосредоточивается в единстве Бога, так и человеческая троичность сосредоточивается в самосознании и воле, в которых все способности тела, души и духа сливаются в одном живом единстве.  
Человеческая и божественная троичность, заключенная в Монаде, образует священную Тетраду.   Но человек осуществляет свое единство лишь условным образом. Ибо его воля, влияющая на все его существо, не может действовать одновременно и совершенно во всех его трех проводниках, т.е. в инстинкте, в душе и в интеллекте.   Вселенная и сам Бог представляются ему поочередно и последовательно отраженными в этих трех зеркалах.
Во-первых, видимый через инстинкт и через калейдоскоп чувств Бог многообразен и бесконечен, как его проявления; отсюда -- политеизм, в котором число богов неограничено.
Во-вторых, отраженный в разумной душе, Бог -- двойствен, т.е. состоит из духа и материи; отсюда -- дуализм Зороастра, Манихеев и некоторых других религий.
В-третьих, отраженный в чистом Разуме, Бог -- тройствен, т.е. является духом, душой и телом во всех проявлениях Вселенной; отсюда культы Троицы в Индии (Брама, Вишну, Шива) и Св. Троицы в христианстве (Отец, Сын и Святой Дух).  
И наконец, познанный волей, в которой сливается все, Бог является Единым, и отсюда исходит герметический монотеизм Моисея во всей своей строгости. Здесь нет уже олицетворения, нет воплощения. Здесь мы выходим из пределов видимой Вселенной и вступаем в царство Абсолютного. Предвечный царствует один над миром, обращенным в прах.   Различие религий происходит оттого, что человек постигает Бога лишь через призму своего собственного существа, условного и конечного, тогда как Бог неустанно осуществляет единство трех миров в общей гармонии Вселенной.   Это уже само по себе указывает на магическое значение Тетраграммы в порядке идей. В ней заключены не только основы наук, закон существ и способ их эволюции, но и источник различных религий и их верховного единства. В ней скрывался действительно всеобщий ключ. Отсюда -- энтузиазм, с которым Лизис говорит о ней в Золотых стихах и в этом же можно видеть причину, почему пифагорейцы клялись этим великим символом:    
Клянусь тем, который запечатлел в наших сердцах  
Священную тетраду, величавый  и чистый символ,  
Источник Природы и образец богов.    
Пифагор шел еще дальше в своем учении чисел. В каждом из них он определял тот или другой принцип, тот или другой закон, ту или другую активную силу Вселенной. Он говорил, что главные основы содержатся в четырех первых числах, ибо складывая или умножая их между собой, можно найти и все остальные числа.  
Точно также и бесконечное разнообразие существ, образующих Вселенную, происходит из сочетания трех первичных сил: материи, души и духа, под творческим импульсом божественного единства, которое их смешивает и дифференцирует, сосредоточивает и дает им силу.  
Вместе с другими учителями эзотерической науки Пифагор придавал большое значение числам семь и десять. Содержа в себе три и четыре, семь означает соединение человека с божеством: это -- число адептов, великих посвященных, и так как оно выражает полное осуществление всего, проходящего через семь ступеней, -- оно является изображением закона эволюции. Число десять, образуемое сложением первых четырех чисел и заключающее в себе число семь, есть совершенное число, ибо оно выражает собой все начала Божества, сперва развившиеся, а затем -- слившиеся в новом единстве.   Заканчивая преподавание своей теогонии, Пифагор показывал своим ученикам девять Муз, олицетворяющих науки, сгруппированные по три вместе, -- Муз, соответствующих тройной троичности, проявленной в девяти мирах и образующих вместе с Вестой, хранительницей первичного Огня, священную Декаду.  

Третья ступень -- Совершенство (Teleiothes). Космогония и Психология. Эволюция души

   Ученик получил от Учителя все основы священной науки. Благодаря этому первому посвящению с него как бы спала густая чешуя, которая закрывала его духовное зрение. Разрывая сверкающий покров мифологии, посвящение отрывало его от мира видимого, чтобы бросить его в безграничные пространства и погрузить в световые волны высшего Разума, откуда Истина излучается на все три мира.  
Но наука чисел была лишь вступлением, предварительной подготовкой к великому посвящению. Вооруженный этими знаниями, он должен был спуститься с высоты Абсолютного в глубины природы, чтобы схватить божественную идею в процессе образования вещей и эволюцию человеческой души на протяжении всех миров.  
Эзотерические космогония и психология прикасались к величайшим проблемам жизни, к опасным и ревниво охраняемым тайнам оккультных наук и искусств. Поэтому Пифагор и предпочитал излагать свое учение в ночной тишине, на уединенных террасах храма Цереры, под легкий ропот Ионических волн и при таинственном мерцании звездного купола, или же в склепах святилища, где египетские лампады распространяли ровный и тихий свет. Посвященные женщины присутствовали при этих ночных собраниях. Время от времени пришедшие из Дельф или из Элевзиса жрецы и жрицы подтверждали учение Учителя рассказами о своих личных переживаниях.  
Материальная и духовная эволюции мира -- два противоположных и в то же время параллельных и соответствующих движения на лестнице бытия. Одна объясняет другую, а взятые вместе, они объясняют мир.   Материальная эволюция выражает собой проявление Бога в материи посредством воздействующей на нее Мировой Души. Духовная эволюция представляет собой рост сознания в индивидуальных монадах и их усилия воссоединиться через цикл жизней с Божественным Духом, из которого они изошли.  
Смотреть на мир с точки зрения физической или духовной не значит рассматривать различные объекты; это значит смотреть на мир с двух противоположных сторон. С земной точки зрения разумное объяснение мира должно начинаться с материальной эволюции, потому что мир представляется нам именно с этой стороны; но, показывая нам творчество мирового Духа в материи и дальнейшее развитие монад, объяснение это приводит нас незаметно к духовной точке зрения и заставляет нас от внешней формы перейти внутрь вещей, с поверхности углубиться в самую суть, одушевленную великой Душой и великим Разумом. Вот почему вторая часть его учения начиналась с космогонии.  
Если держаться тех делений неба, которые мы находим в эзотерических отрывках Пифагорейцев, то окажется, что их астрономия схожа с птолемеевской, по которой земля неподвижна, а солнце с планетами и со всем небом вращаются вокруг нее.   Но самый принцип этой астрономии указывает нам, что она чисто символическая. В центре Вселенной Пифагор ставит огонь (относительно которого солнце -- лишь отражение). В эзотеризме же всего Востока Огонь есть символ Духа, Божественного, Вселенского Сознания.  
Таким образом, то, что наши философы обыкновенно принимают за физику Пифагора и Платона, не что иное, как образное описание их тайной философии, ясной для посвященных, но непроницаемой для непосвященных, тем более, что ее выдавали за простую физику. Следовательно, в ней мы должны искать нечто вроде космографии жизни души, не более того.   Подлунная сфера означает ту сферу, в которой проявляется земное притяжение, и называется она кругом рождения. Этим посвященные хотели сказать, что земля для нас -- область телесной жизни.
В ней происходят все процессы, сопровождающие воплощение и развоплощение душ.  
Сфера шести планет и солнца соответствует восходящим категориям духов. Олимп, понимаемый как вращающаяся сфера, именуется небом неподвижных звезд, потому что он символизирует сферу совершенных душ.
Таким образом, эта младенческая астрономия скрывает за собой духовное воззрение на Вселенную.   Но все заставляет нас думать, что древние посвященные, и в особенности Пифагор, имели гораздо более правильное представление о физическом мире. Аристотель положительно утверждает, что Пифагорейцы знали о движении земли вокруг солнца. Коперник рассказывает, что идея о вращении земли вокруг своей оси пришла ему в голову при чтении Цицерона, у которого сказано, что какой-то Гицетий из Сиракуз говорил о суточном движении земли.  
Своим ученикам третьей степени Пифагор объяснял двойное движение земли. Не обладая точными измерениями современной науки, он -- тем не менее -- знал, как и жрецы Мемфиса, что исшедшие из солнца планеты вращаются вокруг него и что звезды -- те же солнечные системы, управляемые такими же законами, как и наша система, и что каждая из них имеет свое определенное место в великой Вселенной.  
Он знал также, что каждый солнечный мир образует маленькую Вселенную, которая имеет свое соответствие в мире духовном и обладает своим собственным небом. Планеты были как бы ступенями ведущей к нему лестницы.   Но эти идеи, способные перевернуть всю народную мифологию, показались бы толпе кощунственными, и поэтому они никогда не высказывались публично. Их передавали не иначе как под строжайшей тайной {Некоторые странные определения, дошедшие до нас в виде метафор, которые и принадлежали тайному учению Пифагора, позволяют предполагать, если их понимать в их оккультном значении, какое величавое представление о Космосе имел Пифагор. Говоря о созвездиях, он называл Малую и Большую Медведицу руки Реи-Цибеллы. Эзотерически Реа-Цибелла означает астральный вращающийся свет, Божественную Супругу Вселенского Огня или Духа Творца, который, сосредоточиваясь в солнечных системах, притягивает нематериальную суть существ, схватывает их и втягивает в водоворот жизней. Он также называл планеты собаки Прозерпины. Это странное выражение имеет определенный эзотерический смысл. Прозерпина, богиня душ, руководила их воплощениями в материю. Следовательно, Пифагор называл планеты собаками Прозерпины потому, что они удерживают и охраняют воплощенные души, как мифологический Цербер охраняет души в аду.}.  
Видимая Вселенная, говорил Пифагор, небо со всеми его звездами, есть не что иное, как преходящая форма Мировой Души, великой Майи, которая сосредоточивает материю, разбросанную в бесконечном пространстве, а затем растворяет ее и разбрасывает в виде невесомого космического флюида. Каждый солнечный вихрь обладает частицей этой Мировой Души, которая в течение миллиона веков развивается в его лоне с особой, свойственной этому вихрю энергией и мерой.  
Что же касается сил, царств, пород и живых душ, которые долженствуют явиться на светилах этой малой Вселенной, -- они приходят от Бога, они спускаются от Отца; т.е. они исходят из высшего духовного порядка и из предшествовавшей материальной эволюции, иными словами -- из потухшей солнечной системы.  
Из этих духовных сил одни абсолютно бессмертны, и они руководят образованием нового мира; другие же ожидают его рождения в состоянии космического сна, чтобы, сообразно своему роду и в соответствии с вечным законом, снова вступить в ряды видимых существ.   Между тем солнечная душа и ее центральный огонь, непосредственно движимый великой Монадой, работает над расплавленной материей. Планеты -- дочери Солнца. Каждая из них, созданная присущими материи силами притяжения и вращения, одарена полусознательной душой, исшедшей из солнечной души, и имеет свой особый характер, свою специальную роль в эволюции. Так как каждая планета есть особое выражение Божественной Мысли и каждая исполняет особую функцию в планетарной цепи, то древние отождествили имена планет с именами великих богов, которые представляют собой божественные качества, действующие во Вселенной.  
Четыре элемента, из которых образовались светила и все существа, обозначают четыре постепенных состояния материи. Первый из них как самый плотный и самый грубый является самым несовершенным проводником духа; последний, самый тонкий элемент и в то же время наиболее родственный духу является наиболее совершенным проводником.  
Земля представляет состояние плотное; вода -- жидкое; воздух -- газообразное; огонь -- невесомое состояние. Пятый элемент -- эфир -- представляет собой состояние материи столь тонкое и подвижное, что оно уже лишено атомистичности и обладает свойством всепроникающим. Это и есть первичный космический флюид, или астральный свет.  
Затем Пифагор беседовал со своими учениками о космических изменениях земли по египетскому и азиатскому преданию. Он знал, что расплавленная земля была первоначально окружена газообразной атмосферой, которая, постепенно охлаждаясь, превратилась в жидкость и образовала моря. По своему обыкновению он синтезировал свою мысль в аллегории, выражаясь, что моря были образованы из слез Сатурна (космическое время).  
Но вот появляются царства природы и невидимые зародыши, витающие в эфирной ауре земли, вихрями носятся они в ее воздушном покрове, а затем привлекаются в глубокое лоно морей и на первые выступившие из воды континенты. Еще смешанные, растительный и животный миры являются почти одновременно.  
Эзотерическая доктрина допускает трансформацию зоологических видов не только вследствие второстепенного закона подбора, но и вследствие основного закона проникновения в землю сверхфизических сил и воздействия разумных начал и невидимых сил на все живые существа. Если на земном шаре появляется новый вид, это означает, что более высокого типа души воплощаются в данную эпоху в потомков прежнего вида для того, чтобы поднять его на высшую ступень, формуя и преобразуя его по своему образу.  
С точки зрения земной эволюции человек есть последний отпрыск и венец всех предыдущих видов. Но эта идея объясняет его появление на сцене жизни не более, чем она объяснила бы появление первой водоросли или первого ракообразного в глубине морей. Все это постепенное творчество требует -- как и каждое рождение -- проникновения в землю невидимых сил, творящих жизнь. Созданию человека должно предшествовать царство духовного человечества, которое руководит развитием земного человечества и посылает ему все новые потоки душ, которые воплощаются в его недрах и озаряют первыми лучами божественного света это беспомощное, требующее воздействия и все же отважное существо, которое, едва освободившись от мрака животности, принуждено бороться со всеми силами природы для поддержания своего существования.  
Получив свои знания в храмах Египта, Пифагор имел точные представления о больших переворотах на земном шаре. Индусская и египетская доктрины знали о существовании древнего континента, на котором возникла красная раса и расцвела могучая цивилизация, названная греками Атлантидой.  
Эзотерическая доктрина приписывала попеременное погружение и появление континентов колебанию земных полюсов и признавала, что человечество должно было пережить шесть таких потопов. Каждый цикл между двумя потопами несет с собой преобладание одной из великих человеческих рас. Несмотря на временные и частичные затемнения цивилизации и человеческих способностей, общее непрерывное восхождение вверх не прекращается никогда.  
Так образовалось человечество и началась эволюция рас среди различных земных катаклизмов. Но в чем же состоит вечная мучительная загадка этого мира, который мы, рождаясь, принимаем за незыблемую основу Вселенной, тогда как он сам несется, увлеченный в пространство? В чем загадка этих появляющихся со дна морей и снова исчезающих континентов, этих сменяющихся народов и разрушающихся цивилизаций?   Это -- великая внутренняя тайна каждого и всех, это -- проблема души, которая открывает в себе две бездны -- и мрака, и света, которая созерцает себя поочередно то с восторгом, то с ужасом, и говорит себе: "Я не от мира сего, ибо мир не в силах меня объяснить. Я пришел не от земли, и я иду в иное место. Но куда? Это -- тайна Психеи, заключающая в себе все остальные тайны".  
Космогония видимого мира, говорил Пифагор, привела нас к истории земли, а последняя к тайне человеческой души. Этой тайной мы соприкасаемся со святая святых, с тайной тайн. Раз ее сознание пробудилось, душа становится для самой себя самым удивительным из всех зрелищ. Но самое сознание -- это не более как освещенная поверхность ее существа, в глубине которого таятся темные и неизмеримые бездны.
В своих непознанных глубинах божественная Психея созерцает очарованным взором все жизни и миры: прошлое, настоящее и будущее, сливающиеся в Вечности.   "Познай самого себя, и ты познаешь Вселенную". Такова тайна мудрых посвященных. Но, чтобы проникнуть через эту узкую дверь в необъятность невидимой Вселенной, необходимо пробудить в себе непосредственное ведение очистившейся души и вооружиться светильником Разума, наукой начал и священных чисел.  
Так переходил Пифагор от физической космогонии к космогонии духовной.   После эволюции земли он разъяснял эволюцию души на протяжении миров. Вне посвящения эта доктрина известна как переселение душ (трансмиграция). Ни одна часть оккультной доктрины не была так изменена, как эта, благодаря чему древняя и современная литература знают ее только в нелепых искажениях. Сам Платон, более всех философов способствовавший ее популяризации, давал или из осторожности, или вследствие обета молчания только фантастические и странные обрывки этого учения.   Немногие подозревают в наше время, что учение это могло иметь для посвященных ценность научной истины, что оно открывало перед ними бесконечные перспективы и давало душе небесное утешение. Учение о восходящей жизни души через последовательный ряд земных существований принадлежит всем эзотерическим преданиям и представляет собой венец теософии.  
Прибавлю, что и для нас оно имеет первенствующее значение. Ибо современный человек с одинаковым презрением отбрасывает и отвлеченное туманное бессмертие философии, и младенческое небо ортодоксальной религии. А между тем сухость и пустота материализма приводят его в ужас. Невольно стремится он к сознанию органического бессмертия, которое отвечало бы и на запросы его разума, и на вечную потребность его души.   Не трудно понять, почему посвященные древних религий, зная эти истины, держали их в тайне. Они недоступны для неразвитых умов и могут вызвать лишь смятение. Они тесно связаны с глубокими тайнами духовного зарождения, с проблемой пола и телесного рождения, от которого зависят судьбы будущего человечества.   В виду всего этого можно понять, с каким трепетом ожидался этот важный час эзотерического откровения. Под влиянием силы пифагоровой речи, как под непреодолимым действием чар, тяжелая материя как бы теряла свой вес, земные вещи делались прозрачными, а небесные становились видимыми для духа. Золотые и лазурные сферы, озаренные самой сущностью света, расширялись до бесконечности.   В этот час ученики, мужчины и женщины, окружавшие Учителя в подземной части храма Цереры, называвшейся гротом Прозерпины, слушали с глубоким волнением небесную повесть Психеи.  
Что такое душа человеческая? Частица великой Мировой Души, искра божественного Духа, бессмертная Монада. Но если ее возможное будущее открывается в бездонном сиянии божественного сознания, ее таинственное рождение относится к началам организованной материи. Чтобы достигнуть своего настоящего состояния, она должна была пройти через все царства природы, подняться по всем ступеням лестницы существования, постепенно развиваясь путем бесчисленных существований.   Дух, работающий над мирами и сгущающий космическую материю в громадные массы, проявляется с различной силой и все увеличивающейся энергией в различных последовательных царствах природы. Слепая и смутная в минерале, индивидуализованная в растении, поляризованная в чувствительности и в инстинкте животных, сила эта на протяжении всего медленного процесса стремится к сознательной Монаде; что же касается элементарной монады, то она является уже в самом низшем животном.   Итак, душевный и духовный элемент существует во всех царствах, хотя в низших царствах он является в состоянии непробужденном. Души, существующие в состоянии зародышей в низших царствах, пребывают там в течение необъятных периодов и переходят в высшее царство лишь после больших космических перемен и уже на другой планете. В течение жизни одной и той же планеты они могут подняться выше лишь на несколько видов.  
Где начинается Монада? Это так же трудно решить, как определить час образования туманности, или момент, когда солнце впервые начало светить. Как бы то ни было, то, что составляет сущность каждого человека, должно было развиваться в течение миллионов лет на протяжении планетной цепи, проходя через все низшие царства и сохраняя во всех этих существованиях индивидуальное начало.   Эта еще неясная, но неразрушимая индивидуальность является божественной печатью монады, в которой Бог хочет проявиться через сознание.   Чем выше поднимаются ряды организмов, тем более развивает монада дремлющие в ней начала. Поляризованная сила делается чувствительной, чувствительность становится инстинктом, а инстинкт -- разумом. И по мере того как зажигается колеблющийся факел сознания, душа делается все более независимой от тела, все более способной вести свободное существование.   Флюидическая и неполяризованная душа минералов и растений связана с элементами земли. Покинув труп, душа животных, сильно привлекаемая земным огнем, пребывает некоторое время в нем, а затем возвращается на поверхность земного шара, чтобы снова воплотиться в свой вид, не покидая никогда низших слоев космоса {Эзотерическая доктрина древнего востока дает учение о групповой душе каждого вида животных; собрав опыт, умирающее животное направляет свое индивидуальное сознание в общую групповую душу и тем обогащает ее; если опыт животного начинает сильно разниться от опыта всего вида, что бывает благодаря воздействию человека на животное (например, искусственно приобретенные инстинкты охотничьих собак или состязающихся на ипподроме лошадей), тогда в групповой душе вида происходит разделение и образуется новый вид. -- Прим. пер.}. Эти слои населены элементалями, или животными душами, которые участвуют в жизни атмосферы и оказывают большое оккультное влияние на человека.  
Только одна человеческая душа приходит из высших миров и после смерти возвращается туда же. Но в какую эпоху своего длинного космического существования элементарная душа стала человеческой? Через какое пламенное горнило, через какой эфирный огонь прошла она для этого? Преображение было возможно в междупланетарный период только при помощи уже совершенно сформированных человеческих душ, которые развивали в элементарной душе ее духовное начало и наложили свой божественный прообраз, подобно огненной печати, на ее пластическое вещество {По тем же эзотерическим учениям, животное-человек, тело которого развивалось постепенно по закону эволюции, достигло в середине третьей, Лемурийской, расы такой законченности, при которой оно могло уже служить проводником для индивидуального сознания, тогда совершилось соединение человека с его божественной Монадой. -- Прим. пер.}.  
Но сколько предстоит еще странствований, воплощений, сколько надо пройти циклов для того, чтобы душа сделалась тем человеком, каким мы знаем его!   По эзотерическим преданиям Индии и Египта, индивиды, составляющие нынешнее человечество, начали свое человеческое существование на других планетах, где материя гораздо менее плотная, чем на нашей.  
Тело человека было в то время почти прозрачным, а воплощения его были легкими. Его способности духовного восприятия были, по-видимому, очень сильными и энергичными в этот первый человеческий фазис; зато разум и интеллект были в зачаточном состоянии. В этом полутелесном и полудуховном состоянии человек видел духов; все сияло в его глазах красотой и очарованием, все было музыкой для его слуха. Он слышал гармонию сфер. Он не думал и не размышлял, он едва умел желать. Он отдавался жизни, вбирая в себя звуки, формы и свет, витая, подобно сновидению, от жизни к смерти и от смерти к жизни. Такое состояние орфики называли небом Сатурна. По учению Гермеса, человек материализовался, воплощаясь на планетах все более и более плотных.   Воплощаясь в более плотной материи, человечество утеряло свое духовное сознание, но усиливающейся борьбой с внешним миром оно сильно развило свой разум, свой интеллект, свою волю. Земля есть последняя ступень этого спускания в материю, которое Моисей называет "изгнанием из рая", а Орфей "падением в подлунный круг".  
Отсюда человек путем многих новых воплощений может медленно подняться и свободным проявлением ума и воли снова обрести свои духовные чувства. Только тогда, говорят ученики Гермеса и Орфея, человек обретает собственной деятельностью сознание божественного; лишь тогда он становится Сыном Божиим. И те, которые назывались на земле этим именем, должны были -- раньше чем появиться среди нас -- спуститься и снова подняться по этой трудной спирали.   Что же представляла из себя при своем рождении Психея? Преходящее дуновение, витающий зародыш, гонимая ветром птица, скитающаяся от жизни к жизни. И все же, переходя от крушения к крушению, через миллионы лет она стала Чадом Божиим и не признает иной родины, кроме неба! Вот почему греческая поэзия, полная такого глубокого и светлого символизма, сравнивала душу с крылатым насекомым, которое то ползет по земле червяком, то возносится к небу бабочкой. Сколько раз она была гусеницей и сколько раз -- бабочкой? Она этого никогда не узнает, но она чувствует, что у нее есть крылья!   Таково прошлое человеческой души. Оно объясняет нам ее настоящее состояние и позволяет провидеть ее будущее.   Каково же место, которое божественная Психея занимает в земной жизни? Если вдуматься, то нельзя вообразить себе более трагической судьбы. С тех пор как она страдальчески пробудилась в тяжелой атмосфере земли, она стала пленницей плоти, она сдавлена в изгибах ее. Она живет, дышит и думает только через нее; а между тем сама она не от плоти.  
По мере того как она развивается, она чувствует, как в ней загорается мерцающий свет, нечто невидимое и нематериальное, что она называет своим духом, своим сознанием.   Да, у человека есть врожденное чувство своей тройственной природы, ибо даже в речи своей он инстинктивно отличает свое тело от души, и душу от духа.   Но плененная и терзаемая душа бьется между своими двумя спутниками, из которых один -- змей, сжимающий ее в бесчисленных кольцах, а другой -- невидимый гений, призывающий ее, присутствие которого она ощущает лишь по трепету его крыльев и по молниеносным зарницам, вспыхивающим в ее глубине.   То отдается она плоти и живет лишь ее ощущениями и страстями, переходя от кровавых оргий гнева к тяжелому угару сладострастия, пока ее самою не ужаснет глубокое безмолвие невидимого спутника. То, привлеченная к нему, она теряется в такой высоте мысли, что забывает о существовании тела до того момента, когда оно властным призывом напомнит о себе. И все же внутренний голос говорит ей, что между ней и невидимым спутником связь ненарушима, тогда как связь ее с телом временна и кончается со смертью. Но, разрываясь между ними, душа в своей вечной борьбе тщетно ищет счастья и истины, тщетно ищет она себя в своих преходящих ощущениях, в сменяющихся мыслях, в том мире, который меняется как мираж. Не находя ничего постоянного, гонимая, как ветром оторванный лист, мятежная душа сомневается в себе самой и в божественном мире, который раскрывается для нее только в минуты неодолимого влечения к нему и в минуты скорби.   И знания раскрываются для нее тщетно, потому что, как бы обширны они ни были, рождение и смерть заключают человека между двумя роковыми границами. Это -- две двери, ведущие во мрак, за которым он не видит ничего. Пламя его жизни загорается при вступлении в одну из них и потухает при выходе его через другую. Не то же ли самое и с душой? А если нет, то какова же ее истинная судьба?   Ответ, даваемый философами на этот мучительный вопрос, весьма различен. Лишь ответ посвященных теософов всех времен один и тот же по существу. Он согласуется с интимным чувством каждой души и с сокровенным духом религии.   Но религии выражали истину лишь под покровом символов, которые в темном сознании толпы переходили в суеверия, тогда как эзотерическая доктрина, открывая более обширные перспективы, согласуется с законами мировой эволюции.   Вот что говорят человеку посвященные, знакомые с эзотерическим преданием, просветленные глубоким опытом души: то, что волнуется в тебе, что ты называешь своей душой, есть эфирный двойник тела, который заключает в себе бессмертный дух. Дух строит и ткет для себя силой своей собственной деятельности свое духовное тело. Пифагор называет это тело тонкой колесницей души, потому что после смерти ему суждено удалить дух от праха земного. Это духовное тело есть орган духа, его чувствительная оболочка, его волевое орудие, через которое тело оживотворяется и без которого оно было бы безжизненно. Этот двойник делается видимым при появлении умирающих или умерших. Тонкость, могущество, совершенство духовного тела разнятся смотря по качеству заключающегося в нем духа; а между субстанцией душ, сотканных из астральных лучей, но проникнутых невесомыми флюидами земли и неба, существует большее различие, чем между всеми земными телами из высокой материи.  
Хотя это тело гораздо тоньше и совершеннее земного тела, оно не бессмертно, как заключенная в нем монада. Оно изменяется и очищается соответственно той среде, через которую проходит.   Дух формует и неустанно преобразует его по образу своему, а затем, постепенно освобождаясь от него, облекается в еще более эфирные покровы.   Вот чему учил Пифагор, не признававший отвлеченной духовной сущности, бесформенной монады. Деятельный дух на небесах и на земле должен иметь орган; этот орган есть живая душа, животная или божественная, темная или лучезарная, но облеченная в человеческий образ, который есть подобие Божие.   Что происходит во время смерти? При приближении агонии душа обыкновенно предчувствует свою скорую разлуку с телом. Она обозревает всю свою земную жизнь в сжатых, быстро сменяющихся и страшно ярких картинах. Когда весь свиток изжитой жизни развернулся таким образом, душа теряет сознание.   Если это святая и чистая душа, то ее духовные чувства уже пробудились. Перед смертью у нее так или иначе, хотя бы проникновением в свою собственную глубину, уже появилось сознание иного мира. Под влиянием безмолвных призывов и занимающегося невидимого света, земля уже потеряла свою власть над душой, и когда она наконец покидает холодный труп, восхищенная своим освобождением, она чувствует, как ее несет волна великого сияния к братьям по духу, к которым она принадлежит.  
Но не так переживает смерть обыкновенный человек, жизнь которого делилась между материальными инстинктами и высшими стремлениями. Он пробуждается в полусознательном состоянии, как под гнетом кошмара. У него нет более ни рук, чтобы хватать, ни голоса, чтобы крикнуть, но он помнит, он страдает, он живет в области мрака и неведения. Единственное, что он там видит, это свой труп, с которым он более не связан, но к которому его тянет непреодолимое влечение. Ибо он жил с его помощью, а теперь -- что же он такое? Он со страхом ищет себя в своем мозгу, в остановившейся крови своих жил и не находит себя. Умер он, или он жив? Он хотел бы видеть, схватиться за что-нибудь, но он ничего не видит и не за что ему схватиться. Мрак окружает его; вокруг него и в нем -- один хаос. Он видит только одну вещь, и эта вещь и влечет его, и заставляет содрогаться... Это -- зловещее мерцание его собственных остатков, и -- кошмар возобновляется снова.   Такое состояние может длиться месяцы и годы. Длительность его зависит от силы материальных инстинктов души. Но какова бы ни была эта душа, добрая или худая, темная или светлая, она постепенно приходит к самосознанию и осваивается со своим новым состоянием.
Освобожденная от тела, она бросается в воздушные бездны земли, и электрические потоки подхватывают ее и начинают носить туда и сюда, и тогда она становится способной различать многообразных скитальцев, более или менее похожих на нее, выплывающих перед ней как бы из густого тумана.   Тогда начинается ожесточенная борьба еще угнетенной души, чтобы пробиться в высшие области, освободиться от земной тяги и достигнуть той сферы, которая принадлежит ей по праву и к которой ее могут направить только добрые руководители. Но иногда требуется много времени, чтобы душа увидела и услышала их.   Этот фазис жизни души носил различные именования в религиях и в мифологиях. Моисей называл его Хорив; Орфей -- Эреб; христианство -- чистилищем или долиной смерти. Греческие посвященные отождествляли его с теневым конусом, который земля влачит всегда за собой и который достигает до самой луны; поэтому они называли его Бездной Гекаты. По учению Орфиков и Пифагорейцев, в этом темном колодце кружатся души, делая отчаянные усилия, чтобы достигнуть лунного круга, но бурные порывы ветра отбрасывают их и во множестве кидают их снова на землю. Гомер и Виргилий сравнивали их с несущимися листьями, с роями обезумевших от бури птиц.   Луна играла большую роль в древнем эзотеризме. Считалось, что перед продолжением своего небесного восхождения души очищали свое астральное тело на той части луны, которая была повернута к небу. На противоположной стороне пребывали известное время герои и гении, чтобы облечься в тело перед новым воплощением. Луне приписывалась сила как бы намагничивать душу для земного воплощения и размагничивать ее для неба. Вообще эти утверждения, которые для посвященных имели одновременно и реальное и символическое значение, означали, что душа должна пройти через переходное состояние очищения и освободиться от земной нечистоты, прежде чем продолжать свой путь.  
Но как описать возвращение чистой души в ее собственный мир? Земля исчезла как сновидение. Новый сон, очаровательное забытье охватывает ее как ласка. Она не видит ничего кроме своего окрыленного Руководителя, который уносит ее с быстротой молнии в глубину пространства. Как описать ее пробуждение в долинах эфирного света, без земной атмосферы, где все: горы, цветы, растительность -- все изящно, разумно и все звучит? И что сказать об этих лучезарных образах мужчин и женщин, которые окружают ее подобно священной процессии, чтобы посвятить ее в святую мистерию ее новой жизни? Что это: боги или богини? Нет, это такие же души, как и она сама; и чудо в том, что все их сокровенные мысли отпечатываются на их лице; нежность, любовь, мудрость просвечивают сквозь их прозрачные тела целой гаммой сияющих красок.   Здесь тела и лица более не маски души, но сама душа является в своем истинном виде, сверкая чистотой своей правды. Психея снова обрела свою божественную родину. Ибо сокровенный свет, в котором она купается, который исходит из нее самой и возвращается к ней в улыбке возлюбленных, этот свет блаженства... Это -- Мировая Душа, и здесь чувствуется присутствие Бога!   Нет более преград; она будет любить, знать и жить, не зная иных границ, кроме границ собственной воли. И странно, она чувствует себя соединенной со всеми своими спутницами глубоким сходством. Ибо в потусторонней жизни, только те, кто понимают друг друга, собираются вместе. С ними она будет праздновать божественные мистерии в храмах более прекрасных, в общении более совершенном. Это будут все новые живые поэмы, в которых каждая душа будет новой строфой и каждая снова переживет всю свою жизни в жизни других.   Затем, трепещущая, она устремится к исходящему сверху свету на призыв Посланников, окрыленных Гениев, которых зовут богами потому, что они освободились от круга рождений. Ведомая этими высшими существами, она силится прочесть великую поэму сокровенного Глагола и понять доступную для нее часть симфонии Вселенной. Она воспримет иерархические ступени божественной Любви; она попытается увидеть то, что рассеивается животворящими Гениями в мировом пространстве; она узрит славных Духов -- живые лучи Бога богов -- и она не выдержит их ослепительного великолепия, которое заставляет бледнеть самое солнце... И когда она, устрашенная этим сверкающим полетом, вернется назад, она уже издали услышит призыв любимых голосов и снова упадет на золотистые берега своего светила, под ласкающий покров убаюкивающего сна.   Такова небесная жизнь души, жизнь, которую с трудом представляет себе наше огрубевшее на земле сознание, но которую угадывают посвященные и переживают ясновидящие и в действительности которой убеждает закон мировых аналогий.   Наши грубые образы и наш несовершенный язык тщетно пытаются передать ее, но каждая живая душа чувствует зародыш этой высшей жизни в своих сокровенных глубинах. Если в нашем настоящем состоянии мы не в силах понять ее, оккультная философия дает возможность формулировать психические условия этой жизни.   В древних эзотерических преданиях часто встречается представление об эфирных светилах, невидимых для нас, но составляющих часть нашей солнечной системы и ставших местопребыванием блаженных душ. Пифагор называет их антиподой земли, освященной центральным Огнем, т.е. божественным светом. В конце своего Федона Платон описывает подробно, хотя и не прямо, эту духовную землю. Он говорит, что она легка, как воздух, и окружена эфирной атмосферой.   Таким образом, в потусторонней жизни душа сохраняет всю свою индивидуальность. От своего земного существования она сохраняет только благородные следы, а остальное роняет в пучину забвения, которую поэты назвали волнами Леты. Освобожденная от нечистоты человеческая душа чувствует свое сознание как бы вывернутым наизнанку. Из внешнего покрова Вселенной она вошла внутрь: Цибелла-Майя, Мировая Душа, снова заключила ее в свое лоно.  
Здесь Психея осуществит свою мечту, которая на земле ежечасно разбивается и снова возобновляется. Она осуществит ее в мере своих земных усилий и уже обретенного света и при этом бесконечно расширит ее. Разбитые надежды расцветут в сиянии ее божественной жизни; тусклые на земле солнечные закаты загорятся в ослепительные дни.   Да, если человек пережил всего лишь один час энтузиазма или самоотречения, эта единая чистая нота, вырванная из диссонансов его земной жизни, будет снова и снова повторяться в его загробной жизни в чудных изменениях, в дивных сочетаниях. Мимолетные радости, доставляемые нам музыкой, экстазы любви или восторги милосердия суть лишь отдельные ноты той симфонии, которую мы услышим там; значит ли это, что та жизнь будет лишь длинным сновидением, прекрасной галлюцинацией? Но что же может быть реальнее того, что душа чувствует в себе и понимает в своем божественном общении с другими душами?  
Посвященные, которых можно назвать последовательными идеалистами, считали всегда, что единственно реальные и постоянные вещи на земле суть откровения духовной Красоты, Любви и Истины. И так как в загробной жизни не может быть ничего иного, кроме Истины, Любви и Красоты, для тех, кто к ним стремился при жизни, то они убеждены, что небо будет гораздо реальнее земли.   Небесная жизнь души может длиться сотни и тысячи лет, смотря по степени ее развития и по ее силе. Но только самые совершенные, самые высокие души, только те, кто переступили круг рождений, могут продлить ее до бесконечности. Эти души достигли не только временного отдохновения, но и бессмертного действия в истине; они создали себе крылья. Они неприкосновенны и они управляют мирами, ибо видят их скрытую сущность. Что же касается других душ, то неумолимый закон заставляет их снова воплощаться, чтобы пройти через новые испытания и подняться на более высокую ступень, если победа будет за ними, или пасть, если они будут побеждены.   Как земная жизнь, так и духовная имеет свое начало, свой расцвет и свой период упадка. Когда она вполне изжита, душа бывает охвачена тяжелым томлением и грустью. Непобедимая сила привлекает ее снова к земной борьбе и к земным страданиям. Это желание смешивается со страшной тревогой и с глубокой печалью, связанной с необходимостью оставить божественную жизнь. Но время настало, закон должен совершиться. Тяжесть увеличивается, свет гаснет в душе. Своих светлых товарищей она начинает видеть как сквозь пелену, и этот все более сгущающийся покров наполняет ее предчувствием неминуемой разлуки. Она слышит их печальный прощальный привет; слезы блаженных орошают ее наподобие небесной росы, которая сохранится в ее сердце как пламенная жажда неведомого счастья. И тогда она дает себе торжественный обет запомнить этот свет в мире мрака, эту истину в мире лжи, эту любовь в мире ненависти. И лишь этой ценой обретет она свидание и венец бессмертия!   Затем она просыпается в тяжелой атмосфере. Эфирное светило, прозрачные души, океаны света -- все исчезло. Вот она снова на земле, в бездне рождения и смерти. Но все же она еще не утеряла небесного воспоминания и ее крылатый Руководитель указывает ей на ту женщину, которая будет ее матерью, которая уже понесла в себе зародыш дитя. Но этот зародыш будет жить лишь в том случае, если дух оживотворит его. И тогда совершается самая непроницаемая тайна земной жизни -- тайна воплощения и материнства.   Таинственное слияние происходит медленно, постепенно, орган за органом, фибра за фиброй. По мере того как душа погружается в эти горячие недра, по мере того как она чувствует себя захваченной в изгибы телесности, сознание ее божественной жизни бледнеет и гаснет. Ибо между ней и высшим светом возникают потоки крови и телесные ткани, которые сжимают ее и наполняют мраком.   Уже тот дальний свет стал слабым мерцанием. Наконец ее охватывает страшная боль и сжимает как в тисках; мучительная конвульсия отрывает ее от материнской души и внедряет в трепещущее тело.  
Рождение совершилось, появилось жалкое земное существо, кричащее от ужаса. Но небесное воспитание вошло в сокровенные глубины Бессознательного. Оно оживет лишь через познание или через скорбь, через любовь или смерть!   Так раскрывает перед нами закон воплощения и развоплощения истинный смысл жизни и смерти. Он составляет основу эволюции души и позволяет нам следить за ней в обоих направлениях до самых глубин природы и божества.   Ибо этот закон раскрывает ритм и меру, причину и цель бессмертия души. Из отвлеченного или фантастического понятия он превращает эту идею в живую и понятную, указывая на соответствия жизни и смерти. Земное рождение есть смерть, а смерть есть воскресение с точки зрения духовной. Смена обеих жизней необходима для развития души и каждая из них есть одновременно и последствие и объяснение другой. Тот, кто впитал в себя эти истины, находится в сердце тайн, в центре посвящения.  
Но, возразят нам, что же докажет нам непрерывность души, монады, духовной сущности через все эти воплощения, если она сама забывает о них? На это мы ответим другим вопросом: а что доказывает вам тождество вашей личности в состоянии бодрствующем и во время сна? Каждое утро вы выходите из состояния столь же странного и необъяснимого, как и смерть, вы воскресаете из этого ничто, а вечером снова в него погружаетесь. Перемена в физиологических условиях мозга видоизменила взаимодействия души и тела и переместила вашу психическую точку зрения. Вы были тем же индивидом, но вы были в другой среде и вели иную жизнь.   У людей замагнитизированных, у сомнамбул и ясновидящих, сон развивает новые способности, которые кажутся нам чудесными, но которые не что иное, как естественные способности души, освобожденной от тела. При пробуждении такие ясновидящие совсем не помнят, что они видели, говорили и делали в своем зрячем сне; но во время сна они прекрасно вспоминают все, что было во время предыдущего сна и иногда с математической точностью предсказывают то, что будет в будущем сне. У них как бы два сознания, две сменяющиеся и совершенно различные жизни, из которых каждая имеет свое разумное продолжение и которые завертываются вокруг одной и той же индивидуальности, как разноцветные шнурки вокруг невидимой нити.  
Итак, глубокий смысл скрывался в названии, которое древние поэты-посвященные давали сну; они называли его братом смерти. Ибо покрывало забвения отделяет сон от бодрствования, как жизнь от смерти, и подобно тому как наша земная жизнь делится на две постоянно сменяющиеся части, так и душа на протяжении своей космической эволюции переходит от воплощения к духовной жизни, от земли к небесам.  
Этот сменяющийся переход от одной сферы Вселенной к другой, это перемещение полюсов души не менее нужны для ее развития, чем чередование бодрствования и сна необходимы для физической жизни человека. Нам нужны воды Леты, чтобы перейти от одного существования к другому. Спасительный покров скрывает от нас наше прошлое и наше будущее.   Но забвение это не полное, и свет просвечивает сквозь покрывало. Врожденные идеи сами по себе уже доказывают предшествующее существование. Но есть нечто большее: мы рождаемся с целым сонмом неопределенных воспоминаний, непонятых стремлений, божественных предчувствий.   У детей кротких и спокойных родителей бывают порывы диких страстей, которые наследственность не может объяснить и которые идут из прежней жизни. Бывают иногда в самых скромных существованиях необъяснимые чувства и высокий идеализм. Не исходит ли он из обетов потусторонней жизни? Ибо оккультная память, сохранившаяся в душе, сильнее всех земных понятий. Она побеждает или изменяет, смотря по тому, верна она этому воспоминанию или нет.  
Истинная вера и есть эта безмолвная верность души самой себе. Поэтому и Пифагор, подобно всем теософам, смотрел на земную жизнь как на необходимую выработку воли, а на небесную -- как на духовный рост и осуществление начатого на земле.   Жизни сменяются, непохожие одна на другую, но внутренне связанные неумолимой логикой. Если каждая из них имеет свой собственный закон и свою определенную судьбу, -- весь последовательный ряд их управляется общим законом, который можно бы назвать отраженным действием жизней {Этот закон называется браминами и буддистами Кармой.}.  
По этому закону действия одной жизни отражаются роковым образом на следующей. И человек родится не только с теми инстинктами и способностями, которые он развил в своем предшествующем воплощении, но сам характер его существования определяется, главным образом, тем употреблением, хорошим или дурным, которое он сделал из своей свободы в предшествующей жизни.   Нет ни одного слова, ни одного действия, которые не отразились бы в вечности, говорит древнее изречение. По эзотерическому учению, это изречение применяется буквально от жизни к жизни. Для Пифагора, кажущиеся несправедливости судьбы, уродливости, несчастья, удары рока, бедствия всякого рода находят свое объяснение в том, что каждое отдельное существование есть или награда, или наказание предшествующего.   Преступления порождают искупительную жизнь; несовершенная жизнь вызывает жизнь, полную испытаний. Праведная жизнь влечет за собой высокое призвание; высшая жизнь -- силу творчества.   Нравственное соответствие, кажущееся несовершенным с точки зрения одной жизни, проявляется с полным совершенством и точной справедливостью в ряде жизней. Здесь может быть и движение вперед к духовности и к разуму, и может быть обратное движение к животному состоянию.  
По мере того как душа поднимается по ступеням эволюции, она принимает все большее участие в выборе своих перевоплощений. На низшем уровне душа подчиняется; более развитая душа имеет право выбора в границах предполагаемых ей воплощений; душа, владеющая высшим призванием, избирает воплощение не для себя, а для общего блага. Чем более душа возвышается, тем яснее она сохраняет в своих воплощениях ясное, неопровержимое сознание духовной жизни, которая царствует за нашим земным горизонтом и посылает лучи своего света в окружающий нас мрак.   Предание утверждает, что посвященные первой ступени, божественные пророки человечества, помнят свои предшествующие земные жизни. Легенда говорит, что Сакиа-Муни во время своих экстазов восстановил нить, связывающую его прошлые существования, и относительно Пифагора также существует предание, что, благодаря особой милости богов, он помнил некоторые из своих прошлых жизней {По мере эволюции человечества и утончения его психических проводников подобные воспоминания станут все чаще и чаще. И в наше время есть немало людей, которые вспоминают свои прошлые существования. -- Прим. пер.}.  
Выше было сказано, что на протяжении многих жизней душа может подвигаться или вперед, или назад, смотря по тому, преобладает ли ее низшая или ее божественная природа. Отсюда вытекает важное последствие, которое человеческое сердце сознает всегда в своих глубинах.   В каждой жизни необходимо выдерживать борьбу, выбирать между добром и злом и принимать решения, результаты которых неисчислимы. Но на восходящем пути, занимающем целый ряд воплощений, должна быть такая жизнь, такой день, а может быть, и такой один час, когда душа, достигшая полного сознания добра и зла, может последним высшим напряжением подняться на такую высоту, откуда ей уже не придется более спускаться и где начинается ее непрерывное существование в высших областях бытия.   Точно также и на нисходящем пути зла есть точка, с которой нечестивая душа может возвратиться назад. Но раз эта точка пройдена, ожесточение становится окончательным.   С каждым существованием она будет все более спускаться в глубину мрака. Она потеряет свою человечность. Человек станет демоном, и его неуничтожимая монада будет принуждена возобновить трудную, бесконечно долгую эволюцию через ряд восходящих миров и бесчисленных существований.   По эзотерическому учению, это и есть настоящий ад, и не более ли он логичен, оставаясь столь же ужасным, чем ад экзотерических религий?  
Итак, душа может или подниматься, или опускаться в последовательном ряде жизней. Что же касается земного человечества, его движение происходит по закону восходящей прогрессии, которая составляет часть божественного порядка.   Эта истина, которую мы считаем новой, была известна в античных мистериях. "Животные родственны человеку, а человек сродни богам", -- говорил Пифагор.   Он развивал философски то, что скрывалось под символами Элевзиса: прогресс восходящих царств природы, стремление растительного мира к животному, животного мира к человеческому и последовательную смену в человечестве все более и более совершенных рас.   Этот прогресс совершается правильными и все более увеличивающимися циклами, которые заключены один в другом. Каждый народ имеет свою молодость, зрелый возраст и старость. Это относится также и к целым расам: к красной, черной и белой, последовательно царствовавшим на земном шаре.  
Белая раса находится все еще в расцвете молодости. Достигнув своей высшей точки, она выдвинет из своих недр ядро новой расы, усовершенствованной посредством восстановленного посвящения и благодаря духовному подбору вступающих в брак.  
Так чередуются расы, так прогрессирует человечество. Древние Посвященные шли гораздо далее в своих предвидениях, чем современные мудрецы. Они допускали, что наступит момент, когда человечество перейдет на другую планету, чтобы начать там новый цикл эволюции. В серии циклов, составляющих планетную цепь, человек разовьет начала интеллектуальные, духовные и потусторонние, которыми великие Посвященные овладели ранее остального человечества, и начала эти станут достоянием всех.  
Само собой разумеется, что такое развитие будет длиться не только тысячи, но миллионы лет и произведет такие перемены в условиях человеческой жизни, какие мы себе и вообразить не можем. Чтобы охарактеризовать их, Платон говорил, что в те времена боги на самом деле будут жить в человеческих храмах.  
Логично допустить, что в планетной цепи, то есть в последовательных эволюциях нашего человечества на других планетах, человеческие воплощения будут все более и более эфирными, что и приблизит их понемногу к чисто духовному состоянию восьмой сферы, в которой нет более ни смерти, ни рождения и которую древние теософы определили как состояние божественное.  
Так как не все обладают одинаковой активностью и многие отстают или падают на эволюционном пути, то естественно, что число опередивших все уменьшается при медленном восхождении всего человечества {Эзотерическое учение говорит как раз обратное: по мере восхождения человечества помощь прозревших или опередивших становится все более существенной, все более протягивается рук для помощи отставшим и число этих последних делается все незначительнее. -- Прим. пер.}. Есть от чего закружиться нашему земному разуму, но небесный разум созерцает все восхождение в целом без страха, так же, как мы смотрим на единичную жизнь.  
И разве такое понимание духовной эволюции несогласно с единством Духа, этим началом всех начал, с однородностью Природы, этим законом всех законов и с непрерывностью движения, этой силой всех сил? Рассматриваемая через призму духовной жизни, солнечная система представляет не только материальный механизм, но и живой организм, царство небесное, где души странствуют из мрака в мир подобно дуновению божественной жизни, оживляющему Вселенную.   Какова же конечная цель человека и человечества по эзотерическому учению? После стольких жизней, смертей, рождений, затишья и мучительных пробуждений настанет ли конец усилиям Психеи? Да, говорят посвященные, когда душа окончательно победит материю, когда, развив все свои духовные способности, она найдет в себе самой начало и конец всего, тогда, достигнув совершенства и не нуждаясь более в воплощении, она окончательно сольется с божественным Разумом. Так как мы с трудом можем себе представить духовную жизнь души даже и после земного ее воплощения, то как вообразить себе ту совершенную жизнь, которая ожидает нас в конце всех ступеней духовного существования?   Это небо небес стоит в таком же отношении ко всем предшествующим небесам, в каком океан стоит к ручьям и рекам. Для Пифагора апофеоз человека являлся не в виде погружения в состояние бессознательности, но в виде творческой деятельности в божественном сознании.  
Душа, став чистым духом, не теряет индивидуальности, но заканчивает ее, соединяясь со своим первообразом в Боге. Она припоминает все свои предшествующие существования, которые ей кажутся ступенями для достижения той вершины, откуда она охватывает и постигает Вселенную. В этом состоянии человек уже перестает быть человеком, говорит Пифагор, он становится полубогом. Ибо он отражает в своем существе неизреченный свет, которым Бог наполняет бесконечность. Для него равносильно знать и мочь, любить и творить, существовать и излучать истину и красоту.  
Окончательный ли это предел? Духовная вечность имеет другие измерения, чем солнечное время, но она имеет и свои этапы, нормы и циклы, превосходящие всякое человеческое представление. Но закон прогрессивных аналогий в восходящих царствах природы позволяет нам утверждать, что дух, достигнув этого высшего состояния, не может уже возвратиться назад; что если видимые миры изменяются и проходят, то невидимый мир, который служит их началом и их концом, -- бессмертен.   Такими светлыми перспективами заканчивал Пифагор историю божественной Психеи.  
Последнее слово замерло на устах мудреца, но присутствие невыразимой истины чувствовалось в неподвижном воздухе подземного храма. Каждому казалось, что окончились сновидения и настало пробуждение, исполненное мира, в беспредельном океане единой жизни.  
Мерцающие лампы освещали статую Персефоны, придавая жизнь ее символической истории, художественно переданной в священных фресках святилища. Иногда одна из жриц, приведенная в экстаз гармоническим голосом Пифагора, преображалась, и всем существом своим говорила о невыразимой красоте видения. И охваченные священным трепетом ученики смотрели на нее в молчании. Но учитель медленным и уверенным жестом возвращал на землю преображенную жрицу. Понемногу черты ее изменяли выражение; она опускалась на руки своих подруг и впадала в глубокую летаргию, из которой пробуждалась в смущении, печальная и как бы истощенная своим порывом.   Кончалась ночь, и Пифагор с учениками выходил из склепа в сады Цереры на свежесть предутренней зари, которая уже начинала трепетать над морем по краям звездного неба.  

Четвертая ступень. Эпифания. Адепт. Посвященная женщина. Любовь и брак

   С Пифагором мы достигли высоты древнего посвящения. С этой вершины земля представляется тонущей во мраке подобно умирающему светилу. Отсюда открываются звездные перспективы и развертывается как чудное целое, эпифания Вселенной {Эпифания, или вид сверху; автопсия, или прямое лицезрение; теофания, или проявление Бога, -- все это соответствующие идеи и различные выражения, чтобы обозначить состояние совершенства, в котором посвященный, соединив свою душу с Богом, созерцает полноту истины.}. Но целью учения не было погружение человека в созерцание или экстаз. Учитель заставлял своих учеников странствовать в неизмеримых пространствах Космоса и погружал их в бездны невидимого. Истинные посвященные возвращались на землю после великого странствования более сильными, более совершенными и закаленными для жизненных испытаний.  
За посвящением разума должно было следовать посвящение воли, самое трудное из всех. Оно заключалось в том, что ученик должен был низвести истину в глубину своего существа и применить ее ко всем подробностям своей жизни.   Чтобы достигнуть этого идеала, следовало, по учению Пифагора, достигнуть трех совершенств: осуществить истину в разуме, праведность в душе, чистоту в теле. Мудрая гигиена и разумная воздержанность должны были поддерживать телесную чистоту. И чистота эта требовалась не как цель, а как средство. Всякое телесное излишество оставляет следы и как бы загрязняет астральное тело, живой организм души; а следовательно, страдает и дух. Ибо астральное тело содействует всем процессам материального тела; в сущности, астральное тело и производит их, так как физическое тело без него -- одна лишь инертная масса. Следовательно, для чистой души необходимо и чистое тело.  
Кроме того, необходимо, чтобы душа, постоянно освещаемая разумом, приобретала мужество, способность самоотречения, преданность и веру, чтобы она достигла праведности и победила навсегда низшую природу.   Наконец, для интеллекта необходимо достижение мудрости, чтобы человек мог во всем различать добро и зло и видеть Бога как в самых малых существах, так и в мировом целом.   На этой высоте человек становится Адептом, и если он обладает достаточной энергией, он вступает во владение новыми способностями и силами. Внутренние чувства души раскрываются, и воля становится творческой. Его телесный магнетизм, наэлектризованный его волей, приобретает сверхъестественное с виду могущество. Иногда он исцеляет больных возложением рук или одним своим присутствием.   Часто лишь взглядывая на людей, он уже проникает в их мысли. Иногда он видит наяву события, происходящие на далеком расстоянии {Приведем два замечательных факта этого рода из числа вполне достоверных.
Герой первого -- знаменитый философ-маг Аполлоний Тианский.   Ясновидение Аполлония Тианского. -- "В то время как эти события (убийство императора Домициана) происходили в Риме, Аполлоний видел их в Эфесе. Домициан бьы убит Климентом около полудня; в этот момент Аполлоний поучал в садах, смежных с Ксисшесом (Xystes). Вдруг он понизил голос, как бы охваченный внезапным испугом. Он продолжал свою речь, но она не имела своей обычной силы, как это бывает с тем, кто говорит, думая о другом. Потом он замолк, как бы потеряв нить своей речи, устремил на какой-то невидимый предмет пламенный взор, сделал три или четыре шага вперед и воскликнул: "Рази Тирана!". Можно было подумать, что он видит не отражение события, а самое событие во всей его реальности. Жители Эфеса (так как весь Эфес слушал речи Аполлония) были поражены увиденным. Аполлоний остановился подобно человеку, ищущему выхода из затруднительного положения. Наконец он воскликнул: "Не теряйте бодрости, эфесеяне, тиран убит сегодня. Что я говорю -- сегодня? Клянусь Минервой, он был убит в тот самый момент, когда я остановился". Вскоре появились вестники и объявили о событии, которое свидетельствовало в пользу ясновидения Аполлония; все подробности убийства тирана оказались совершенно согласными с теми, какие он видел в день своей речи к эфесеянам". -- Филострат. Жизнь Аполлония.  
Второй факт. -- Ясновидение Сведенборга. -- Это случилось с величайшим ясновидящим XVIII в. Можно оспаривать объективную реальность видений Сведенборга, но нельзя сомневаться в его ясновидении, засвидетельствованном целым рядом фактов. Видение, которое Сведенборг имел на расстоянии тридцати лье от горевшего Стокгольма, сильно нашумело во второй половине XVIII столетия. Знаменитый немецкий философ Кант навел справки через своего друга в Готенбурге, т.е. в том городе, где произошло событие, и вот что он пишет об этом одной из своих приятельниц: "Следующий факт, кажется мне, имеет особенно доказательную силу, способную прекратить всякого рода сомнения. Это было в 1759 г., когда г-н Сведенборг, возвращаясь из Англии в конце сентября, в субботу, около четырех часов пополудни, высадился в Готенбурге. Г-н Вилльям Кастель пригласил его в свой дом, где собралось общество в пятнадцать человек. Вечером, в 6 часов, г-н Сведенборг, который перед тем вышел, вступил в гостиную бледный и встревоженный и сказал, что в Стокгольме запылал пожар, в Сюдермальме, и что огонь распространяется с большой силой, направляясь к его дому... Что дом одного из его друзей, которого он назвал, превращен в пепел и его собственному дому угрожает опасность. В восемь часов, снова войдя в гостиную, он сказал с радостью: "Слава Богу! Пожар потух у третьих ворот, не дойдя до моего дома". В тот же вечер об этом обстоятельстве известили губернатора. На другое утро Сведенборг был призван к губернатору, на расспросы которого Сведенборг в точности описал пожар, его начало, конец, и его продолжительность. В тот же день известие о пожаре распространилось по всему городу, волновавшемуся особенно потому, что сам губернатор принял в этом участие и много лиц беспокоились о своем имуществе и о своих друзьях. В понедельник вечером прибыла в Готенбург эстафета, посланная из Стокгольма во время пожара. В прибывших письмах пожар был описан точно так, как его описывал Сведенборг. Что можно привести против достоверности этого события? Друг, пишущий мне об этом, исследовал это событие не только в Стокгольме, но два месяца тому назад и в самом Готенбурге; он имел возможность собрать подробнейшие сведения от жителей города, в котором еще должны быть живы большинство личных свидетелей, если принять в расчет незначительное время (9 лет), протекшее с 1759 г.". -- Письмо к г-же Шарлоте Кноблок, приведенное Mammer'ом в книге Жизнь Сведенборга.}.   Он действует на расстоянии: сосредоточивая мысли и волю на людях, которые соединены с ним узами личной симпатии, он может являться им, причем астральное его тело может переноситься и помимо его материального тела.   Появление умирающих или умерших перед друзьями принадлежит к такому же разряду явлений, но с той разницей, что появление умирающего или души умершего вызывается обыкновенно бессознательным желанием, в агонии, тогда как Адепт тоже явление в состоянии производить в полном сознании. Обыкновенно Адепт чувствует себя как бы окруженным и охраняемым невидимыми, высшими, светлыми Существами, дающими ему силу и помогающими ему в его миссии.  
Очень редки Адепты, достигающие полного могущества. Греция знала только троих: Орфея на заре эллинизма, Пифагора в его апогее и Аполлония Тианского во время его упадка. Орфей был вдохновенным основателем греческой религии; Пифагор -- организатором эзотерической науки и философии своей школы; Аполлоний -- магом, стоиком и проповедником нравственности в период упадка. И от всех троих, несмотря на их различия, исходил божественный свет: дух, пламенно стремившийся к спасению душ и непобедимая энергия, облеченная благостью и ясностью. Но спокойствие таких великих душ только кажущееся: под ним чувствуется горнило пламенной, но всегда сдерживаемой воли.  
Пифагор представляет собой Адепта высшей ступени и притом с научным умозрением и философским складом, который более всего подходит к современному уму. Но сам он и не мог, и не надеялся сделать из своих учеников совершенных Адептов. Начало великой эпохи имеет всегда своего великого вдохновителя. Его последователи и ученики его последователей составляют проникнутую магнетизмом цепь, которая распространяет его мысль по всему миру.  
На четвертой ступени посвящения Пифагор довольствовался передачей ученикам того, как можно применять его учение к жизни. Ибо эпифания, обозрение с высоты, оставляло в душе глубокие и животворящие идеи относительно земной жизни.   Происхождение добра и зла остается непонятной тайной для того, кто не дает себе отчета относительно происхождения и конца вещей. Мораль, которая не имеет в виду высших судеб человека, будет только утилитарной и навсегда несовершенной.   Более того, человеческая свобода не существует в действительности для тех, кто чувствует себя рабами своих страстей, и она по праву не существует для тех, кто не верит ни в душу, ни в Бога, для кого жизнь есть вспышка сознания между двумя безднами небытия. Первые живут в рабстве у души, скованные страстями; вторые -- в рабстве у разума, ограниченного физическим миром.   Не так живет человек религиозный и истинный философ, а тем более теософ, который видит истину в троичности своего существа и в единстве своей воли. Чтобы понять происхождение добра и зла, посвященный смотрит духовным взором и видит три мира, а не один. Он видит темный мир материи и животного начала, где властвует неизбежная Судьба. Он видит светлый мир Духа, невидимый для нас мир, огромную иерархию освобожденных душ, где царствует божественный закон, где действует Провидение. Между обоими мирами он видит в полутьме человечество, основанием своим погруженное в мир естественный, а вершинами касающееся божественного мира.   Его гений -- Свобода. Ибо в тот момент, когда человек познает истину и заблуждение, он свободен избирать между Провидением, которое хочет свободного исполнения истины, и роком, который сам выполняет нарушенный закон справедливости.   Акт воли, соединенный с действиями разума, есть лишь математическая точка, но из этой точки исходит духовная Вселенная. Каждая душа чувствует инстинктивно то, что теософ понимает разумом, т.е., что Зло есть то, что влечет человека в роковые условия материи, следовательно, к разъединению. Добро же есть то, что заставляет его подниматься к божественному закону Духа, т.е. к единству. Его истинное назначение состоит в том, чтобы подниматься все выше и выше своими собственными усилиями. Но для этого он должен сохранить свободу падения.  
Круг свободы расширяется до бесконечности, по мере того как человек поднимается вверх, и тот же круг уменьшается до бесконечно малой величины, по мере того как он опускается вниз. Чем выше подъем, тем больше свободы, ибо чем полнее человек вступает в область света, тем более приобретает он сил для добра. И наоборот, чем ниже спуск, тем больше рабства, ибо каждое падение в область зла уменьшает понимание истины и ограничивает способность к добру.   Таким образом, над прошлым человека господствует Рок, над будущим -- Свобода, а над настоящим, вечно сущим, которое можно назвать вечностью, -- Провидение {Эта мысль логически вытекает из троичности человеческой и божественной, из троицы микрокосма и макрокосма, которую мы старались изложить в предшествующих главах. Метафизическое соотношение Судьбы, Свободы и Провидения превосходно изложено Фабром д'Оливе в его комментариях к Золотым стихам Пифагора.}.  
Из совокупного действия Судьбы, Свободы и Провидения возникают бесчисленные доли, и ад, и рай для человеческих душ. Зло, являясь разногласием с божественным законом, не есть дело Бога, а человека, и потому зло существует лишь относительно и временно. Добро же, состоя в согласии с божественным законом, существует реально и вечно.  
Ни дельфийские, ни элевзинские жрецы, ни посвященные философы не имели намерения открывать эти глубокие идеи народу, который мог понять их превратно и злоупотребить ими. В мистериях это учение изображалось символически разрыванием на куски Диониса, но при этом непроницаемым покровом прикрывалось то, что можно назвать страданием Бога.   Самые значительные религиозные и философские споры вращаются вокруг вопроса о происхождении добра и зла. Мы видели, что эзотерическое учение обладает ключом к нему.  
Существует еще другой важный вопрос, от которого зависит социальная и политическая проблемы: неравенство человеческих условий. Зрелище зла и печали кроет в себе нечто ужасное. К этому следует добавить, что распределение всевозможных бедствий, кажущееся произвольным и несправедливым, есть источник всякой ненависти, всех возмущений и отрицаний.   И здесь также эзотерическое учение вносит в наш земной мрак свой верховный свет мира и надежды. Различие душ, условий и судеб может получить свое оправдание лишь в многочисленности существований и в учении о законе причинности. Если человек рождается в земном мире в первый раз, как объяснить бесчисленные страдания, падающие на него как бы случайно? Как допустить, что есть вечная справедливость, когда одни рождаются в условиях, влекущих за собой роковым образом нищету и унижение, в то время как другие родятся в богатстве и живут счастливо?   Если верно, что мы уже прожили иные жизни и будем снова жить на земле, если верно, что во всех существованиях проявляется закон чередования и отражения, -- тогда различия душ, условий и судеб предстанут перед нами как результаты прошедших жизней и как многообразные применения упомянутого закона.  
Различные условия индивидуальных жизней происходят от различного употребления свободы в предшествующих существованиях, а различные ступени интеллектуальности -- оттого, что люди, живущие одновременно, принадлежат к разнообразным ступеням эволюции, поднимающейся от полуживотного состояния отсталых рас до праведности святых и до величия царственного гения.  
Действительно, земля похожа на корабль, а мы все, живущие на ней, на путешественников, едущих из далеких стран и сходящих с корабля в различных точках земного шара.  
Учение о перевоплощении объясняет как самые ужасные страдания, так и самое завидное счастье. Нам становится понятен даже идиот, когда мы знаем, что его тупость, от которой он страдает, есть последствие преступного употребления разума в предшествующей жизни.   Все оттенки физических и моральных страданий, счастья и несчастья со всеми их бесчисленными видоизменениями предстанут перед нами как естественные, мудро распределенные результаты инстинктов и действий, ошибок и добродетелей долгого прошлого, ибо душа сохраняет в своих тайных глубинах все то, что она собрала в течение своих разнообразных существований. Смотря по времени и по обстоятельствам, прежние наслоения выступают наружу или исчезают; и судьба, т.е. направляющие человека духовные Сущности, соразмеряют род перевоплощения со степенью развития и с качествами воплощающейся души. Лизис выражает эту истину в золотых стихах Пифагора таким образом:     Ты увидишь, что муки, пожирающие людей,   Суть плоды их же выбора; и что несчастные   Ищут далеко от себя тех благ,   источник которых находится в них же самих.    
Далекое от того, чтобы ослабить чувства братства и человеческой солидарности, это учение может только укрепить его. Мы должны оказывать всем помощь, сочувствие и милость, потому что мы все члены одной и той же человеческой семьи, хотя и стоим на разных ступенях развития. Всякое страдание священно, ибо страдание есть испытание души. Всякое сочувствие божественно, ибо оно заставляет нас ощутить невидимую цепь, соединяющую все миры. Добродетель в страдании является источником гения.   Да, мудрецы, святые и благодетели человечества сияют еще более захватывающей красотой для тех, кто знает, что и они вырастали по законам всемирной эволюции. Сколько нужно было жизней, страданий и побед, чтобы овладеть этой поражающей нас силой? И этот врожденный свет гения, из каких уже пройденных им небес исходит он? Мы не знаем этого. Но эти жизни были, и эти небеса существуют. Сознание народное не ошибалось, и пророки не лгали, называя этих людей Сынами Божиими, посланными с далекого неба. И потому, что их миссия служит Вечной Истине, невидимые легионы покровительствуют им и живой Глагол говорит в них. Различие, которое мы видим в людях, происходит или от первоначальной сущности индивидов, или же от ступени достигнутой ими духовной эволюции. С этой последней точки зрения, всех людей можно распределить на четыре класса, которые заключают в себе все бесчисленные подразделения и отличия.  
I. У большинства людей воля вызывается преимущественно телесными потребностями. Их можно назвать действующими по инстинкту. Они способны не только на физические работы, но и на творческую деятельность разума в пределах физического мира, в области торговли и промышленности и всякой практической деятельности.  
II. На второй ступени человеческого развития воля, а следовательно, и сознание, сосредоточены в душевном мире, т.е. в области чувствования, воздействующего на интеллект. Люди этой категории действуют под влиянием одушевления или страсти. По своему темпераменту они способны стать воинами, артистами или поэтами. Большинство литераторов и ученых принадлежит также к этому разряду. Ибо они живут в условных идеях, направляемых страстями или ограниченных узким кругозором и не поднимаются до чистой Идеи, до всеобъемлющего миропонимания.  
III. Третий, несравненно более редкий разряд людей, воля которых сосредоточивается главным образом в чистом разуме, освобожденном от влияния страстей и от границ материи, что и придает понятиям этих людей характер всеобъемлющий. Это -- люди, действующие под влиянием интеллекта. Из их рядов выходят общественные деятели, поэты высшего разряда и в особенности истинные философы и мудрецы, те, которые, по Пифагору и Платону, должны бы управлять человечеством. В этих людях страсть не погасла, так как без нее ничто не совершается на земле, и она представляет собой силу огня или электричества в нравственном мире. Но страсти у них служат разуму, между тем как в предшествующей категории разум бывает, по большей части, слугой страстей.  
IV. Самый высший человеческий идеал осуществляется в четвертом разряде, где к господству разума над душой и над инстинктом присоединяется господство воли над всем существом человека. Покорив всю свою природу и овладев всеми своими способностями, человек приобретает великое могущество. Благодаря могучей силе сосредоточения воля такого победившего человека, действуя на других, приобретает почти безграничную власть. Такие люди носили разные имена в истории. Это Адепты, великие Посвященные, высшие гении, которые содействовали преображению человечества. Они рождаются так редко, что их можно сосчитать в истории человечества {Приведенная классификация людей соответствует четырем ступеням пифагорейского посвящения и составляет основу всех посвящений до первых франкмасонов включительно; последние владели некоторыми обрывками эзотерического учения. См.: Фабр д'Оливе, "Золотые стихи Пифагора".}.  
Очевидно, что эта последняя категория не подлежит обычной нравственной мерке. Но тот общественный строй, который не принимает во внимание три первые категории и не предоставляет каждой из них право на ее нормальную деятельность и не дает каждой необходимые средства для дальнейшего развития, -- является лишь внешним, а никак не органическим.   Ясно, что в первоначальную эпоху, относящуюся, по всей вероятности, к ведическим временам, Руководители Индии основали разделение общества на касты, основываясь на внутренних началах человека.  
Но со временем это разделение, вполне основательное и плодотворное, извратилось в жреческие и аристократические привилегии. Начало призвания и посвящения уступило место наследственности. Замкнутые касты кончили тем, что окончательно окаменели, следствием чего было неизбежное вырождение Индии.  
Египет, сохранивший при всех фараонах тройной общественный строй, с открытыми и подвижными кастами принцип посвящения для жречества и экзамены для всех военных и гражданских должностей, -- прожил от пяти до шести тысяч лет, не изменяя своих учреждений.  
Что касается Греции, то непостоянный характер заставил ее быстро переходить от аристократии к демократии, а от последней -- к тирании. Она вращалась в этом безвыходном круге, как больной, переходящий от горячки к летаргии, чтобы снова вернуться к горячке. Может быть, она нуждалась в этом возбуждении, чтобы произвести свою беспримерную работу: передачу глубокой, но туманной восточной мудрости ясным и доступным языком; творчество Красоты посредством искусства и основание открытой и опирающейся на земной разум науки, заменившей тайное посвящение, опиравшееся на интуицию.   Тем не менее и Греция обязана своей религиозной организацией и своими высочайшими вдохновениями началу посвящения. С точки зрения общественной и политической можно сказать, что Греция всегда жила в состоянии незаконченном и напряженном.  
В качестве Адепта, Пифагор с высоты посвящения понимал те вечные начала, которые управляют обществом, и создал план великой реформы, согласованной с этими вечными началами. Мы увидим сейчас, как и он сам, и его школа пришли к крушению в водовороте демократических бурь.  
С чистых высот эзотерического учения, жизнь миров разворачивается согласно ритму Вечности. Но при магических лучах ясного неба земля, человечество и его жизнь раскрывают перед нами также и свои скрытые глубины. Надо отыскать бесконечно великое в бесконечно малом, чтобы почувствовать присутствие Бога. Это присутствие испытывали ученики Пифагора, когда Учитель передавал им, как венец, свое учение о том, как вечная Истина проявляется в союзе Мужчины и Женщины. Красоту священных чисел, которую они созерцали сперва в Бесконечном, они находили и в самом сердце жизни, и божественное отражалось для них в великой мистерии Пола и Любви.  
Древний мир понял ту важную истину, которую последующие века совсем не признавали. Чтобы хорошо исполнять свои обязанности супруги и матери, женщина нуждается в образовании и в особом посвящении. Отсюда женское посвящение, то есть посвящение, предоставленное одним только женщинам. Оно существовало в Индии в ведические времена, когда женщина была жрицей у домашнего алтаря. В Египте оно истекает из мистерий Изиды. Орфей учредил его в Греции.   Пока не угасло язычество, мы находим такое посвящение в мистериях Диониса, а также в храмах Юноны, Дианы, Минервы и Цереры. Оно заключалось в символических обрядах и церемониях, в особых поучениях, которые давались старшими жрицами или первосвященником и которые касались самых интимных сторон супружеской жизни. Давались советы и правила, касающиеся отношений полов, времен года и месяцев, которые благоприятствуют счастливому зачатию. Самое большое значение придавалось физической и нравственной гигиене женщины во время беременности, чтобы священное дело творчества нового человека совершалось по божественным законам.  
Таким образом, в женских мистериях преподавалась наука супружеской жизни и искусство материнства. Применение последнего начиналось еще до рождения ребенка. До семилетнего возраста дети оставались в гинекее, куда муж не имел доступа, под исключительным надзором матери. Мудрая древность полагала, что дитя, как нежное растение, нуждается в теплой материнской атмосфере. Отец не может дать того, что необходимо в этом возрасте; для его расцвета нужны нежность и ласка матери; необходима сильная и охраняющая любовь женщины, чтобы защитить от внешних влияний чуткую душу ребенка.   Благодаря тому, что женщина с полным сознанием исполняла высокие обязанности супруги и матери, на которые в древности смотрели как на божественные, она действительно была жрицей семьи, хранительницей священного жизненного огня, Вестой очага. Посвящение женщины в античном мире являлось истинной причиной красоты расы, сильных поколений и долговечности семьи в древней Греции и в древнем Риме {Монтескье и Мишелэ -- почти единственные авторы, отметившие добродетель греческих жен. Но ни тот, ни другой не упомянули об истинной причине, на которую я указываю здесь.}.  
Учредив в своем ордене отделение для женщин, Пифагор, следовательно, только усовершенствовал и расширил то, что существовало до него. Женщины, посвященные им, принимали вместе с обрядами и заповедями и высшие принципы своих женских обязанностей. Он давал им, таким образом, возможность осознать их высокую задачу. Он раскрывал им преображение Любви в совершенном браке, которое должно представлять взаимное проникновение двух душ в самом средоточии жизни и истины.  
Разве мужчина -- в своей силе -- не представляет начало творческого духа? А женщина -- во всем своем могуществе -- разве не олицетворяет природу в ее пластичности, в ее чудесных существованиях, как земных, так и божественных? И если эти два существа способны достигнуть полного взаимного проникновения, телесного, душевного и духовного, они вдвоем составят целую Вселенную.   Но, чтобы верить в Бога, женщина должна видеть Его пребывающим в мужчине, а для этого необходимо, чтобы мужчина был посвященным.
Его задача -- своим более глубоким знанием жизни, своей творческой волей оплодотворить женскую душу и преобразить ее с помощью божественного идеала. Любимая женщина возвратит ему этот идеал обогащенным ее утонченными мыслями, ее нежными чувствами, ее глубокими проникновениями. Она отдаст ему взамен свой преображенный энтузиазмом образ, сделается его идеалом. Ибо он осуществляется в ней могуществом ее любви. Через нее идеал становится живым и видимым, облекается в кровь и плоть. Ибо если мужчина творит благодаря желанию и воле, женщина и физически, и духовно творит любовью. В своей роли возлюбленной, супруги, матери или вдохновительницы она не менее значительна и даже более божественна, чем мужчина, ибо любить -- значит забывать себя. Женщина, отдающая себя в своей любви, находит в этом отдавании свое высшее возрождение, свой венец и свое бессмертие.  
Проблема любви господствует в современной литературе уже более двух веков. Это не чисто чувственная любовь, возжигаемая красотой тела, как у древних поэтов; это также и не сентиментальный культ отвлеченного и условного идеала, который господствовал в средние века; нет, это любовь одновременно и чувственная и психическая, любовь, предоставленная полной свободой индивидуальной фантазии, дающая себе полную волю. По большей части оба пола воюют друг с другом даже и в любви. Возмущение женщины против эгоизма и грубости мужчины; презрение мужчины к лживости и тщеславию женщины; победа плоти и бессильный гнев жертв сладострастия...   И среди всего этого глубокие страсти, влечения непреодолимые и тем более могущественные, что им ставят препятствия и светские условности, и общественные постановления. Отсюда любовь полная бурь, нравственных крушений и трагических катастроф, около которых почти исключительно вращаются современные романы и современные драмы.   Можно бы подумать, что утомленный человек, не находя Бога ни в науке, ни в религии, безумно ищет Его в женщине. И он прав; но лишь путем посвящения в великие истины найдет он Его в ней, а она найдет Бога в нем. Между мужской и женской душой, которые нередко не понимают друг друга и даже не понимают себя и расстаются с проклятиями, чувствуется как бы огромная жажда проникновения и стремление найти в этом слиянии недостижимое счастье.  
Несмотря на различные уклонения и излишества, вытекающие отсюда, в этих отчаянных поисках таится глубоко скрытое божественное начало. Из него зарождается стремление, которое станет жизненным средоточием для преображения будущего. Ибо когда мужчина и женщина найдут себя и друг друга путем глубокой любви и посвящения, тогда их слияние превратится в величайшую творческую силу.  
Любовь психическая и страсть души вошли в литературу, а через нее и в сознание сравнительно с недавнего времени. Но источник ее очень древний, он берет свое начало в античном посвящении. И если древнегреческая литература едва дает возможность догадываться о том, что происходит, оттого что подобная страсть души являлась тогда редким исключением, а также и вследствие глубокой тайны мистерий, то в религиозном и философском преданиях сохранились следы посвященной женщины. И в официальной поэзии и философии появляется несколько женских фигур, хотя и неясных и прикрытых тайной, но тем не менее сияющих красотой.   Мы уже познакомились с Пифией и Феоклеей, которая вдохновляла Пифагора; позднее является жрица Коринна, с успехом соперничавшая с Пиндаром, который в свою очередь был наиболее посвященным из всех греческих лириков; затем таинственная Диотима, которая появляется у Платона, чтобы дать высшее откровение о Любви. Одновременно с этой исключительной ролью женщина древней Греции исполняла свое истинное жречество у очага в гинекее.  
Те герои, художники и поэты, которыми мы восхищаемся, и все чудные мраморы и высокие подвиги, удивляющие нас в античном мире, -- все это было ее созданием. Это она их зачала в мистерии любви, она своей жаждой красоты давала им формы в своем лоне, она вызвала их расцвет, прикрывая их крыльями своего материнства.   Прибавим, что для мужчины и женщины действительно посвященных, создание ребенка имеет бесконечно более прекрасный смысл и большее значение, чем для нас. Для отца и матери, знающих, что душа ребенка существует до своего земного рождения, зачатие становится священнодействием, призывом души к воплощению. Между воплощаемой душой и матерью существует почти всегда сродство. Потому плохие и развращенные матери привлекают к себе души темные и злые, тогда как нежные и чистые матери притягивают к себе светлые души. Эта невидимая душа, ожидаемая и долженствующая прийти так таинственно и так неизбежно, -- не представляет ли она собой нечто поистине божественное? Ее рождение, ее заключение в тело должно быть мучительно. Ибо хотя между ней и ее покинутым небом и протянется грубый покров и она перестанет помнить свою родину, все же она будет страдать! Святая и прекрасная задача матери, которая создает новое жилище для этой души, облегчает ее заключение в плотскую ограниченность и смягчает предстоящее ей испытание.  
Таким образом, учение Пифагора, исходя из глубин Абсолютного, начиналось с божественной Троицы, а завершалось оно в самом центре жизни идеей человеческой триады.   В Отце, Матери и Ребенке посвященный учился узнавать Разум, Душу и Сердце живой Вселенной. Это последнее посвящение строило в его сознании фундамент общественности, задуманной по идеальным линиям, идею того величественного здания человеческой жизни, для которого каждый посвященный должен принести свой камень.  

Семья Пифагора. Школа и ее участь

   Среди женщин, обучавшихся у Пифагора, находилась молодая девушка необычайной красоты. Ее отец, кротонец, носил имя Бронтинос, ее звали Феано. Пифагору было около шестидесяти лет. Но полная власть над страстями и чистая жизнь, всецело посвященная идее, сохранили весь огонь его сердца нетронутым. Молодость души, то бессмертное пламя, которое великий посвященный черпал в своей духовной жизни, светилось в нем и подчиняло ему всех окружающих. Он находился в это время в апогее своего могущества.  
Феано была привлечена к Пифагору тем светом, который исходил из всей его личности. Природа ее была глубокая и сдержанная, и ее тянула к учителю возможность получить объяснение всех мучительных загадок жизни. Но когда помимо света истины она почувствовала свое сердце загоревшимся от того огня, который исходил от его духовной красоты и от пламенной силы его слова, -- она отдалась учителю с безграничным энтузиазмом и пламенной страстью. Пифагор не делал ничего, чтобы привлечь ее. Он любил всех своих учеников. Все внимание его было сосредоточено на школе, на Греции и на будущем земного мира.   Как многие великие Адепты, он отказался от любви к женщине, чтобы отдать всего себя служению. Магия его воли, духовное обладание столькими душами, которые он сам сформировал и которые были привязаны к нему, как к обожаемому отцу, мистический фимиам всей этой невыраженной, поднимавшейся к небу любви, тонкий аромат человеческой симпатии, соединившей всех пифагорейцев, -- все это заменяло ему личное счастье и личную любовь.  
Но однажды, когда он оставался один в пещере Прозерпины, погруженный в глубокие размышления, он увидел приближающуюся к нему молодую красавицу, с которой до этих пор он никогда не беседовал наедине. Она преклонила перед ним колена и, не поднимая глубоко склоненной головы, начала умолять учителя -- ведь его власть безгранична! -- освободить ее от невозможной любви, которая сжигала ее тело и душу. Пифагор спросил имя того, кого она любила. После тяжелой борьбы Феано призналась, что любила его, но была готова подчиниться беспрекословно его воле. Пифагор не отвечал ничего. Ободренная его молчанием, она подняла голову, бросая на него молящий взгляд, который предлагал ему весь цвет молодой жизни и всё обаяние любящей женской души.  
Мудрец был потрясен, он умел побеждать свои чувства, он владел вполне своим воображением, но молния этой души проникла в его душу. В этом девственном сердце, созревшем в огне страсти, в этой женщине, преображенной безграничной преданностью, он нашел достойную подругу, которая могла содействовать еще более полному осуществлению дела его жизни. Пифагор поднял с колен молодую девушку и Феано могла прочитать в глазах учителя, что отныне их судьбы слились в одну.  
Браком своим с Феано Пифагор наложил печать осуществления на свое дело. Слияние этих двух жизней оказалось совершенным. Однажды, когда Феано была спрошена, сколько времени требуется, чтобы женщина, имевшая сношение с мужчиной, могла считать себя чистой, она ответила: "Если сношения эти были с мужем, она постоянно чиста, если с другим, она не очистится никогда". Чтобы произнести такие слова, нужно быть женой Пифагора и любить его так, как любила Феано. Ибо не брак освящает любовь, а любовь оправдывает брак.   Феано прониклась идеями своего мужа с такой полнотой, что после его смерти она стала центром пифагорейского ордена и один из греческих авторов приводит, как авторитет, ее мнение относительно учения Чисел. Она дала Пифагору двух сыновей, Аримнеста и Телаугеса, и дочь Дамо. Телаугес стал впоследствии учителем Эмпедокла и передал ему тайны пифагорейской доктрины.  
Семья Пифагора представляла собой истинный образец для всего ордена, его дом называли храмом Цереры, а двор -- храмом Муз. Во время домашних и религиозных празднеств мать руководила хором женщин, а Дамо -- хором молодых девушек. Дамо была во всех отношениях достойна своих отца и матери. Пифагор доверил ей свои манускрипты с запрещением передавать их кому бы то ни было вне своей семьи.  
После того как пифагорейцы рассеялись, дочери Пифагора пришлось жить в величайшей бедности. Ей предлагали большие суммы за манускрипты, но, верная воле отца, она отказалась отдать их посторонним.  
Пифагор прожил тридцать лет в Кротоне. За это время он достиг такого влияния, что все, которые считали его полубогом, имели на это право. Власть его над людьми была безгранична; ни один философ не достигал ничего подобного. Влияние его распространялось не только на кротонскую школу и ее разветвления в других городах итальянского побережья, но и на политику всех ближайших государств. Пифагор был реформатором в полном смысле слова.  
В Кротоне, который был ахейской колонией, существовала аристократическая конституция. Совет Тысячи, состоявший из родовитых семей, пользовался законодательной властью и наблюдал над властью исполнительной. Народные собрания существовали, но полномочия их были ограничены.  
Пифагор, государственный идеал которого состоял в порядке и гармонии, был одинаково чужд и гнету олигархии, и хаосу демагогии. Принимая дорийскую конституцию как таковую, он стремился внести в нее новое устройство. Мысль его была очень смелой: создать над политической властью власть науки с совещательным и решающим голосом во всех коренных вопросах, власть, которая представляла бы высший регулятор государственной жизни. Над Советом Тысячи он поставил Совет Трехсот, избиравшийся первым советом, но пополнявшийся исключительно из числа посвященных.  
Порфирий рассказывает, что две тысячи кротонских граждан отреклись от обыкновенной жизни, от права собственности и соединились в одну общину.   Таким образом, Пифагор поставил во главе государства правителей, опирающихся на высшее знание и поставленных так же высоко, как древнеегипетское жречество. То, что ему удалось осуществить на короткое время, осталось мечтой всех посвященных, имевших соприкосновение с политикой: внести начало посвящения и соответствующих экзаменов для правителей государства, соединив в этом высшем синтезе и выборное демократическое начало, и управление общественными делами, предоставленное наиболее умным и добродетельным.  
Совет Трехсот образовал, таким образом, нечто вроде научного, политического и религиозного ордена, главой которого признан был сам Пифагор. Вступление в этот орден сопровождалось клятвой сохранять абсолютную тайну, как это было в мистериях.  
Общества эти, или гетерии, распространились из Кротона, где действовал Пифагор, почти во все города великой Греции, где они оказывали большое политическое влияние. Пифагорейский орден становился, таким образом, во главе государств всей Южной Италии. Он имел свои разветвления в Таренте, Метапонте, Региуме, Гимере, Катане, Агригенте, Сибарисе, а если доверять Аристоксену, то и в этрусских городах. Что касается влияния Пифагора на правительственный строй этих больших богатых городов, то трудно себе представить что-либо более возвышенное, либеральное и умиротворяющее.  
Всюду, где он показывался, он устанавливал порядок, справедливость и единство. Призванный одним из тиранов Сицилии, он одной силой своего красноречия убедил его отказаться от дурно приобретенных богатств и сложить с себя незаконно захваченную власть. Что касается городов, он сделал их независимыми и свободными, тогда как ранее они были в зависимости один от другого. Так велико было его благое влияние, что когда он появлялся в каком-либо городе, по этому поводу говорили: "Он не только поучает, но и исцеляет людей".  
Благое влияние великого ума и великого характера вызывает тем большую зависть и ненависть, чем эта магическая власть души сильнее проявляется. Владычество Пифагора длилось уже четверть века, неутомимый Адепт приближался уже к своему восьмидесятому году, когда возникла реакция. Искра пожара появилась из Сибариса, соперника Кротона; там произошел народный мятеж и аристократическая партия была побеждена. Пятьсот эмигрантов просили приюта у кротонцев, но правители Сибариса требовали их выдачи. Опасаясь мести враждебного города, городские власти Кротона собирались выполнить это требование, когда вмешался Пифагор. По его настоянию выдача перепуганных беглецов была отменена.   Вслед за отказом Сибарис объявил войну Кротону. Армия Кротонцев, предводительствуемая одним из учеников Пифагора знаменитым атлетом Милоном, нанесла решительное поражение сибарисянам. Вслед за тем город был взят, разорен до основания и превращен в пустыню.   Невозможно допустить, чтобы Пифагор мог дать свое согласие на такие поступки. Они противоречат всем его принципам и мыслям всех посвященных. Но ни он, ни Милон не могли удержать разнузданные страсти победоносного войска, разжигаемые старинной враждой, доведенной несправедливым нападением до высочайшего возбуждения.  
Всякая мстительность, откуда бы она ни исходила, -- от индивидуумов или от целых народностей, -- вызывает ответный взрыв. Немезида на этот раз была очень сурова; последствия ее пали на Пифагора и на весь его орден. После взятия Сибариса народ потребовал раздела земель. Недовольная и этим, демократическая партия предложила изменить конституцию, отнять все привилегии и Совета Тысячи, совсем уничтожить Совет Трехсот и водворить народное единовластие (всеобщую подачу голосов).  
Естественно, что пифагорейцы, принимавшие участие в Совете Трехсот, воспротивились реформе, противоречившей всем их принципам и разрушавшей в корне все труды их учителя. Нужно прибавить к этому, что пифагорейцы еще ранее сделались предметом глухого раздражения, которое высшие натуры вызывают всегда в толпе. Их политические идеи вызвали против них взрыв ненависти у демагогов, а личная месть, направленная на учителя, навлекла на них страшный удар.  
Один из жителей Кротона, некто Килон, искал доступа в школу. Пифагор, весьма строгий при выборе своих учеников, изгнал Килона вследствие его дурного и властного характера. Результатом была мстительная ненависть последнего. Когда общественное мнение начало поворачиваться против Пифагора, Килон организовал клуб, враждебный пифагорейцам, с широким доступом для всех. Ему удалось привлечь к себе главных вожаков народа и подготовить революцию, которая должна была начаться с изгнания пифагорейцев.  
Перед раздраженной толпой, с общественной трибуны Килон читает выкраденные отрывки из тайной книги Пифагора, озаглавленной Священное Слово (Hieros Logos). Их искажают, им придают совершенно иной смысл.  
Несколько ораторов пробуют защитить "молчаливых братьев", которые не делают вреда даже самому последнему животному. Эта защита встречается взрывами хохота. Килон сходит с трибуны и снова поднимается на нее. Он доказывает, что религиозный катехизис пифагорейцев посягает на народную свободу и "этого мало", прибавляет трибун: "Кто этот учитель, этот воображаемый полубог, которому все до того слепо подчиняются, что стоит ему отдать приказание, как все братья уже кричат: учитель сказал! Кто он, как не тиран Кротона, да к тому еще "сокровенный", следовательно, самый худший из тиранов? Откуда происходит эта неразрывная дружба между членами пифагорейских гетерий, как не из глубокого презрения к народу? У них вечно на языке изречение Гомера: властитель должен быть пастырем своего народа. Не выходит ли из этого, что для них народ не более как презренное стадо животных? И даже самое существование ордена есть непрестанный заговор против народных прав! Пока он не будет уничтожен, невозможна свобода в Кротоне".  
Один из членов народного собрания под влиянием чувства справедливости воскликнул: "Но пусть будет дозволено Пифагору и пифагорейцам прийти сюда и оправдаться, прежде чем мы приговорим их". Но Килон закричал с надменностью: "Разве эти пифагорейцы не отняли у нас права судить и решать общественные дела? По какому же праву могут они требовать, чтобы вы выслушивали их? Они не призывали вас к совету, когда лишали народ законодательного права и вы точно так же должны поразить их, не считаясь с их мнением". Гром рукоплесканий раздался в ответ на эти речи и умы воспламенялись все сильнее и сильнее.  
Однажды вечером, когда сорок четыре главных члена ордена собрались у Милона, Килон спешно созвал своих сторонников. Дом Милона был окружен. Пифагорейцы, среди которых был сам учитель, заперли двери. Рассвирепевшая толпа подложила огонь и подожгла здание. Тридцать восемь пифагорейцев, ближайшие ученики учителя, весь цвет ордена и сам Пифагор погибли, одни -- в пламени пожара, другие -- пораженные насмерть народом {Мы передаем версию Диогена Лаэртского. По Дицэарку, которого цитирует Порфирий, учителю удалось спастись вместе с Архиппом и Лизисом. По этой версии Пифагор скитался из города в город до Метопонта, где он будто бы уморил себя голодом в храме Муз. Жители Метопонта утверждали, наоборот, что принятый ими мудрец умер покойно в их городе. Они показывали Цицерону его дом и его могилу. Следует заметить, что через много лет после смерти учителя города, которые наиболее жестоко преследовали Пифагора, после восстановления демократического строя заявляли особенно настойчиво, что именно они имели честь приютить и спасти его. Города Тарентского залива оспаривали друг у друга право на останки Пифагора с таким же ожесточением, с каким ионические города оспаривали друг у друга честь быть родиной Гомера. Факты эти подробно разобраны в добросовестной книге Шенье: Руthagore et la philosophie pythagoricienne.}. Архипп и Лизис одни лишь избежали гибели.   Так умер этот великий мудрец, пытавшийся внести свою мудрость в государственное правление людей.
Убийство пифагорейцев сделалось сигналом демократической революции в Кротоне и по всему Тарентскому заливу. Итальянские города изгнали преследуемых учеников Пифагора. Весь орден рассеялся и лишь остатки его сохранились в Сицилии и Греции, продолжая распространять идеи учителя. Лизис сделался учителем Эпаминонда.  
После новых революций пифагорейцам было разрешено возвратиться в Италию с условием -- не вмешиваться в политику. Трогательный братский союз не переставал соединять их; они смотрели на себя как на одну семью. Один из них, впавший в бедность и сильно заболевший, нашел приют у хозяина одной гостиницы. Перед смертью он начертил на дворе дома несколько таинственных знаков и сказал своему хозяину: "Будьте покойны, один из моих братьев заплатит мой долг". Через год чужестранец, остановившийся в этой же гостинице, увидел эти знаки и сказал хозяину: "Я пифагореец; один из моих братьев умер здесь; скажите мне, сколько я должен вам за него?".  
Пифагорейский орден существовал в течение пятидесяти лет; что касается идей учителя -- они живут и до наших дней.   Благое влияние Пифагора на Грецию было неизмеримо; оно действовало таинственно, но верно через те храмы, в которых он учил. Мы видели его в Дельфах возрождающим науку прорицания, утверждающим духовный авторитет и подготовляющим образцовую Пифию. Благодаря этой внутренней реформе, которая возродила энтузиазм в самом святилище и в душе посвященных, Дельфы сделались нравственным центром Греции. Это было ясно видно во время мидийских войн.   Едва прошло тридцать лет после смерти Пифагора, как предсказанный им азиатский циклон разразился на берегах Эллады. В этой эпической борьбе Европы с варварской Азией Греция, представлявшая собой начало свободы и цивилизации, обладала наукой и гением Аполлона.
Под его влиянием угасло возникшее соперничество Спарты и Афин. Его духом были воодушевлены Мильтиады и Фемистоклы. Во время Марафонской битвы энтузиазм дошел до того, что Афиняне видели двух воинов, блистающих светом, которые сражались в их рядах. Одни узнали в них Тезея и Эхетоса, другие -- Кастора и Поллукса.   Когда нашествие Ксеркса, несравненно более страшное, чем вторжение Дария, проникнув через Фермопилы, наводнило Элладу, Пифия дает указания посланным из Афин и помогает Фемистоклу победить в морской битве при Саламине. Страницы Геродота, описывающие эти события, полны внутреннего трепета: "Покидайте жилища и высокие холмы города, построенного полукружием... Огонь и грозный Марс, мчащийся на сирийской колеснице, опрокинет наши башни... Храмы шатаются, на стенах их выступают капли холодного пота, с их вершины стекает черная кровь... Выходите из моего святилища... Да будет для вас деревянная стена непреодолимым оплотом... Бегите, поверните тыл к потоку пехотинцев и неисчислимых всадников! О божественный Саламин! Сколь гибелен будешь ты для сынов женщины!" {На языке храмов название сын женщины указывало на низшую ступень посвящения, причем "женщина" обозначала здесь природу. Наверху считались сыны человека, или посвященные Духа; сыны богов, или посвященные в космогонические науки; и сыны Бога, или посвященные в высшую мудрость. Пифия называет Персов сынами женщины, желая этим обозначить характер их религии. Принятые буквально, эти слова не имеют смысла.}.  
В рассказе Эсхила битва начинается криком, напоминающим гимн Аполлону: "Вскоре день со своими белыми всадниками разольет по миру свой сверкающий свет!". При этом оглушительное пение, звучащее подобно священному гимну, поднимается из греческих рядов, и эхо острова отвечает ему тысячью гремящих голосов. Не удивительно, что опьяненные победой Эллины, в битве при Микале, лицом к лицу с побежденной Азией, избрали своим победным кличем: "Геба, Вечная Юность!".   Да, дыхание Аполлона проносится над этими героическими войнами. Религиозный энтузиазм, который творит чудеса, возносит живых и мертвых, освящает трофеи и позлащает могилы. Все храмы оказались разрушенными, исключая Дельфийский, который остался цел. Персидская армия уже подходила, чтобы разграбить священный город. Жители трепетали, но Аполлон голосом первосвященника провозгласил: "Я буду защищать сам!". По приказанию, данному из храма, город опустел, жители его нашли убежище в гротах Парнаса, и жрецы одни оставались на пороге святилища, окруженные священной стражей. Персидские войска вошли в город, молчаливый как могила; одни лишь статуи смотрели на них. Черная туча показалась в глубине прохода: загремел гром, и молния засверкала над завоевателями. Две огромные скалы скатились с вершины Парнаса и задавили множество Персов {Они все еще видны в ограде Минервы, говорит Геродот. VIII. 39, -- Вторжение Галлов, которое произошло на двести лет позднее, было отбито подобным же образом; и здесь также образуется гроза, молния падает на Галлов, земля дрожит под их ногами; они видят сверхъестественные явления и храм Аполлона спасен. Эти факты указывают на то, что дельфийские жрецы обладали знанием электричества и умели, подобно халдейским магам, направлять его путем оккультной силы.}; в то же время крики раздались из храма Минервы и пламя показалось из земли, обжигая нападающих. Перепуганные этими чудесными явлениями, варвары отступили, и обезумевшие войска бросились в бегство. Святилище защитило себя своими собственными силами.  
Ничего подобного не могло бы произойти, если бы тридцать лет тому назад Пифагор не появился в дельфийском святилище, чтобы возжечь в нем священный огонь.  
Еще одно слово относительно влияния учителя на философию. До него мы встречаем, с одной стороны, физиков, с другой стороны -- моралистов. Пифагор внес и мораль, и науку, и религию в свою широкую синтетическую систему. Этот синтез не что иное, как та эзотерическая доктрина, которую мы стремились восстановить в самой основе пифагорейского посвящения. Кротонский философ не был творцом, но лишь просветленным восстановителем этих первичных истин, приведенных им в стройный научный порядок. Вот почему мы выбрали его систему как наиболее подходящую основу для систематического изложения доктрины мистерий и истинной теософии.   Все следившие за духовной работой учителя вместе с нами должны были заметить, что в основе этой доктрины сияет свет единой истины. Разрозненные лучи этого света можно найти во всех философиях и религиях, но центр их здесь.   Что же требуется, чтобы достичь его? Наблюдения и рассуждения для этого недостаточно. Рядом с, ними необходима еще и интуиция. Пифагор был Адепт, Посвященный первой степени; он обладал духовной способностью непосредственного восприятия, и у него был ключ к оккультным знаниям и к духовному миру.   Таким образом, он черпал из первоисточника Истины, и так как к его способностям интуиции и к его высокой духовности присоединялась большая наблюдательность, знакомство с физической природой и высоко развитое философское мышление, никто не мог лучше его построить здание истинной науки о Космосе.  
Строго говоря, здание это никогда не было разрушено. Платон, принявший от Пифагора всю его метафизику, владел всеми идеями учителя, хотя и передавал их не с такой строгой ясностью. Александрийская школа занимала верхний этаж этого здания, современная наука занимает его нижний этаж и содействует укреплению фундамента. Многие философские школы, а также мистические и религиозные обитали в различных отделах величественного зданиях. Но ни одна философия не охватывала его в целом. На размеры и на гармонию этого целого мы и стремились указать в этой книге.
 
Свернуть