19 сентября 2019  05:21 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
 Поэты Избы-Читальни № 50

 
Полина Орынянская

Представляем Вашему вниманию Лауреата Международного литературного конкурса «4-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии - 2015», Лауреата Международного литературного конкурса «Кубок Мира по русской поэзии - 2015», талантливейшую поэтессу - Полину Орынянскую! Полина родилась и живёт в подмосковной Балашихе. В 1992 году закончила журфак МГУ. Журналист, редактор. Работает в издательском доме «Бауэр Медиа», главный редактор журналов научно-популярной серии «Ступени», «Секреты и архивы», «Все загадки мира». Автор поэтических  сборников «Тают в интернете строки...», «Придумай мне имя» и «Цвет люпина». Неоднократный лауреат Международного литературного конкурса Открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии и бронзовый призер Кубка мира по русской поэзии – 2016.  Лауреат первой премии «Поэт года» за 2015 год в номинации Дебют и Второй премии «Народный поэт»-2016. Победитель Международного Грушинского Интернет-конкурса 2017 года в номинации «поэзия».Её стихи не оставят Вас равнодушным, они цепляют за самую душу, заставляют задуматься. В общем, приятного чтения! 

Лето. Сон

По капле таяло тепло,
трава скребла по небу остью,
краснел закат смущённым гостем,
и пыль несло.

В кюветы с пасмурной водой
слетали облачные перья,
и луг в подпалинах кипрея
был золотой.

Идти бы так по колее –
не торопясь, легко и босо,
среди цветущих медоносов
платком белеть

и на излучине реки
студить натруженные ноги...
Но стали все мои дороги 
так коротки.

Сорвёшься вдаль – и боже мой:
песок и сосны, перекаты…
Но дождь и пыльный запах мяты
зовут домой.

А помнишь – май стекал с ветвей
какой-то девочке в наброски,
и как петляли мы в Задонске
среди церквей?

Не память – брызги мотыльков,
штрихи и блики, ворох цвета…
Как беспокоен сон про лето –  
и бестолков…
 

Имя твоё

Обеденная тень, истома, тишь.
Зажатый вскрик. Касания-ожоги.
Закинуть руки, выгнуться... Летишь
к вершинам гор — обрывистых, пологих,
то зеленью объятых, как огнём,
то сонных, как цикорий, и бесцветных...
Мне столько мнится в имени твоём
жары и жажды, марева и света —
дрожащего. Ты знаешь эту дрожь?
Так зной ласкает трещины в базальте;
так тянешься за ягодой, сорвёшь —
и тёплый сок стекает между пальцев...
Потом из рыжей тьмы вплывает вдруг
цикады стрёкот, край ленивой шторы,
сквозняк, собачий лай из-под забора,
кастрюль-тарелок-ложек перестук.
И сладко пахнут пыльные сады.
Дай мне воды...
 

Черешня

Везде ютится тишина —
на дне замедленного вдоха,
в глотке холодного вина...
Но ей не тесно и не плохо.
Она и пух, и пыль, и свет,
её мелодия шершава,
и ноты есть, а звука нет.
Всё было до. Потом октава
набухла капелькой тугой,
того гляди сорвётся, звякнет —
и станет гулко от шагов,
и сквозняков, и птиц... И так мне
трава покажется бледна
в туманной накипи кромешной...
Опять захочется вина.
И знаешь что? Ещё черешни
из рук твоих...
 

Шаман

Сколы скул янтарны от огня.
Здравствуй, узнаёшь ли ты меня – 
девочку эпохи неолита?
Сколько зим и лет дождями смыто…

Скоро полнолуние, шаман.
Разгоняй фантомы по домам.
Ветер лижет бледную морошку.
Всем досталось жизни понемножку.
Может быть, достанется и нам?

Лето хорохорилось травой.
Обменял меня на волчий вой,
на перо в засаленной косице,
на вот эти сумерки в глазницах
и на холод рыбий, неживой.

Я пришла из вечной мерзлоты.
Помнишь, где меня оставил ты?
Я стекала с жертвенника ало.
Ты плясал, когда меня не стало.

Сколько утекло по рекам вод?
Снилось мне одно из года в год:
ярости бушующая лава,
небо рвётся надвое кроваво,
тянет в ледяной водоворот.

А тебе? Что видишь ты, скажи?
Проживая тысячную жизнь,
тыщи лиц на череп перемерив,
ты остался диким полузверем…
Ну, да что былое ворошить.

Тут, в пещере, ты почил в покое.
Я не знаю, что это такое.
Мне сказали призраки былого:
ты уйдёшь в Долину безголовых,
в дебри ядовитого плюща.
Вот мы и отмучились. Прощай!

…И, беззубо челюсти ощерив,
череп покатился по пещере...
 

Покой

Вечер душен, подслеповат. 
Небо вязкое, как мерло.
Из подъезда на сорок ватт
света белого натекло.

После ливня — всегда покой,
послезвучие спелых нот.
Можно черпать его рукой
и прикладывать, где скребёт,

и латать многоточье дыр
(дни навылет и ночи влёт)...
Тихо. Тихо на все лады.
У пришедшей с небес воды
запах странствий, иных широт.

Там лютует седой борей
и солёно гудит зюйд-вест...
В рыжих отсветах фонарей
мне мерещится Южный крест...

Душно. Мелочью на ладонь
город сыплет трамвайный звон. 
Всё уходит дождём-водой.
Всё — безвременье, мутный сон.

Время — это столетний мох.
Это трещины на камнях.
Это самый последний вдох,
а на выдохе нет меня —

только лес и обрыв к реке
вдалеке...
 

Один вечер

Хотелось тьмы — звучащей, пустотелой,
с шуршанием платана и волны.
Ложилась спать ленивая Апсны,
ворочалась, вздыхала и сопела.

Её под утро дождь растормошит,
спустившись ненадолго с перевала.
Мне кажется, я здесь уже бывала,
но так давно, — не помнит и самшит...

Ведут на берег стёртые ступени.
Пусти меня, пожалуйста, одну.
Как долго я с собою не в ладу...
Остыла галька. Влажно дышит темень.

Мигают в Старой Гагре огоньки,
за ними ночь такая... океанья.
Мне будто не хватает покаянья,
но «Отче наш» выходит не таким,

сбиваюсь, доходя до половины...
И хочется остаться до утра,
но ты зовёшь: пойдём, уже пора...
И даже нет монетки, чтобы кинуть.


Туман
 

Ты куришь и куришь. Невесело как-то... А зря.
Все правды и смыслы, рождённые осенью, хлипки.
Оставь эту скуку унылым дождям ноября,
Мотающим нервы, как будто обычные нитки.

 


Давай поживём, не тоскуя по солнечным дням.
Есть некая тайна в нечёткости контурных линий.
Тяжёлое небо, сползая по чёрным ветвям,
Лежит неопрятным туманом в просёлочной глине.

Заходишь во мглу – и выходишь из мира живых.
Кричишь, а туман отнимает безумие гласных,
И звуки теряются в стеблях засохшей травы,
Дрожат в паутинах, срываются, падают, гаснут.

Вернёшься на ощупь, сидишь в деревенском тепле
И слушаешь древние песни внутри дымохода…
Умеешь гадать по дождю на оконном стекле?
Смотри – скоро лето, осталось всего-то полгода…



Ты спишь?..


Ты спишь? Не спи. Давай болтать о главном –
О расстояньях между городами,
Которые проходят пилигримы.
У них в котомке соль, краюха хлеба –
Ржаного, с хрусткой корочкой… А знаешь,
Когда весной из леса тянет прелью
И дым костра доносит горький ветер,
Мне хочется идти, идти просёлком
На Русский Север, где монастыри
Стоят на месте капищ позабытых,
Где тёплый ягель нянькает бруснику
И рыжих сосен тонкие стволы
Родят янтарь, играющий на солнце…

Ты спишь? Не спи. Не спи, давай шептать,
Пугая тени в лунном полумраке, –
О том, что с неба падает звезда,
И, если проводить её глазами,
Узнаешь о причудливых краях,
Куда от века ходят пилигримы –
И я пойду однажды. Ты со мной?..
Ты спишь. А с неба падает звезда...

 


Проскопия


Где ты? Как ты?.. Снег да ветер. 
Воет чайник на плите. 
От зимы уже две трети 
перемолоты в метель, 
перетёрты в разговорах, 
перекурены молчком... 
Ночь спускается на город, 
расширяется зрачком. 
Как ты, что ты? В тёплой кухне 
куришь, форточку открыв. 
Хорошо зимою мух нет –
на крючке помойка тухнет 
с бутылями из-под пив. 
Выходные. Ты небритый. 
Макароны варишь впрок... 
И посуда сталагмитом 
подпирает потолок. 
Смотрит ночь в твою берлогу. 
Тополь – месяцу причал... 
Ты, как Маугли, ей-богу, 
совершенно одичал. 
Выкинь мусор и побрейся. 
Я практически в пути. 
А душе – не ждать же рейса? 
Глянь в окно, уже летит.



Старик


…Старик бормотал, рассыпая ошмётки фраз. 
Он был долговяз, бородат и довольно дряхл, 
Космат, словно спорил со всеми ветрами враз, 
И сед, как полынь на заброшенных пустырях.

– Ты думаешь, будто я старый безумный бомж. 
Шарахнулась в сторону, только присел на край. 
Да я необидчив, чего там, но, хошь – не хошь, 
Я всё же задумаюсь, брать ли такую в рай.

А вот тут недавно хотел поболтать с одним. 
Бормочет: «О господи…» Думал: признал, сынок! 
А он – наутёк... А душа до сих пор саднит. 
Выходит, на деле не так вам и нужен бог.

А помнишь? Бывалоча я преломлял хлеба! 
Вот крошки остались… Дырявый карман – беда! 
Не хочешь? Ну, гулюшкам… Ладно, бывай, раба…
Поднялся старик и пошёл не пойми куда…



Соснянки


На дальнем берегу моей реки
рыжеют на закате сосняки.
А ясным днём, безветренным, тугим,
в котором каждый шорох различим,
я слышу рынду: медным языком 
она болтает с медным сосняком.

Пока храпит у пристани баржа,
пока стрекозы в заводи жужжат,
она гудит про то, что корабли
без сосен раньше вовсе не могли.
Мол, вы сейчас, как глупый василёк,
смешите даже муху в солнцепёк.
А прежде – даа… да-дааа…
Гудит вода.

А я брожу по отмели одна
и слышу, как вздыхают сосняки
на дальнем берегу моей реки…



Лоботомия


Зимою я ложусь в свою постель,
как на холодный стол нейрохирурга.
Луна остыла, звёздные окурки
добила налетевшая метель.

Сейчас начнётся рыжий балаган – 
ночник плодит бесформенные тени
предвиденья и прочих привидений...
Ты видишь сны? Ага. Ага-ага...

Осыплешься, как хвоя, пух и прах,
в дремотный чад, закружишься да сгинешь.
На самом дне звонит твой личный Китеж,
играя солнцем в тёплых куполах...

...И выдернет, и вырвет, как сорняк,
швырнёт с размаху в утреннее млеко,
заглянет в глаз, потом отпустит веко
лоботомия будущего дня...

Свернуть