25 августа 2019  23:37 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Крымские узоры № 50

 
Валерий Митрохин
 

Валерий Владимирович Митрохин, поэт, прозаик, очеркист, член Союза писателей России.

Валерий Митрохин родился 16 августа 1946 года в деревне Арпач Ленинского района Крымской АССР. В 1965 году окончил Керченскую школу-интернат № 1. Работал в колхозе. До поступления в ВУЗ (1967 год) внештатно сотрудничал в местных СМИ: в газетах — «Керченский рабочий», районной газете, а так же в областной молодежной — «Крымский комсомолец». На страницах этих изданий стал публиковаться как начинающий поэт. Окончил историко-филологический факультета Крымского пединститута (1971 год).

Валерий Митрохин — один из самых известных русских поэтов Крыма. Уроженец Керчи, он автор более тридцати книг стихов и прозы, лауреат Всероссийской литературной премии имени Николая Гумилёва и Государственной премии Республики Крым, его книги есть во всех крупных библиотеках России. На своей малой родине он востребован и почитаем. Среди его книг и публикаций — книги стихов «Однажды и всегда», «Подлежащее и сказуемое», «Медовый месяц май», «Орден улитки», «Провинциалка», романы и повести «Замана», «Искорень», «Афганка», «Овен» и «Скорпий», журнальные публикации — в «Смене», «Молодой гвардии», «Радуге» и других периодических изданиях. В повествовании о скитальце «Овен» и в псевдоисторическом романе «Скорпий» отображён Крым: прошлый, сегодняшний и возможный в грядущем.

Валерий Митрохин — русский писатель, родившийся и состоявшийся на крымской земле. У русских писателей, живущих на Украине, так же как и у всех тех, кто оказался за пределами России, нелегко решаются проблемы реализации творчества, и эти писатели часто бывают исключены из литературного процесса в сфере родной речи. Многие! Но не Митрохин... Он — один из немногих на полуострове, оторванном от материка, является носителем русского литературного языка, который он отстаивал в Крыму на протяжении десятилетий.

Учредитель и главный редактор литературно-художественного, общественно-политического журнала «Симферополь»

В 2016 году удостоен звания «Заслуженный работник культуры республики Крым».


                                                                   Материал подготовлен редактором раздела «Крымские узоры» Мариной Матвеевой

ПОЕЗД

 

Задыхаясь, чтобы не выплюнуть сердце, изо всех сил настигаю уходящий поезд, хватаюсь за поручень последнего вагона. И, если бы на площадке не оказалось проводницы, вряд ли бы удержался, потому что в другой руке был пакет, который мне надо было срочно передать в Москву.

В плацкартном вагоне пусто. Куда-то исчезла и проводница, так ловко помогшая мне очутиться в тёплом этом вагоне.

До следующей остановки, где я намеревался выйти, ехать не меньше часа. Успею отдать этот свой безотлагательный пакет! Дорожный уют и уединение сыграли со мной злую шутку. Я расслабился и забылся. Пробудился от сокрушительной тишины. Вагон даже не качало, ничего не скрипело и не лязгало. За окном тьма египетская. Ни огонька.

Приходя в себя, как после обморока, я понимал только одно: поезд стоит.

В самом вагоне свет притушен. И только в противоположном конце из-под заслонки титана трепетало оранжевое пламя горящего антрацита.

Уголь был сорный. Вытяжка, видимо, работала плохо; тянуло неприятным запахом тухлых яиц.

«Так и угореть можно!» – подумал я мельком и двинулся в ту сторону, памятуя, что где-то рядом с титановым закутом должно быть служебное купе.

Из-за неплотно задвинутой двери проводницкого купе доносился приглушенный речитатив типа ненавистного мне рэпа.

На мой стук всё тут же смолкло. Погасло и скупое освещение. Понимая, что моё вторжение в эту дверь нежелательно крайне, я прошёл в рабочий тамбур и дёрнул за ручку двери в шлюз. Переход в следующий вагон оказался запертым. Зато дверь пассажирского выхода легко поддалась и открылась.

Насыпь была так высока, что я не смог разглядеть, нет ли под откосом какой-нибудь для меня опасной неожиданности.

Всё же я высунулся и осмотрелся. Поезда не было. Был только мой вагон. Один этот вагон в пустом пространстве. Ни ветерка, ни шевеления; ночь, хоть выколи глаза.

Захлопнув дверь, я услышал шум, доносящийся изнутри вагона. Полагая, что проводница и её гости прощаются, вернулся и ошалел: вагон был полон.

В первом купе на левой нижней полке теснились худенькая старушка и мальчонка лет четырёх.

Напротив них спал толстый немолодой мужик. Он громко храпел, не давая уснуть всем, кто был в ближайших купе, и явно пугал ребенка. Мальчик едва не плакал. И это ему не удавалось только потому, что бабушка тонким тихим голоском пела: «А в городе верба рясна, там стояла дивка красна!» Или что-то другое, подобное этой песне. Сейчас уже не помню.

На втором ярусе, свесив дурно пахнущие ноги в шерстяных носках, резались в карты и пили самогонку, закусывая то салом, то рукавом, солдатики в синих погонах. При этом они бесстыдно матерились, и мальчик то и дело, перебивая песню, спрашивал у старушки: «Баб, а что это слово означает?»

Старушка прижимала дитятко к безгрудому туловищу своему, тихо шептала: «Плохие слова они говорят. Не запоминай ты их, родимый, потому что каждое такое выражение – бес!»

Похоже, малыш уже знал, кто такой бес, испуганно обнимал бабушку и, сжимая веки, пытался забыться.

Удивляясь самому себе, я со всего маху ударил тем самым пакетом по голому животу храпуна. Тот ошалело вскочил, сел и, дико вращая жёлтыми усами, уставился на меня.

– Шо вам трэба? – спросил он растерянным тоном.

– Чтобы ты не храпел.

– А я не можу не храпеть. Я неизлечимый храпаль.

– Тогда пошёл отсюда в конец вагона – там в последнем купе свободное место.

– Точно есть?

– Точно.

Храпаль, похватав баул и манатки, живенько удалился. Его суету наблюдали двое сверху.

Как только толстяк оставил купе, исчез и дурной дух, который источал его смрадный храп, а не ноги в носках.

– Ты что, крутой? – тоном, ничего хорошего не обещающим, спросил кто-то со второго яруса.

– Нет, я жуткий трус…

Солдаты не поверили и тоже засобирались. А я им сказал:

– Оставайтесь, только если я услышу, что вы снова материтесь, я вас подушкой удушу.

Они остались и очень быстро уснули. Следом забылся измученный долгой дорогой мальчик. А бабушка, уставившись на меня слезящимся взглядом, шептала молитву, осеняла меня тёмной непослушной рукой.

 

Вагон оставался недвижным. Ни звука – даже отдалённого, ни огонька – даже сигнального…

Хотелось думать, что мы находимся в тупике на какой-то узловой сортировочной.

Но почему в тупике? Ждём свой состав? Он где-то застрял или на подходе? А наш вагон, как только опаздывающий экспресс, подойдёт к нему прицепят…

Но почему так в этом отстойнике темно и тихо?

Что-то, быть может, случилось ещё? Авария? На линии электропередач? На самой ГРЭС?

А если это война (не приведи, Господи!?). Ядерный удар!?

Я вернулся к служебному купе, стал стучаться… На этот раз дверь была плотно закрыта. Не получая в ответ никакой реакции и даже намёка, что в купе этом есть кто-нибудь живой, я продолжал стучать: вдруг там кто-то сидит, затаился и помалкивает.

– Ну и чего же ты так ломишься в закрытую дверь?!

Из рабочего тамбура входила женщина в железнодорожной униформе. Китель расстёгнут, голубая рубашка под натиском бюста тоже разошлась так, что округлые груди проводницы, выпирающие с безмятежным вызовом, ничего хорошего, как мне почему-то показалось, не обещали.

– Что происходит? Нас отцепили? Где мы?

– Сама не знаю… – безразлично сказала железнодорожница. – Нам не докладывают...

– А я подумал, уж не война ли?

– Может, и война, – ответила она хладнокровно, вставляя ключ в дверной замок.

При этом бесцеремонно оттесняя меня, как бы не желая допустить к двери, за которой было что-то, чего я не должен был видеть. Но я почуял алкогольный перегар.

Некоторое время я оставался на месте, потеряно, ни о чём не думая.

– Эй! Заходи что ли! – окликнул голос из купе.

Там был полумрак, его создавала толстая стеариновая свеча, из-под пламени которой медленно в чайную кружку истекала молочно-серая жидкость.

– Ладно, расскажу тебе! Мы под Запорожьем. Днепрогэс выключен, потому темно и ничего не работает. Все поезда арестованы. Наш тоже. Мой вагон сломался – два колеса полетели. Нас просто бросили….

– Кто отключил и арестовал?

– По ухватке я так поняла, что майданутые.

– Кто-кто?

Через паузу она тихо воскликнула:

– Ты что, парень, с пальмы слез? Не знаешь, что в Киеве революция?

– Похоже, что с Луны свалился… В Киеве революция?

– Перед прошлым новогодием и началось…

– И что? Из-за Крыма буча… из-за него и шмонают по все путям и трассам.

– Из-за Крыма? – эхом повторил я, и оно покатилось по пустому вагону.

И как бы в ответ вернулось треском, похожим на автоматный, который звучал некоторое время и, похоже, где-то недалеко.

– Это в холодной балке москалей убивают, – обыденно констатировала проводница. – Сам то ты откуда?

– Из Керчи…

Железнодорожница отшатнулась.

– Москаль. Все крымские для них – сепары. Не пускают в расход только тех, кто на мове говорит.Заходят в поезд и проверяют. Просто экзамены устраивают. И тех, кто два слова связать не может, выбраковывают – и в Холодную балку. И особенно не любят они тех, кто из Керчи и Севастополя.

– Сепары это кто – инсургенты?

– Это такое краткое слово от сепаратистов.

Голова шла кругом. Во рту пересохло.

– Пить дайте!

– Вода кончилась. Тока вино. Правда, сухое красное. То есть совсем некрепкое…

Залпом я выпил целую чайную кружку. И у меня, мало и редко пьющего, всё так и поплыло перед глазами.

 

Я гулял по чужому городу. Возможно, это был Париж, а, может быть, Одесса… Я был под хмельком, и было мне всё мило.

Где-то в центре сел в маршрутку и поехал, сам не ведая куда. На какое-то время задремал. Пришел в себя от шума. В салоне разгорался скандал. И я окончательно утвердился, что это не Париж.

Крупный парень сквернословил по-русски. И старушка, в адрес которой он выражался, кричала одно только слово: «Шофэр!»

Маршрутка, со скрипом затормозив, резко остановилась.

Худощавый, в кепке-аэродроме водитель выбрался из-за руля и дёрнул верзилу за рукав.

Тот, не оглядываясь, отмахнулся и угодил заступнику в переносицу. Лицо пострадавшего залилось кровью. И когда я спросил у прибывшего, вызванного мною же, врача скорой помощи, почему кровотечение не прекращается, тот объяснил: «Повреждены перегородки!»

Мне показалось, что это словосочетание неоднозначно и годится в стихи. Чтобы не забыть, я, спускаясь в подземный переход, безостановочно повторял эту строчку.

Впереди шла, помахивая сумочкой, девушка, похожая на мою жену. Только мышцы ног у неё были рельефные, что мне в женщинах никогда не нравилось. Едва не сбив меня с катушек, откуда ни возьмись, гремя по ступеням берцами, мимо пронёсся парень. Не успел я и глазом моргнуть – он выхватил у девицы эту самую сумочку. Она же не растерялась: подставила ему ногу, и он со стоном грохнулся на бетон. Девушка выхватила ридикюль и, не оборачиваясь, пошла своей дорогой. Я же остановился над парнем, который корчился и кричал. Мне показалось, у него травма. Фельдшер скорой, которую я же и вызвал, сказал, что у налётчика сломана рука, и кажется, в двух местах,

 

Из полумрака, который вдруг загустел, донеслось;

– Отдай мне паспорт и другие документы.

Ещё она взяла литературное удостоверение.

– Надёжное место есть. И полезла наверх, открыв нижнюю часть свою, затянутую шерстяными гамашами.

– Запомни, тут у меня секретная ниша.

– Если вернутся, скажу, что ты мой мужик, госарбайтер. Подсел в Мелитополе. Звать меня Катерина Михайловна Трунько.

 

Совершенно голый, прикрытый каким-то демисезонным одеялом я проснулся от громкого разговора.

– Бабло е?

– Откуда ж по теперешним временам?

– Тебе что-то не нравица?

– Всё наравица.

– А самагоняка е?

– Тока вино… сухое. Своё. На продажу, надо ж якось выживать…

– А если найду?

– Шукай…

– А цэ хто?

– Мужик мой. В Подольске робыть. Остербайкер.

– Хто-хто? А ну-ка подымайся, москаль.

– Та нэ москаль, нэ москаль. В Мелитополе подсел. Нелегалом везу.

– Как так?

– А так, што у Подольску хозяин паспорт у него взял на хранение. Шобы вернулся. Он печник, камины строить. Редкий не сегодня фахивэць.

– Хорошо заробляе?

– Када как. Если довезёт. Пьющий, да и грабують по дороге.

– Ну, ты, титко, не дратуй нас! А то отправим в АТО! – засмеялся и пнул меня берцем. И я замычал от боли, а он подумал – спьяну.

– Пойшлы з нами, казакамы.

– Куда ще?

– В другое купе. С паршивой овцы хочь шерсти клок. А будешь кочевряжить – и тебя, и твоего астрабартера прикончим. Поняла?

– Поняла, не дура.

– И дывысь, ежель больная, найду. Мы тут патрулюем.

– Не знаю. Вроде нет… пока.

– Насилия были.

– А как же без этого?

– Да оставь ты её. На выход пора! – командно позвал кто-то из тамбура.

Бандит исчез. А я отрезвел и попросил вина.

Она тоже выпила и легла со мной. И я с благодарностью обнял её.

 

Рядом со мной никогда не было женщины, которая бы верила в меня на все 100%.

Да было и не мало тех, которые меня вдохновляли. Но ни одна из них не внушала мне – неуверенному и мятущемуся – священную ложь о неизбежности успеха. Ни одна не сказала эти два милых слова: «Ты – молодец!»

Мне почему-то попадались либо дурочки, либо чересчур порядочные красавицы, что в принципе и очень часто одно и то же.

А я постоянно мечтал об умной, нет, не уродине, а просто симпатичной дурнушке.

Однако судьба оставалась непреклонной. И мне самому приходилось инъекцировать себя наркотиком завышенной самооценки.

Гипертрофированное самомнение вело меня к новому источнику вдохновения. Подобно холодному роднику, очередная женщина утоляла жажду, но согреть одинокое сердце была неспособна.

В конце концов, я, провинциальный гений, постарел и пожинаю кислые плоды одиночества.

 

– Кто это были.

–З Гуляй Поля оны, – всё ещё пребывая во власти суржика, пояснила Катерина Михайловна, – несторианцы. Тут их территория.

– Махновцы?

– Оне самые. Но железнодорожных не обижают.

– И что так?

– Потому что наш Симон Василевич – главный атаман флота УНэРэ.

Вагон вдруг дёрнуло.

– Кажись, причипылы…

– И что теперь?

– Сиди, не рыпайся, а я пиду, потому шо перегрузка…

– Перегрузка чего?

– Чего, чего? Поездного компьютера, вот чего.

 

От всего этого безумия заболела голова, и даже кровь носом хлынула…

Утираясь казённым полотенцем, я вышел в тамбур. Вагон медленно двигался – или это у меня в глазах всё покачивалось и плыло? Светало.

 

Стоя на площадке тамбура, я вдруг испытал острую необходимость созвониться с другом детства. Подумал, что только он сможет вытащить меня из этой немыслимой передряги, поскольку у него машина, и сам он лёгок на подъём и весьма отзывчив.

В 90-х мы с ним промышляли воровством. Я потом ещё книгу написал об этом – «Крым бандитский», которая стала бестселлером и принесла мне чувствительный заработок, что и позволило сойти с кривой дорожки. Мой приятель возглавлял небольшую банду, которая всё делала без меня. Я им нужен был только как разработчик сценария того или иного налёта. За что имел свою десятину и право требовать от подельников соблюдения заповеди «Не убий!»

 

– Что происходит? Мне кажется, что я спятил или умер… Хотя, видимо, это одно и тоже.

– Они ищут хрустальный герб…

– Чей герб?

– Сейчас поймёшь. – она полезла к тайнику и вытащила довольно тяжёлый узел.

Едва развязал казённую наволочку, как в глаза ударил какой-то неестественный свет. И мне открылся обтекаемый бесформенный слиток.

Проводница подала солнечные очки. И я стал рассматривать странный этот предмет. Он был массивен, но гладок, словно отполирован.

– Горный хрусталь, – подсказала Катря.

– Так это же…

– Вот именно! – подтвердила моё открытие железнодорожница.

– Ну, и зачем он им?

– Это генератор времени. Он как-то самовключился. И потому что им никто не управляет, кидает нас вместе с этим вагоном то туда, то сюда. И те, кто знает секрет управления этой штукой, получив её, смогут остановить или повернуть время, куда им надо.

– А ты их знаешь?

– Откуда?

– Говорят, есть человек, который может выключить его…

– И кто же этот маг и волшебник?

– Вроде, инженер…

– Я понял, этот герб ты везёшь ему.

– Никто не знает, кто он и где живёт… Я вожу этот герб с собой почти три года. И теперь, кроме нас, никто не представляет, как влияет он на ближайшее окружение…

– Ты хочешь сказать, что твой вагон всё это время никуда не едет?

– Да, всё это время мы в тупике…

– Странно, что меня занесло сюда!

– Я тоже этому удивляюсь…

Снаружи снова послышались звуки перестрелки и голоса, полные злого веселья.

– Слава Богу, наши!

– Ваши?

– Да, петлюровцы.

– Они знают?

– Никто не знает. Но у них служит мой родственник, поэтому я пока живая… Поэтому меня никто не трогает. Даже махновцы.

– Твой родственник? Но ты ведь…

– Мой прадед.

– И откуда ты это знаешь?

– Оказывается, я похожа на свою прабабку, то есть на его жену. Он мне фотку показывал. Когда меня увидал, сразу же признал. Говорит, я её проекция.

 

Хрустальный слиток приобрел вдруг пунцовый цвет. Стал горячим и в течение секунд остыл.

– Выключился, – прошептала Катря.

Выхватила его, завязав наволочку, водворила на место.

По вагону уже гулял надорванный командирский голос. Проводница кинулась встречать гостей.

Спустя некоторое время вагон стал полон. Петлюровцы, все одетые в военные кафтаны и смазные сапоги, выселяли гражданских пассажиров. Были среди них и бабушка с внуком. Я поймал её просительный взгляд и сказал Катре, чтобы похлопотала за них.

Тут же у вагона петлюровцы расстреляли троих: мужика-храпаля и тех солдатиков внутренней службы. Первого – как москаля-кацапа, а военных – как ментов.

Загорелись костры, пахнуло жареным мясом. И вскоре начальство, поселившееся в вагоне, обжиралось жирным шашлыком. А от самогонного перегара дышать стало нечем.

На рассвете, когда слегка прояснело, раздался истошный крик: «По коням!».

Из вагона, матерясь и кашляя, стала вываливать шайка-лейка.

Рядовой состав, коротавший остаток ночи у костров под ту же выпивку и закусь, спешно седлал едва успевших отдохнуть коней.

Без обычного гиканья и свиста банда исчезла. О том, что она была только что здесь, напоминали непогасшие костры, для которых петлюровцы вырубили рощу дикой маслины.

– Что за переполох?

– Бессмертники идут! – проводница коротким жестом указала куда-то.

Вглядевшись, я увидел, как по всему холмистому пространству шло бесчисленное множество народа со щитами разного размера. Вся эта немыслимая масса людей волнами перекатывалась через возвышенность и растекалась необъятной массой по степи.

– Что значит «бессмертники»?

– Это те, которые не умирают. Идут и всё. Ты хоть стреляй по ним, хоть руби их – не сопротивляются и ничего их не берёт.

– А сами-то они… убивают?

– Нет, потому что все, кто с оружием, разбегаются, уступая им дорогу. ...Помоги мне проветрить вагон. Надо открыть все окна и двери. Накурили, сволочи, нагадили…

Всё утро, а оно выдалось солнечным, мы отмывали вагон хлоркой. Всё это время бессмертники шли и шли, обтекая наше странное прибежище.

Подобрав остатки ночного пиршества, пассажиры досыпали у гаснувших костров. А когда мы закончили наводить порядок, поднялись по крутой насыпи к нам.

К полудню появилась кукушка. Ремонтники что-то там стали чинить. Вскоре мы сдвинулись с мёртвой точки и оказались в тупике довольно крупной железнодорожной станции.

– В каком хоть направлении мы переместились?

– Это Мелитополь.

Вагон мигом опустел. Пассажиры потянулись в сторону вокзала. Следом за ними и я пошёл.

В этом городе жил поэт. Преподавал историю в местном пединституте. В годы перестройки издал брошюру против советского строя. Попал на учёт КГБ. Эти два факта биографии способствовали его отъезду в Америку, где политэмигрант и проректор престижного вуза стал работать в библиотеке Конгресса.

Как-то я в большом обоюдном подпитии в один из его приездов на родину поинтересовался этим моментом его жизненного подвига. Мол, уж не заранее ли ты всю эту комбинацию придумал и осуществил с пользой для себя?

Автор ностальгических стихов, посвященных Мелитополю и Крыму, где он учился на учителя, утвердительно рассмеялся и воскликнул: «Как я их! И этих, и тех вокруг пальца об асфальт?!»

– И стоила эта игра свеч?

– По некоторым статьям – да! По другим – нет. Да – это то, что моя дочка и мои внуки стали американцами. Да, что я очень прибавил как поэт! Нет – в том, что денег не хватает на самое элементарное. Вот я жинку сюда зачем привёз? Никогда не догадаешься. А привез я её, – он взял интригующую паузу, в течение которой мы не спеша осушили по рюмке коньяка, и он вставил при этом ремарку: «Там такого нет! Не делают. Не умеют! А мне их виски, вот где!» – дернулся, но так и не показал где. – Там, конечно, самые-пересамые технологии. Кое-что они тоже умеют. Но плоды этих продвинутых технологий многим, особенно мигрантам, то есть нам, не по карману.

Жинку я приволок сюда, за тридевять земель, не потому, что бабу тоска по родине замучила. Ей пополам, где жить, она бухгалтер. Я привёз её к дантисту. Поменять зубы здесь стоит в несколько раз дешевле. Конечно, если без излишеств. Там такого обслуживания нет уже давно, без излишеств чтобы. Всё там у них с наворотами. Нелепыми, ненужными, необязательными…

 

С фасада вокзального здания, выстроенного в духе типового сталинского ампира, трое военных в зелёной форме, снимали вывеску «MELITOPOL».

На околоперонной площади стояли горожане. И как только, украшенная фашистскими свастиками, металлическая надпись грохнулась оземь, раздались аплодисменты. Они были жидкими. Зато возгласы одобрения слились в настоящий хорал.

Тут же появился пожилой человек в надетом поверх ватника фартуке дворника или грузчика. Он с помощью плохо одетых подростков тащил прежнюю форму, которую зелёные человечки под радостные крики народа повесили на те же крюки.

А кричала толпа поразившие меня фразы: «Смерть немецким оккупантам! Сталину слава! Гейниш геть!»

 

Вскоре из отрывочных реплик сложилось, что накануне ночью немцы оставили Мелитополь.

В начале осени 1943 года немцы, желая остановить наступление советских войск, возвели на правом берегу реки Молочной оборонительную линию Вотан. В сентябре советские войска под началом генерал-лейтенанта Ф.И. Толбухина начали наступление на линию обороны, и уже спустя месяц нашим удалось овладеть Мелитополем.

Упомянутый Гейниш был гебитскомиссаром Мелитопольского округа. Судя по ненависти, с какой выкрикивали собравшиеся это имя, он отличался типичной для нацистов жестокостью. Всё это я выяснил через каких-то полчаса благодаря Yandex, когда обнаружил в здании вокзала интернет-кафе.

 

Осушив стакан бахчисарайского игристого, я вернулся на перрон как раз в тот самый момент, когда медленно трогалась электричка Мелитополь-Симферополь. На этот раз без напряга догнал её и легко влез в последний вагон.

Он был переполнен. Пройдя его до конца, я решил перекантоваться в заднем тамбуре и уже у самой двери услыхал: «Дядя, идите к нам!»

Оглянувшись, я узнал ночного хлопчика и с благодарностью потеснил его с бабушкой, угостив малыша батончиком, который машинально купил в кафе на закуску.

– Куда путь держите? – из вежливости спросил старушку.

– Так у Белогорское. Там у нас родня. Ещё с переселенского времени. Мы же все черниговские. Дома жить стало невозможно. Бандерня задрала. Всэ позабыралы, сатаноиды. Из хаты выгнали. Сынок мой на Донбаси пропал и невестка в России робыть. Пензии не стало. Дытына всё времня болие…

Поезд набирал ходу. Скорость и голос старой женщины укачивали.

Проснулся от сильного толчка. Поезд резко остановился, скрипя тормозами, он ещё некоторое время сунулся, и я успел прочесть название станции – «Чонгар».

Проводница знакомым голосом объявила:

– Приготуйте документы. Погранконтроль! Погран – говорю – контроль!

– Катерина Михайловна? – окликнул её вопросительно.

– А ты… то исть вы, быстренько до меня в купе! Швыденько!

– Какой такой контроль? – спросил я, когда он заглянула.

– Чудной ты… вы человьяго, тобто з дуба впав. Три года контроль…Так ведь Крым-то теперь российский…

Ушам своим не веря, я кинулся за проводницей, но она уже стояла в тамбуре, гостеприимно пропуская… (Ба, знакомые всё лица!) того ж самого махновца, что давеча хотел её изнасиловать.

– А это хто? Опять тот самый? Слухай, Катря, ты у мэнэ получишь кулю у лоба! Доку… менты вынь да положь, москаль кацапский!

– Так, Степан Романович, цэ ж наша людына.

– Шо значить – наша?

Катря сделала лицо соответственным ситуации и что-то прошептала в красное ухо махновца.

Тот с недоверием ещё раз окинул меня взглядом серых птичьих своих глаз и, что-то муркнув под нос, покинул купе.

– Что ты ему сказала?

– Ну, что ещё я могла? Сказала, что ты… вы от Симона Василича. Мол, добирается в Крым по спецзаданию.

– Давно ты знакома с этим… Степан Романычем?

– Так со школьных лет. Его батька был директором Гуляй-Польской СШа.

– США?

– Такая у нас аббревиатура на среднюю школу: СШ и добавляют «а» маленькое. Для благозвучия, шоб не куцо…

Между тем, за стенами вагона нарастали крики людей и махновцев, выгоняющих пассажиров, у которых на паспортах вместо трезубца была двуглавая птица орёл.

Вдоль вагона гарцевал на сытом буланом коне… И кто бы мог подумать, это был тот самый мой приятель. Увидев меня, он отдал честь и, подозвав вестового, что-то сказал ему, махнув в мою сторону рукой в рыжей перчатке.

Я даже не удивился тому, что махновцем оказался тот самый парень из перехода, которому я вызывал скорую помощь. Вручая мне положенную десятину, он тоже меня узнал. А когда вернулся к атаману и, обернувшись в мою сторону, стал докладывать, мне показалось, что я обознался. Я его перепутал с водителем маршрутки, которому я тоже вызывал неотложку…

 

До Джанкоя добрались быстро. Но там застряли, как выяснилось, основательно. Все пути были запружены составами с военной техникой. Зелёные, как называло их местное население, выгружали бронетехнику, и она без проволочек, прямо со станции шла в сторону Симферополя и Евпатории.

Сердце моё сжалось и стало болеть, не давая себе свободы.

«Что же это будет? – терзался я страшной мыслью. – Гражданская война с Украины перекинулась в Крым? А это значит, бандота не пощадит никого. Татарские националисты и бандеровцы вырежут всех неугодных, поскольку и те, и другие заявили не раз: «Крым або наш, або безлюдный!», а потом начнут убивать друг друга.

Рисуя эти кошмарные картины, я покинул вагон и затесался в толпу местных жителей. Они ликовали, а я не понимал, с чего такая радость.

В толпе мелькнула крупная женщина с выдающимся бюстом. Как-то летом мы с ней подружились. Пришлось даже переночевать в её большом, ужасно замусоренном доме, где-то за железнодорожной линией. Я бросился за ней и, словно испуганный ребёнок, ухватил за руку, спрашивая: «Что происходит?» Возможно, она меня не узнала. Но не оттолкнула, а, приобняв, сказала:

– Господи, радость-то какая!

– Какая?

– Наши пришли!

– Наши? Ты же коммунистка, член КПУ?

– Не КПУ, а КПРФ. Теперь нам никто не запрещает и верить, и ходить в церкву…

– Я не про это. Зелёные, те же петлюровцы и махновцы…

– Зелёные человечки – это россияне. Они пришли, а мы ушли…

– Мы? И куда мы ушли?

– В Россию! Крым вернулся в родную гавань! После долгого плавания…

– Значит, приплыли! – задурено повторял я, идя под руку с цицястой дамой-парторгом.

И вдруг вспомнил, что в другой руке у меня пакет, который я так и не передал в Москву.

– Надежда (наконец я вспомнил её имя!), у меня к тебе два вопроса.

– Спрашивай, не стесняйся.

– Ты мне дашь …денег?

– Скока?

– Я не знаю! Просто мне надо отправить бандероль в издательство…

– А второй вопрос?

– Где у вас главпочтамт?

 

О, русская женщина! Что бы мы, герои и трусы своего народа, делали без тебя?!

Бояться и воевать все мы – знатные молодцы. Сочинять поэмы и напиваться в стельку – тоже мастера. Все эти достоинства не помогают, а только мешают нам тебя любить, как следует – крепко и безоглядно. Но ты нас (тружеников и тех, кто с ленцой) всё равно жалеешь, терпишь нашу постельную немощь, обнимаешь (умников и обманщиков, вымогателей и добытчиков) умывая своей нежностью, кормишь грудью, как младенцев. Отдаёшь последнее…

 

– Пойдём!

Надежда потащила меня через площадь, мимо ларьков и аптеки, по ходу объясняясь:

– У меня есть. Но я лучше сама отправлю бандероль. А то ты пропьёшь и снова попросишь, а я не откажу. А мне надо срочно на съезд. Будем переизбирать Зюганова. Не могу не поучаствовать, потому что его ставленники в Крыму совсем никудышные – одно название что коммунисты. А нам надо такого лидера, чтобы он мог стать первым лицом, ну, ты понимаешь, президентом. И вернуть советскую власть и СССР.

Почта не работала, и мы пошли в кафе. Хорошо выпили. Платила она. Но на билет всё-таки заначила. Я же, не зная об этом, повёл её на вокзал к своей Катре, чтобы та посадила мою Надежду в поезд, идущий на Москву.

– Зачем? Никого не надо просить. Меня перекинули на московское направление. Так что сидайте. Через час поедем.

 

Надежда кинулась бежать.

– Куда ты? – вскинулся я вслед.

– В камеру. За вещами.

Спустя пару часов мы поехали в обратном направлении.

Надежда с билетом, а я, как давеча, зайцем.

Катря поместила нас в служебное купе, чтобы «твоя» ничего такого не подумала. А я не стал ей рассказывать, что Надежда мне такая же «моя», как и сама гостеприимная Катря!

 

В Чонгаре нас опять проверяли. А поскольку на этот раз были петлюровцы, всё обошлось без вопросов.

Правда, в адрес Надежды раздалось несколько недвусмысленных намёков. Один молодой, с голодными глазами, не отводя взгляда от её выдающегося бюста, даже запел: «Гей ты, Галю, Галю молодэнька, поихалы з намы, намы казакамы…»

Я узнал его и, не удивляясь дерзости своей, отогнал прочь. Это был тот самый верзила, который повредил перегородки водителю микроавтобуса.

 

Однако от Чонгара мы поехали не в сторону Запорожья, а в направлении Мариуполя.

– Оттеперя прямая дорога на Москву для нас отменяется. Едем на Москву через Ростов, – сообщила Катря.

– Так это ж, я опоздаю! – всполошилась Надежда. И стала звонить в штаб КПРФ.

После долгого бестолкового разговора с Москвой она таки успокоилась.

Проводница эта была далеко не простой железнодорожницей. Но трое суток в тесном купе утрясли некоторые недоразумения, и женщины прониклись друг к другу полным доверием.

Катря поделись своей тайной, а Надежда, как только взяла в руки слиток, сразу же сказала: «Так это же стеклянный муляж Крыма!» Открытие сие меня лично поразило, и я задумался над вопросом: «Что бы это значило?!»

Я стал подозревать, что хрустальная наша тайна – не просто слиток горного минерала, напоминающий очертание моего родного полуострова...

О, Боже, чего мне только не мерещилось на эту тему в течение долгой дороги!

 

На Курском вокзале к поезду пришёл кремлёвский человек, чтобы забрать у нас эту посылку. Это была та самая девица с рельефными икрами. Как только она шепнула Катре пароль, проводница полезла в тайник… Покопавшись там, Катря вдруг рухнула прямо на меня, сидящего как раз под этим самым тайником.

– Оно пропало! – замучено прошептала проводница, испуганно глядя на курьера.

Та улыбнулась на удивление спокойно и спросила:

– Кто ещё знает об этой посылке?

– Мы!– дуэтом ответили я и Катря.

– А может, ещё кто?

– Никто! – опять унисон отозвались мы оба.

– Надежда ещё… – опомнилась Катря, но она вышла в Подольске. У них там сбор.

– Кто эта Надежда?

– Это его! Его баба! – сказала Катря и отодвинулась от меня, как от прокажённого.

И я стал рассказывать всё, что знаю о своей джанкойской знакомой.

Курьер позвонила куда следует. После чего, наказав нам из вагона не рыпаться, отбыла в неизвестном для нас направлении.

Я даже не сомневался, что муляж полуострова стырила Надежда. Но я ломал голову над вопросом: «Зачем она это сделала?»

– Я хотела отдать тот хрустальный слиток Зюганову, – говорила Надежда, когда её выпустили под подписку о не разглашении государственной тайны. – Я ведь сразу поняла, что значит этот символ.

– И что же он значит?

– А то: у кого этот Крым в руках, тот и царь!

Я рассмеялся. Катря, которая злилась до этого момента, поддержала меня.

– Ты хотела… – от спазма, душившего меня, я не мог за раз и двух слов связать, – ты что, хотела коммуниста царём сделать?

– А что в этом такого? – потерянно повторяла Надежда.

– Атеиста-ленинца? Гвардейца Ильича?

Наконец дошла и до Надежды нелепость этого абсурда. Она тоже рассмеялась. Её великая грудь стала раскачиваться в такт нашему общему самозабвенному смеху и набирающему скорость поезду.

 

На полуостров нас ввозили ночным паромом «Порт Кавказ – порт Крым».

Это был вместительный, новый с иголочки греческой постройки корабль… Поднявшись на верхнюю палубу, я увидел длинную цепь огней слева. Из восторженных восклицаний, понял, что там во всю строится мост «Кубань-Керчь».

А рядом с нами в том же направлении шли один за другим ещё несколько грузовых военных паромов, напичканных бронетехникой. А над головой вереницами тарахтели вертолёты.

Весь город-герой был захвачен вооружёнными до зубов солдатами. Не произнося ни слова, они стояли на площадях и не спеша передвигались по улицам. Везде плескался триколор.

Горожане обнимались, пели и кричали «Ура!», и, несмотря на рабочий день, пили пиво.

А я шёл не знамо куда, плакал и не стеснялся слёз.

Меня распирала гордость от сознания того, что я, быть может, единственный на земле догадывался о том, кто он такой. И это моё безумное предположение об этом человеке подтвердилось самым необыкновенным образом в старом (если даже не вечном) «столыпинском» вагоне – в служебном его, давно не мытом, купе в обществе двух загадочных женщин и благодаря им.

Где-то там я потерял пачку давно непригодных купюр, которые Нестор Иванович печатал в Одессе, свой пакет с романом. О нём тоже не пожалел ни минуты. На фоне событий, которые пережил, всё, сочинённое до того, мне казалось переливанием из пустого в порожнее.

 

В этот момент я задумал новую вещь. Для интриги намекну: киевская хунта не всегда была неправа, когда в бедах своих обвиняла моего президента. И ещё с ужасом и радостью подумал, как славно, что знак власти над Россией (а может и над всей землёй?!) нам таки удалось передать в правильные руки.

 

А потом я увидел их: бабушку и внука.

Они стояли на ступенях храма Иоанна Предтечи. Старушка осеняла себя крестным знамением, а мальчик следил за ящеркой, греющейся на гранитной стенке притвора. Несмотря на большое пространство, разделяющее нас, я видел, что спинка у неё серая, а лапки и бока – зелёные. Я знал это, потому что уже видел её раньше.

Смотрел и узнавал эту картину и постепенно, приходя в себя, понимал, что это никакое не дежавю.

Я узнал их – бабушку и мальчика. Этот ребёнок был я сам. Кому же ещё быть в такой час рядом с таким дорогим человеком, как не её внуку – да ещё в этом, самом любимом городе на свете?!

 

 

СНЫ БАХЧИПАРИЖА

Памяти Натали В.

 

 

Если хочешь что-то изменить к лучшему,

не изменяй самому себе.

 

 

Она шла по другой стороне: тонкая, строго натянутая, как струна. Головка в мелкую кудряшку была подчёркнуто приподнятой.

…Лица не разглядеть, но я сразу решил, что оно милое, со вздёрнутым носиком и тонко обозначенными скулами, а лоб – выпуклый и высокий.

И тут же подумал, что знал её, но почему-то забыл.

Пока мираж этот медленно проплывал, я погрузился в прошлое, а когда вынырнул, на той стороне улицы было пусто. Гений чистой красоты, она исчезла, пропала.

Мне стало горько, как бывает со мной на свадьбе, когда молодые под пьяные крики гостей вынуждены несчетно раз целоваться.

 

В пристройке купеческого дома, приспособленной под кухню, я лежу на старом диване и слушаю гениальный, в блестящем исполнении автора рассказ о неведомой мне еврейской жизни. Двери настежь, потому что стоит аномальная жара. Мои домашние всем выводком отправились на озеро. Всё семейство: это зять, двое внуков и старшая дочь – терпеливо ждали такой возможности. И, как только обстоятельства стеклись благоприятно, поехали загорать. У дочери и старшего внука хлопотная работа. Она редактирует местную газету. А он – её верстает, совмещая эту работу с аналогичной в ещё более объёмной газете. Для чего ему приходится мотаться ежедневно, кроме четверга, в Симферополь. Поскольку он не высыпается, то каждый свободный час, проводит в полусне, ибо по ночам, если не сидит в «Контакте», то ходит на свидание к своей первой в жизни девушке. Благо она живёт в одном с нами дворе, располагающемся в глубине Старого города, неподалеку от Хан-Сарая.

Я люблю эти свои одиночества. Особенно по ночам, разбуженный муэдзином. Рядом за речкой высится новая мечеть. Запредельный голос, призывающий правоверных на молитву, всякий раз находит в моей душе щемящий отклик. В такие моменты я всё увереннее осознаю, что в моих жилах течёт и эта кровь. Слова арабской суры не вызывают протеста со стороны православной молитвы, которую я иногда читаю в ответ на призыв татарского муллы.

Смеркается, и меня подмывает позвонить моим. Но я удерживаюсь, потому что мнительность моя с годами стала зашкаливать просто до неприличия.

Спасибо другу. Слушая его голос, столь мастерски исполняющий рассказ, я думаю, что зять, вяло склоняющий меня к тому, чтобы и я начал надиктовывать свои книги, прав. Я бы мог это делать по ночам, когда Старый город спит глубоко и безмятежно. Для этого зять подарил мне микрофон, правда, внук никак не подберёт мне компьютерную программу попроще. Но дело даже не в том, что я не настаиваю. И тем самым не форсирую события. Быть может, меня тормозит глубоко спрятанный протест, что зять своей идеей преследует сугубо утилитарную цель. Все эти годы он хочет и не может познакомиться с моими книгами в силу своих повседневных занятий. Он художник. Книг читать ему некогда. Он их слушает. Благодаря аудиозаписям он познакомился практически со всей мировой классикой, кроме литературы, которую создал я.

 

На лице её читалась некая печать. Я полагал тогда, что её отложило умственное напряжение, свойственное добросовестному отношению к учёбе. Она приехала на свои первые студенческие каникулы. Её обновленный облик враз покорил меня, хотя мы с ней выросли по соседству.

К радости моей я видел, что тоже нравлюсь ей. Мы говорили обо всём на свете простыми словами. Мы проводили время вдвоем. И я, видя, что она доверяет мне, стал задумываться, как нелегко мне будет с нею расставаться. Ведь я слишком ещё молод, чтобы связывать себя узами семьи.

Пока всё не разрешилось само собой.

Пока, то есть, не появился он. Этот чужак просто приехал в гости. И сразу же привязался к ней. И они стали разговаривать. А я пытался понять, о чём это они, – и не понимал. Они говорили о предметах из жизни, которой я не знал. Она смотрела на него такими глазами, каким давеча смотрела на меня.

Так до меня дошло, что мы с ней не пара и что мне надо срочно поступать в институт.

 

Любил ли я моих женщин? Не смогу однозначно ответить? Да, несчетно раз я говорил слова любви тем, имена которых не называю, не потому что забылись, а потому что не хочу обидеть тех, кого не вспомню. Незачем огорчать сердце, которое тебя любило. Хватит и того, что ты изменил ему.

И сейчас, сидя на диванчике на краю Бахчипарижа, я снова вспоминаю Француженку. Юную, ослепительную девочку-экскурсовода из Хан-Сарая.

 

Однажды в одну из таких ночей, когда звезды падают градом, она появилась в нашем заросшем календулой дворе. Из-за духоты дверь пристройки оставалась открытой всю ночь. Я увидел отражение на мониторе ноутбука, который только что погас, на выдержав перегрева.

И сразу же узнал её – по фигуре, по образу порывистого ожидания.

Вышел и окликнул.

Она ответила и поманила за собой. Так, в шортах и в майке, я двинулся за нею, словно завороженный. В свете уличного фонаря она остановилась. И я поразился отсутствию ожидаемых перемен. Ведь с тех пор, как мы расстались, прошла уйма времени.

– Господи, какими судьбами? – наконец нашелся я. – Откуда ты?

– Отпуск кончается. А я вдруг узнала, что ты снова здесь. Искала тебя, теряла драгоценное время. Пойдём, побродим тротуарами нашего прошлого.

– Да! Конечно, пойдём!

– Если хочешь, давай встречаться. По ночам. Ты не против?

– Почему по ночам?

– Днём от жары у меня невыносимая мигрень. Потому я предпочитаю это время суток…

– Как скажешь. Я на всё согласен.

И мы пошли. И делали так еженощно. И я был счастлив по самое не могу.

Говорил, в основном, я. Так пожелала она – моя прекрасная Француженка.

– Мы с тобой не виделись много-много лет. Расскажи о себе. Я ведь ничего толком про тебя не знаю.

Всё начиналось с этого её тезиса. И незаметно переросло в бесконечный диалог. Зачастую для стороннего слуха нелогичный, а то и невнятный. Но диалог этот настолько мне дорог каждым своим словом, что я не посмел отказаться от тех его фрагментов, которые понятны лишь нам двоим.

 

Она приходила заполночь. И ждала меня на разбитых ступенях подъезда, похожего на короткий тоннель.

Почти на ощупь мы выбирались из узкого кривого переулка и не спеша отправлялись бродить.

Первое время я чувствовал себя скованно, поскольку опасался, что она позовёт меня к себе.

Я всегда боялся с ней это делать. Тогда, в юности, от непреодолимой стеснительности, а теперь из неуверенности, что это мне надо и что у меня это получится. Выглядела она довольно молодо. Что меня смущало тоже. Ещё меня не покидало чувство некоторой вины. В Питере у нее был муж и двое детей… Ведь я к ней относился как будто мы родня, не кровная, конечно, но довольно близкая. Вроде как, мы с ней – дядя и троюродная племянница.

Очень скоро я успокоился, потому что понял – её интересует нечто другое. Её интересовал, конечно же, я. Но не в том смысле, какой мне пришёл по чисто мужской инерции мышления.

Она хотела от меня другого. Она просила, чтобы я рассказывал ей о себе.

И я это делал. Но очень быстро это мне стало в тягость, оказалось довольно утомительным делом.

И я сказал: «Почти всё обо мне ты можешь прочесть в моих книгах». Хотя, тут же осёк себя, ведь выходили они мизерными тиражами, что вряд ли можно их найти даже в здешних библиотеках.

Она как бы прочла эту мысль.

«В нашей библиотеке есть всё, в том числе, и твои книги. Но в них, как мне кажется, я не нахожу многого… Да и некогда мне сидеть в читалке… Поэтому прошу, рассказывай!»

Что ж, в Центральную библиотеку Санкт-Петербурга, наверняка, попадают и мои повести, поскольку типография оставляет для рассылки ощутимую часть тиража для Книжной палаты…

«Рассказывай, – просила она, – мне надо знать о тебе даже самую разную мелочь».

 

Осень 62 года началась 14 сентября. Мелкие дожди, сбитая ветром, дующим с пролива, листва, ранняя интернатская побудка… Всё это страшно давило. Я скучал по дому. По его запаху и вкусу хлеба, по привычной для меня заботе о хозяйстве…

Мне становилось всё тоскливее. Но я терпеливо сносил свои тяготы. Плохо сходился с подростками, большинство из которых были детдомовцами. Они имели на такую жизнь иммунитет. И были мне чужды и своими привычками, и опытом выживания в казённых условиях.

Тогда я не мыслил такими категориями. Мне кажется, я тогда вообще не умел мыслить. Я даже не догадывался, что переступил грань, из-за которой уже никогда не вернусь в родимый дом. Тем более, не представлял, что у меня больше никогда не будет своего жилища, а та кратковременная иллюзия стабильности, как я много позже пойму, была ещё одним испытанием.

Чего и ради чего?

Возможно, мне когда-нибудь и этот секрет откроется.

Тогда, в ту осень для меня замаячил некий свет – очень отдаленный огонёк. Он был подобен крошечной звёздочке в небе, туманном от мириада иных светил. Я, иногда его ощущая, находил эту, испускающую добрые обещания точку, и жил надеждой.

Иногда мне казалось, что она сулит встречу, которая перевернёт это небо и покажет мне иную жизнь, и сделает моё существование радостным и не таким одиноким.

И они мне встречались – эти разные люди. А я смотрел в небо, чтобы удостовериться, что новый встречный – как раз этот, обещанный человек. И, находя заветную точку света в том же самом секторе неба, понимал, что никто такой в моей жизни пока не появился, а значит, всё у меня ещё впереди. И зная это, терпел дальше.

 

Время от времени нам попадался странно одетый, похожий на тень, прохожий. На жесты приветствия не отвечал. Но смотрел при этом недовольно и тут же раздраженно сворачивал в первый же переулок.

Француженка при этом фыркала и прыскала.

– Ты его знаешь? – спросил я, между прочим.

– А ты не узнаёшь?

– Понятия не имею, кто это…

– Какой же ты всё-таки! Он – твой главный соперник. Он – Лох Серебристый.

Я вспомнил розовощёкого увальня, одноклассника Француженки. Он когда-то вместе с нами водил экскурсии по Хан-Сараю.

Мне вдруг стало стыдно от нахлынувшей памяти о нём. Это был неказистый толстяк, ходивший за Француженкой по пятам. Мы над ним подшучивали. Особенно я. Я же и прозвище это обидное повесил на него.

Притянул за уши эту кличку.

Десятиклассник, он отличался феноменальной памятью. Знал много всякого разного. И этими знаниями буквально сорил направо и налево.

Лох была его фамилия.

–А что означает твоя фамилия? – спросили у него не отягощённые простыми познаниями студенты-историки.

И Сашуля с видом энциклопедиста принялся рассказывать об этом древнейшем дереве юга.

Белобрысый, всегда пахнущий каким-то резким одеколоном, парень прочёл целую лекцию, из которой следовало, что так по-учёному называется ароматно цветущая деревенская маслина…

Француженка тоже в тот момент была с нами.

Это она обронила иронично:

– Шуля! Сам ты такой ароматный…

Ну и тут же у меня щелкнуло: сам ты Лох Серебристый…

– До неузнаваемости похудел, – заметил я.

– Это потому, что в последнее время он сильно болел.

– Слава Богу, излечился…

– Господь рано или позже даёт каждому то, чего мы достойны.

Взрослая Француженка была другой, хотя внешне мало изменилась. Тот же росточек, те же гримаски смешливости на личике, едва-едва тронутом морщинками; порой то и дело проскальзывали в её поведении и сентенциях незабываемые чёрточки того далёкого, полудетского нашего возраста.

 

– А почему ты здесь остановилась, а не у мамы?

– У мамы тесно. Она вышла замуж. А тут бабушкина квартира пустует.

– А где же папа? Они развелись? Или…

Папа вернулся к себе… Он питерский. Бахчипарижа никогда не любил. Да и маму, как выяснилось, тоже… По обоюдному согласию у них всё и произошло…

– А как тебе Город Петров?

– Ты имеешь в виду радиостанцию? У меня на ней хорошая работа. Я там французский диктор.

– Никогда не думал, что ты станешь диктором!

– Конечно, ты полагал, что я так останусь экскурсоводом в Хан-Сарае?

Она рассмеялась и, слегка возвысив голос, прочла:

 

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

 

Меня почему-то от этих строк окатило морозцем по коже.

 

–Белые ночи – это что-то. Кто хоть раз это чудо земное увидит, того всегда будет держать город Петра. А за Бахчипарижем скучаю. Каждое лето наведываюсь.

– С папой всё хорошо?

–Да, мы там вместе.

– А что мама?

–Так и работает в школе. Она у меня не по годам выглядит, потому и замуж выскочила, да ещё, говорят, за парня.

–То есть?

– Он моложе неё. Причём намного.

– Говорят? Ты что не бываешь у неё?

– Не хочу расстраивать. Она, когда меня видит, впадает в истерику. Не может смириться с тем, что я с папой, а не с ней. Поэтому я её даже в известность не ставлю о своих здесь появлениях…

 

Литература, особенно родная, влияет на читателя не только тем, что воспитывает чувства, совершенствует интеллект, обостряет мыслительную сферу, то есть делает человека разумным и мудрым.

Литература, как правило, меняет судьбу не только автора, но и читателей.

Я говорю о литературе, а не о прочей прозе, которая является её королевским шлейфом.

 

– Не поспеваю за тобой!

Она останавливалась и виноватым тоном говорила:

– Ты всегда был тяжёлым на подъём.

– А ты, как всегда, куда-то спешишь.

– Но ведь так много надо успеть…

С первыми петухами она покидала меня. Я смотрел вслед удаляющейся фигурке со смешанным чувством. С одной стороны было жаль расставаться, поскольку всё время казалось, что следующей встречи не будет. С другой, я испытывал облегчение оттого, что гонка пустыми и местами мрачноватыми переулками закончена.

Спотыкаясь на ухабах давно не ремонтированных тротуаров, я медленно брёл к себе, чтобы под звуки муэдзина, призывающего к ночному намазу, провалиться в глубокий сон без грёз.

 

За всё лето только однажды во Дворец привезли французов. Судя по одежде и причёскам, это были панки. Они лопотали громко и бесцеремонно. Местами их разговор напоминал индюшачий клёкот.

Это был звёздный час нашей всеобщей любимицы. Я смотрел на неё с дрожью в коленках. Справится ли? Нахальные иностранцы, непонятно кто из них какого полу, в упор рассматривали милую десятиклассницу. Она отыскала меня глазами. Заговорщицки весело подмигнула, да ещё с кивком, и начала:

«Mesdames et Messieurs! Nous commençons une visite de la résidence des Giray-khans…»i*

После экскурсии мы обедали в Чебуречной напротив дворца, и она всем желающим позволила прикоснуться к довольно дорогому ожерелью, которое ей подарил некрасивый, похожий на Де Голля, экскурсант.

«Он мне дал телефон и адрес», – показывала она раскрытую ладошку с красными каракулями, оставленными гелиевой ручкой.

А я тогда подумал: «А ведь станет постарше уведут – красавицу-умницу отсюда, как пить дать».

Меня, конечно, снедала ревность. Но я понимал, что мог бы и я это сделать, если было бы куда увести. При этом я думал, что впереди у меня несколько лет учёбы. А чтобы жениться, нужны не только квартира, но и деньги…

 

– А ты мог бы изменить мою судьбу! Мог, но не захотел… – в её голосе не было упрёка. Разве что сквозило давнее полудетское какое-то разочарование. Быть может, обида…

– О чём ты?

– Тогда я не понимала. Ты мне казался взрослым. И я была готова на всё… И мне было странно, что ты ничего не делаешь.

– И потому ты стала демонстративно флиртовать с Герценом?

– Я хотела, чтобы ты и свою судьбу изменил. Я, словно бы чувствовала уже тогда, что поврозь у нас всё сложится не так, сложится хуже… Даже папе на тебя пожаловалось. Он специально ходил во дворец, чтобы на тебя посмотреть.

– Парень этот всё решает правильно, – сказал он потом. – Я за тебя, малышка, спокоен. Но женится не скоро. На тебе ли? Это будет зависеть лишь от тебя.

– Почему от меня?

– Судя по твоему отношению к этому вопросу, ты выскочишь замуж ещё до того, как он созреет для семейного дела. А пока дружите. Он с тобою ничего плохого не позволит.

– Ну, вот видишь, всё так и сталось, – перевёл дух и я.

– Мой папа сам всю жизнь ошибался. В том числе, и в тебе. Признайся, тогда в поле ты ведь хотел, ты, идя на свидание, был готов… Я даже знаю, что тебе помешало…

– Провидение…

– Перестань…те, вы! Чуть что, сразу же стрелки переводите. Он уже не знает, куда от вас ховаться… Боженька хочет, чтобы мы сами решали свои вопросы. Даже подсказывает, мол, на Меня надейся, а сам-то не плошай.

– По-твоему, я тогда оплошал?

– По-твоему, нет?

– К чему теперь об этом?

– Ты бы мог, будь решительнее, изменить наши судьбы.

– Это ты перестань!

– Хуже бы не было.

– Всегда есть варианты.

– Позвонила бы своему французику из Бордо. Жила бы сейчас где-нибудь в Нанте, а может, и в самом Париже.

– Ты так ничего и не понял, – вздохнула она. И, если бы упреждающе не отстранилась, я бы обнял её и даже попросил руки. – Поздно, поздно! Ничего теперь не изменить.

 

Во всякую следующую встречу нами владела определённая тема.

Как бы спохватившись и сожалея о своих пассажах в адрес отца, она спросила:

– А ты что думаешь о моём папе?

– Я видел его всего один раз, да и то мельком.

– И всё же?

– Грубо сшитый, лохматый великан. А ты такая беленькая малышка…

– Тогда он меня так и называл: «малышка».

– Чем он занимался?

– Чем и сейчас – он перевозчик. Тогда на автобусе работал. Теперь – на пароме.

– До сих пор трудится? Он ведь глубокий старик?!

– По нему так и не скажешь.

– А сюда его не тянет?

– А что он тут забыл?

– А ты что забыла?

– То, чего не забыла, и тянет. Тянуло. Теперь вряд ли появлюсь.

– Почему?

– Почему, почему? По кочану! – она негромко рассмеялась. – Какой же ты всё-таки…

– Тупой?

– Тугодум ты.

 

Эту девушку я не мог привести в общежитие.

Девушка эта была для меня больше, чем просто милая, готовая на всё…

Осознание этого последнего и подтолкнуло меня. Я думал, а что, если она такая же доступная не только для меня. Я не мог себе даже представить, что этой слабостью её воспользуется раньше меня кто-то другой, недостойный. Конечно же, именно я более, нежели иные, вправе был сделать с нею то, чего сам боялся, и чего настойчиво хотела она.

Именно этот её безмолвный напор, который в самом начале меня смущал, даже отпугивал от неё, и стал тогда спусковым крючком, на который я, в конце концов, клюнул и попался.

В первые же выходные сентября я поехал в Бахчипариж и очень быстро нашёл её в Хан-Сарае. Она вела экскурсию, а я ждал под минаретом. Я видел, что она меня заметила. И мне казалась, что не подходит ко мне сознательно, а не потому, что люди, с которыми она только что прошла Ханский дворец вдоль и поперёк, её не отпускают. Издали она показалось взрослой и какой-то другой. Мне тут же помнилось, что у неё кто-то есть. И я из-за своей нерешительности, похоже, опоздал.

А когда на площади появился Сашуля, я вдруг малодушно замер и зажмурился, на миг представив, что она, обиженная на меня за мою сдержанность, в отместку мне уступила, в конце концов, домогательствам своего одноклассника.

–Ты что сюда спать приехал? – этот голос, это дыхание у самого лица, я полагаю, меня бы и мёртвого разбудили.

Я почувствовал, как сильно люблю это существо. И ответил:

– Приехал на экскурсию. Проведёшь для меня?

– Только не здесь…

– А где же?

– Я приглашаю тебя в поле.

– Русское поле? – попытался я перевести в шутку её плохо спрятанную серьезность. Насколько она была таковой, говорили её серые, как перо перепёлочки, глаза.

Я вопросительно в них уставился, но выдержал недолго.

– Сейчас, – она поднялась и ушла в служебку, что находилась в двух шагах под деревянной лестницей, ведущей на второй этаж управления.

Вскоре вернулась, таща рюкзачок, который опустила мне на колени. Он оказался довольно-таки тяжёленький.

– Что у нас там?

– Твоё «нас» меня обнадёживает.

Так сказала школьница, которой едва перевалило за семнадцать.

– Что ты задумала, малолетка?

– А ты опять и снова? – она стояла передо мной. И вся её ладная фигурка трепетала от напряженного ожидания.

–Мы куда-то идём?

– В поход.

– Далеко?

– Не боись, это рядом.

– В горы? – спросил я упавшим тоном.

– Зная, что ты тяжёлый на подъем, я выбрала щадящий режим.

И мы пошли.

Сашуля, рванувший было за нами, был остановлен взглядом и едва заметным жестом своей одноклассницы.

Всю эту сцену с неприкрытым осуждением наблюдала сторожиха, которая называла своего единственного ребёнка Шулей.

Очаровательная Француженка, едва мы оказались за городской чертою, стала дурачиться. Ловить панамой бабочек и петь: «…Русское поле, я твой тонкий колосок».

Её нервное напряжение передалось мне. И вскоре у меня зуб на зуб перестал попадать.

– Стой, остановись! – я окликнул её севшим голосом.

– Что, мой мальчик, ты приморился?

– Куда тебя несёт?

– С того и мучаюсь, что не пойму, куда несётся рок событий, – нараспев произнесла Француженка и, осев на корточки, притихла.

Я осмотрелся. Мы были в поле, освобождённом от соломы, далеко и хорошо просматривающемся.

– Итак, мы вдали от шума городского и, если нас выследил Шуля, подойти близко незамеченным он просто не сможет.

– Он тебя обожает.

– А ты? – эти глаза птичьего цвета смотрели на меня в упор. И я вторично не вынес её взгляда. – Молчанье – знак согласия? Что ж, товарищ мой сердечный, открывай мешок заплечный…

Она сама рассупонила его. Вытащила и постелила домотканое рядно и сразу же улеглась на него лицом в небо.

Ещё в рюкзаке была бутылка шипучки местного розлива. Я тут же её открыл. Она ударила пенным фонтаном, а то, что в ней осталось, мы выпили каждый из отдельной кружки.

Она вдруг заплакала и сказала:

– Этого я и боялась.

– Чего ты боялась?

– Если бы мы пили из бутылки по очереди, мы бы остались вместе на всю жизнь. А ты всё испортил, ты разлил вино по кружкам.

– Зачем же ты взяла их?

– Чтобы ты мог сделать выбор.

 

Довольно поздно, уже под звёздами, мы вышли на трассу Севастополь-Симферополь.

Бахчипариж был слева. Она сказала, что пойдёт пешком. Я не позволил ей этого. Мы стали ждать попутку. И она вскоре появилась. Это был автобус, полный молодых пограничников.

Я попросил подвезти до гостиницы иностранную туристку.

Ей эта моя импровизация сразу же понравилась. Входя в салон, она задержалось и, сдув мне в лицо воздушный поцелуй, пропела: «Jusqu'à présent, mon cher ami!»ii

Вскоре я тоже поймал попутку. А наутро, едва продав глаза, позвонил в Хан-Сарай. Мне ответили, что Француженка на работу не пришла. В панике я бросился в Бахчипариж. Весь день сидел в засаде против дома, в котором жила её бабушка.

Дожидался, пока кто-нибудь выйдет. Соседка сказала, что бабушка отравилась справлять день рождения дочки, ну, и внучка с нею. Старушка совсем слепая. Очень плохо стала видеть.

У меня отлегло.

– А вы хто? – не преминула спросить.

– Одноклассник.

– Что-то ты для одноклассника слишком усатый.

–Так я ведь не русский.

Ответ этот прибавил в лицо отзывчивой женщины ещё больше сомнения. И она ещё долго провожала меня пристальным взглядом.

Я шёл и перекатывал в сердце дерзкую идею: купить цветы и явиться с поздравлением к имениннице.

Потом, много лет спустя, Француженка скажет: «Если бы пришёл, всё бы в нашем будущем сложилось по-другому. Я ведь им рассказала, что мы с тобой делали в поле. Единственное, что они не одобрили, было то, что ты посадил меня в автобус, полный солдатни. Когда же я рассказала о твоей импровизации, мама захлопала в ладоши. Она у меня экзальтированная особа».

 

Как-то я ломанулся вслед за нею – в ту зверь, за которой она скрывалась, покидая меня.

– Туда нельзя! – мягко остановила она меня, – Порядки строгие. Меня предупредили никого не приводить.

Иногда мне удавалось заглянуть в щёлочку проёма, пока она туда проскальзывала.

Мелькнул старинный фонтан с подсветкой, слышалась восточная музыка, неуловимо напоминающая то ли болгарские, то ли татарские напевы…

 

Реки всегда текут поперёк наших дорог. Иногда они текут параллельно им. И тогда нам кажется, что так оно будет всегда. Ты едешь в поезде и любуешься из окна извивами берегов, между которым течёт вода. Но возникает поворот, и ты пересекаешь реку. И под колёсами гремит мост, и река остаётся позади, и ты движешься дальше сквозь степи, леса и горы, полный надежд. И дай тебе Бог, чтобы однажды ты очутится на берегу моря, потому что вдоль моря дорога нескончаемо долгая и, чтобы постичь его пространство, надо пересесть на пароход или навсегда остаться на берегу.

 

– Ку-ку-руд! – кричит сонным голосом первый петух. И ему вторят в разных концах Старого города такие же лунатические голоса его собратьев.

– Ку-ку-рудз! – спустя час-полтора он снова орёт, и ему недружным хором поддакивают вторые петухи.

– Ку-ку-руд-за! – вопит наш горлопан перед самым рассветом, и тут же Старый город начинает, захлёбываясь, тонуть в дружной разноголосице третьих петухов.

Я слушаю, пока не угомонятся они, пока с ближайшего минарета не зазвучит тягучая песнь муэдзина…

Под неё я и засыпаю, вымотанный творческой бессонницей.

В последнее время, после того, как я встретил Француженку, бессонница эта приобрела несколько иные характер и причины.

 

Однажды, когда в очередной раз она задержалась, я отправился в тот, её, переулок, где, притаившись в кустах напротив, стал ждать.

К изумлению своему, увидел, что из маленькой двери в стене выскользнул похожий на тень человечек – тот самый Лох Серебристый.

А спустя некоторое время, не торопясь, вышла моя Француженка. Как всегда, лёгкая, с тихим хохотком, словно бы только что с приятного застолья.

Мне даже почудился запах изабеллы, когда мы приветливо сблизили наши губы. Нет, мы не целовались. Почему-то сложилось так с самой первой ночной нашей встречи. Мы лишь сближались губами без соприкосновений.

О Сашуле я не спросил. Она сама пояснила, что он тоже там остановился.

– Там что, Гостиничный дом?

– Типа того.

Всякий раз, когда она так вот задерживалась, я нервничал, боясь, что однажды она не явится, что я больше никогда её не увижу.

 

В очередной такой раз я долго кормил комаров, пока не выбрался из своей засады. За всё это время ни души не промелькнуло ни в переулке, не возникло из-за маленькой белёной двери в тёмной с обвалившейся штукатуркой стене.

Решив: будь что будет! – я толкнулся в неё. Звякнула и сверкнула в лунном сиянии клямка. Я зажмурился и шагнул в неизвестность, чувствительно стукнувшись лбом о притолоку – проём оказался для меня низковатым. Открыв глаза, я не поверил им.

Это был тесный, запущенный дворик…

По периметру его темнели полуобвалившиеся стены. Тёмные дыры в них отдалённо напоминали о некогда существовавших окнах. Кое-где на провалах висели чудом сохранившиеся дверные филёнки. Они да распавшиеся ступени крылечек немо свидетельствовали о том, что здесь когда-то жило несколько семей. В том числе, бабушка моей Француженки и тот самый Сашуля, потому что на валяющихся тут ржавых почтовых ящиках можно было прочесть некоторые фамилии.

Посреди дворика торчал остов разобранного фонтана, на бордюрный обломок которого я и присел, потрясённый.

Здесь было тихо и лунатично – на душе моей тоже.

Я заплакал, как маленький, изо всех сил подавляя этот срыв, словно боялся голосом вспугнуть своё одиночество.

На руке, резко поднесённой к горлу, почувствовал укол.

Рядом с камушком, на котором я очутился, кустилась роза, один из шипов её сделал мне больно.

Я слизал темную каплю. Она была солона так же, как слёзы, что спирали мне дыхание.

 

Спустя несколько месяцев я, наконец, решился зайти в Хан-Сарай.

Сторожиха, которую я с трудом узнал, да и то лишь по голосу, мне, как родному, рассказала, что её сынок Сашуля вот уже седьмой год как помер, причём в один и тот же день с его единственной и безответной любовью – от одной и той же болести. Он здесь, она – в Ленинграде.

 

 

iДамы и господа! Мы начинаем экскурсию по резиденции Гирей-ханов…

 

ii Пока, мой милый друг!

 

 
Свернуть