14 ноября 2019  14:42 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэты и прозаики Санкт-Петербурга № 50


Изабелла Кроткова  

Лауреат второй премии V Санкт-Петербургского  конкурса рассказов имени В.Г. Короленко (2017 г)
 
                                    Материал подготовлен редактором ораздела "Поэты и прозаики Санкт-Петербурга"  Аркадием Ратнером

Младшая сестра бога

 Это первое сентября я запомню навсегда. Потому что все, что произошло потом, как бы вытекало из него и продолжало его, и было с ним связано. И избавиться от этого первого сентября было невозможно. Ибо все началось в этот день. В этот чертов день, обволакивающий тем золотистым теплом, которое бывает только на стыке лета и осени, когда каникулы еще не отпускают, и уже пора в школу. В этот день я шла в школу с каким-то забытым, полунезнакомым чувством, как в первый раз. Отчасти это так и было. Я осталась на второй год в десятом классе из-за конфликта с учительницей литературы, когда не захотела учить наизусть стихи Бронсона. Может, это было глупо с моей стороны, но всю предпоследнюю четверть я проболела, из-за того, что засорила глаз, он воспалился, и я больше двух месяцев пролежала в больнице. Когда я вернулась в школу, накопилось много непройденного материала, и учить наизусть еще какие-то глупые стихи, которых даже нет в программе, я не собиралась. Так я ей и заявила, этой учительнице, но она неожиданно уперлась: или учи, или останешься на второй год. Учить стихи я не стала. И хотя до последнего не верила, что они могут на что-то повлиять, все-таки осталась с двойкой по литературе. И  вот теперь иду по залитой солнцем улице с легкой досадой на свое глупое упрямство, из-за которого больше никогда не открою дверь родного класса.
           Возле школьного двора меня окликнула  Наташка Дягилева, подружка и одноклассница, теперь уже, конечно, бывшая. За лето она еще больше расширилась, и сейчас озорно смотрела на меня издалека большими и влажными, как у коровы, глазами.
           - Привет, - сказала она тепло и весело, и взяла меня за руку, и я еще раз прокляла себя за свою глупость, которую уже не исправить.
           - Привет, - ответила я так, будто не видела Наташку целую вечность, будто мы с ней не болтали вчера битый час по телефону.
            Войдя на школьный двор, я сразу увидела свой класс – они собрались отдельной группкой поодаль от  шумной, гомонящей  толпы, слева от крыльца школы. Наташка сделала шаг в эту сторону, и я выпустила ее руку. Невесело пробираясь через шумящее, смеющееся сборище в поисках новых одноклассников, я не заметила, как задела плечом Машку Карабанову, девчонку невысокую, крепкую, похожую на небольшое аккуратное бревно, спешащую примкнуть к рядам моего бывшего десятого «В». От внезапного толчка она пошатнулась и отступила в сторону. Сумка соскочила у нее с плеча. Водворив ее на место, Машка грубо крикнула: 
          - Эй, литератор-недоучка! Полегче! Или так не терпится влиться в новый коллектив?
          От ее колючих глаз и очень метко брошенных слов, словно ожогом  поразивших сердце, только-только начавшая было отпускать щемящая тоска, накрыла, как водопадом. К горлу подступила горечь, как будто она отравила меня этой короткой фразой. 
        
          Развернувшись, Машка продолжила свой путь, но я догнала ее и, вырвав сумку, изо всей силы шлепнула этой сумкой по спине. У меня даже в голове помутилось от обиды. И в этот же момент я почувствовала, как что-то острое впилось мне так близко от больного глаза, что я сразу замерла, как вкопанная, не рискуя шевельнуться. Потом боль исчезла, и передо мной возник высокий парень, худой и крепкий, с неровными каштановыми прядями волос. Я видела его первый раз в жизни. Он подошел почти вплотную и прошептал так тихо и внятно, что меня взяла оторопь:
         - Завтра ты умрешь.
 В стороне сквозь выступившие слезы, истерически верещала Машка:
         - Убийца! Это у нее генетическое! Как ты можешь еще разговаривать с ней!
          Она дернула его за рукав, увлекая за собой. Уходя, он обернулся, и его взгляд обдал меня такой холодной ненавистью, что она словно сквозь кожу прошла внутрь меня и пригвоздила к месту.
        - Сегодня твой последний день. Проживи его достойно, - сказал он напоследок как-то, как мне почему-то показалось, обреченно, резким движением разжал ладонь, потом развернулся, и они ушли. 
          Под моими ногами оказалась пилка для ногтей.
          Я осталась стоять в смятении и полном непонимании этого короткого эпизода, который налетел из ниоткуда, как вихрь, и пролетел мимо, словно его и не было. Только осталась боль у глаза от острой пилки для ногтей и обещание завтрашней смерти. 
          За что я завтра умру? За то, что ударила эту злобную тварь по спине портфелем? Но, как ни странно, я чувствовала, что у парня с каштановыми волосами есть глубокая причина убить меня. Слишком тяжел был взгляд из-под неровной челки. По пустякам такие взгляды не растрачивают. Я продолжала стоять, как кролик, хотя удав уже давно уполз.
         Из недр толпы ко мне пробиралась бывшая классная руководительница Алла Григорьевна.
          - Марта! Ты что стоишь, как вкопанная? Свой новый класс не найдешь? Пойдем, я тебе покажу.
          Я постепенно вышла из оцепенения. Потерла рукой ноющую кожу у глаза. Зачем-то подняла с земли пилку и положила в карман джинсов.
          - Нет, я к нашим пойду. С ними постою немного.
На лице Аллы Григорьевны промелькнуло мгновенное замешательство, но она ничего не сказала.
           Мы пошли к крыльцу школы. Среди прочих взгляд невольно выхватил Машку Карабанову. Она уже вполне оправилась от удара по спине, за который меня приговорили к смерти, и заливалась хохотом с подружками. Увидев меня, она как-то напряглась, но тут же отвернулась. Парня рядом не было. Я подошла к Наташе. Со времени нашей разлуки прошло, самое большее, минут десять. У нее ничего не изменилось. Она улыбнулась, придвинулась поближе, опять взяла за руку. А у меня за это время изменилось очень многое. Причем, я даже не знала, что именно, изменение не укладывалось в рамки сознания, но все виделось уже совсем иначе, в новых, разрушающихся очертаниях и блекнущих  красках. Это было заметно даже по моей руке.
          - Что-то ты дрожишь, - удивилась Наташа и сжала своей теплой и чуть влажноватой лапкой мою сухую ладонь. – Ничего, Марток, накинем сорок порток и переживем. Я улыбнулась в ответ и ничего не сказала. Сегодня переживем. А завтра?..
             На следующий день после уроков мне пришлось ждать Наташку больше часа. Я никак не могла отпустить сложившиеся годами привычки, связанные с ней. 
У нее сегодня было на один урок больше, но я решила, что все-таки дождусь. Наташка появилась, когда ни в школе, ни на школьном дворе уже почти никого не было.
             - Пойдем в архив? – предложила она. - Мне нужно взять плакат на тему вредных привычек.
               Я, конечно, согласилась.
               Архив располагался в подвале. Это просто уникально, что у нашего класса есть архив. Уникально потому, что у других классов никаких архивов нет. Но у них нет и Наташки в роли старосты, которая смогла убедить директора, что именно нашему классу просто необходимо иметь архив. В результате ее аргументированных убеждений нам отвели крохотное помещение в подвале, из которого я лично вынесла двух дохлых крыс и выгребла тонну мусора. После наших с Наташкой титанических усилий запущенная конурка превратилась в уютную  комнатку, где мы разместили, как и было задумано, все трофеи нашего класса и всякие предметы, которые время от времени требовались для школьных нужд. Здесь аккуратно (что, конечно, не моя заслуга) лежали сценарии КВН, капустников прошлых лет, конкурса инсценированной песни (где у меня, кстати, было маленькое соло), вымпел, оставшийся после какого-то спортивного соревнования, кое-какой хозяйственный инвентарь, палатки, которые мы брали в поход, когда всем классом ходили летом на остров с ночевкой, и все в том же духе. У нас имелся даже маленький чайник, наличие которого здесь было под запретом и в случае обнаружения каралось бы весьма строго, но этот самый случай обнаружения был практически исключен. Чайник находился в таком укромном закоулке, найти который непосвященному человеку представлялось делом крайне затруднительным. 
             В прошлом году мы вдвоем иногда после уроков спускались в этот архив и сидели там. Я курила. Я курила уже давно, правда, очень редко. Пожалуй, только здесь, в архиве. Наташка на мое курение никак не реагировала. Принимала это как естественную данность. У нее самой даже в мыслях не было курить. Не знаю, почему мы дружили. Со стороны казалось, что мы очень разные. Так оно, наверно, и было. Наташка была староста класса, очень ответственная, справедливая, приветливая, активная. А я достаточно замкнутая, порой резкая, без всякой тяги к людям и обществу. И в то же время меня иногда поражало, насколько одинаково мы понимаем некоторые вещи.
           Наверно, нас сблизило то, что мы обе были одиноки. Наташку не принимали в компанию наши современные, модные девочки. Дружелюбные отношения в школе – это одно. Наташку, бесспорно, уважали, любили, но вне школьной жизни как-то обходили стороной. Может, потому, что она была бескомпромиссной и чересчур правильной. Может, из-за ее полноты, которая не помещалась в стандарт, выпирала из него. А может, просто не догадывались, что ей нужно что-то еще помимо уроков и общественных мероприятий. А обо мне и говорить нечего – я вообще не вписывалась ни в одну компанию.
            Мы вошли внутрь подвала. Я прошла вперед, привычным жестом включила свет, и мы двинулись в его тусклую и затхлую глубину. Ключ от архива был только у Наташки. Она всегда открывала сама. И сейчас она тоже намеревалась это сделать, и на ходу полезла в сумку за ключом, упустив из виду трубу, которая очень неудобно располагалась внизу и всегда неожиданно возникала под ногами. Сколько раз мы натыкались на нее, пора было уж и привыкнуть к ней, но видно за лето знание местности забылось, и Наташка с размаху налетела на нее и упала. Я шла впереди и успела благополучно миновать опасный участок. Сидя на полу, Наташка стала спокойно, без крепких выражений, собирать выпавшие из сумки предметы. 
              Я хотела помочь ей, но она мотнула головой, сунула мне ключ и сказала:
            - Я сама. Ты иди лучше пока открывай.
              Я прошла оставшиеся несколько метров, открыла дверь, вошла в архив и положила ключ в карман.
             С весны здесь ничего не изменилось. Я знала все буквально наизусть, обзор занял несколько секунд. Внизу лежали  старые Наташкины журналы по рукоделию  и домоводству – они иногда требовались для шитья костюмов или разведения цветов. На средней полке – сценарии и рисунки. Справа на той же полке – стенгазеты в рулонах. Наверху – палатки. Стояли один разрушенный высокий стул для Наташки и моя маленькая скамейка, потому, что я худая и долговязая. Они стояли как-то не так, как обычно. Я даже не сразу поняла, что было необычного. А на небольшом выступе у второй двери разместился бокал с рисунком – большой красной клубникой. 
              - Черт! – все-таки не выдержала и выругалась где-то Наташка, - куда же оно укатилось?!
              У архива есть вторая дверь. Она находится как раз напротив первой, только из подвала в нее не попадешь. Она ведет через небольшой коридор и лестницу к дверце, через которую попадаешь на первый этаж школы, в ту его часть, где нет классов, а только кабинет завхоза, какой-то склад и комната технички. Мы с Наташкой не любим этот путь. Он какой-то неудобный. Может пристать с расспросами завхоз, или техничка зафиксирует время нашего пребывания в подвале и отпустит свои комментарии. А так – зашел с заднего двора безо всяких объяснений. Но когда я курила, эту дверь  тоже открывала, чтобы дым выходил, она открывалась тем же ключом, что и первая. Об этом всегда просила Наташка.
               - Не открывай вторую дверь, -  услышала я из коридора ее голос. Странно.
                «Завтра ты умрешь».
                Мозг словно с огромной скоростью пробился через толщу льда. Я взглянула на стул и скамейку. Потом на бокал с клубникой. И в ту же секунду  открыла вторую дверь, оставив ключ  торчать снаружи. А в следующую секунду в дверь архива царственно вошла Маша Карабанова, а за нею  - парень, которого до вчерашнего дня я никогда не видела. Парень с каштановыми волосами и обреченным взглядом, объявивший мне дату смерти. Как хорошо, что секундой раньше я поняла, что они придут.
                 - Марта, - протяжно, как в замедленной съемке, начала Маша, придвигаясь, но я тигром  отпрыгнула назад,  выскользнула в дверь за своей спиной и быстро повернула ключ на один оборот.
                   И побежала по коридору.
                   Чтобы догнать меня, им нужно обежать вокруг школы с заднего двора и понять мое дальнейшее направление. На это уйдет минуты две.
                   Я опрометью выскочила из двери, ведущей на первый этаж, краем глаза успела увидеть округлившиеся глаза технички с ведром и шваброй, и, пробежав под ее бурчание еще несколько метров, вылетела на улицу. Взгляд затравленно заметался по пространству двора.
                   Возле нашей школы небогатый пейзаж: обломанные кусты сирени, вытоптанная трава. Справа небольшой рынок. В это время суток он был пуст. Впереди, за забором – дорога. Взгляд уцепил стоящую на дороге «Скорую помощь». Больше ничего не было. Ни одной машины. Ни одного человека.
                   Я в мгновение переметнулась через дорогу и ворвалась в салон «Скорой помощи».
                   - Поехали быстрее!  - заорала я. - Быстрее!..
Водитель меланхолично обернулся и с недоумением посмотрел на меня, медсестра вылупила глаза.
                   - Быстрее, черт тебя подери!.. –  наверно, я кричала что-то еще, но сейчас уже невозможно этого вспомнить, волной страха и отчаянья из памяти словно вымело этот отрезок времени.
                   - Эй, ты чего дуришь, малолетка?! – угрожающе крикнул водитель.
                   Из-за угла школы выбежали два силуэта: высокий и худой и маленький и крепкий; второй явно отставал. Но первый не медлил. Они кинулись через дорогу. Я выхватила из кармана джинсов пилку для ногтей и приставила к груди медсестры.
                   Она заголосила. Водитель отъехал в ту секунду, когда парень хлопнул ладонью по бамперу. Но бампер тут же коварно выскользнул из-под его ладони. Похоже, этот раунд я выиграла, но меня колотило так, что пилка плясала в руке. Наташка! Моя верная, самоотверженная, доверчивая толстушка! Как она могла?! Сделать из нашего убежища логово зверя? Привести меня в западню?!
Как только «Скорая помощь» поехала, я сразу опустила пилку, но медсестра сидела ни жива, ни мертва. Через три улицы я попросила остановить. Не говоря ни слова, шофер остановился.
                   - Простите меня,  - сказала я медсестре, которая в шоке смотрела остановившимся взглядом в пространство надо мной, и вышла из машины.
                    Я была почти возле дома, но домой не пошла. Ссутулившись, я побрела к пруду, который находится за домом. С детства, еще с той поры, когда была мама, я помню этот пруд. Он был наполовину заброшен. В нем никто не купался, только мы, дети, плавали по нему на самодельном плоту, ловили головастиков, и я утопила в нем свои шлепанцы. Вокруг пруда росла высоченная трава. Даже такой рослой девчонке, как я, она доставала почти до пояса. Я протоптала в ней дорожку и подошла почти к самой воде.
                    Нужно что-то понять. Что-то очень важное. Вычислить его. Я сидела в траве, смотрела на пруд и пыталась вычленить это главное из событий, произошедших со вчерашнего дня.
                    В куртке запел мобильный телефон. Он запел очень нежно, такой прозрачной, светлой мелодией, восходящей, казалось к самим небесам. Я специально выбрала для звонка эту музыку. Мне всегда очень не хватало нежности. Мне было трудно признаться в этом даже себе. Правда, мне почти никто не звонил. Только папа и Наташка. Но каждый раз, когда она звучала, я всегда не сразу брала трубку. Мне хотелось, чтобы она позвучала подольше. Иногда я представляла, что это ангел играет на скрипке, и тогда мне казалось, что мне звонит сам бог. И что сейчас я подниму трубку, а он спросит, как у меня дела. А я отвечу, что нормально, и что хорошо, что он позвонил. И спрошу, не забыл ли он обо мне? И тогда он скажет так просто и слегка удивленно: ну как же я мог забыть о тебе? Ведь ты моя младшая сестра. Просто у меня очень много дел, и совсем нет времени… Последняя фраза в этом диалоге мне всегда напоминала папу. Про свои фантазии я никому не рассказывала, не хотела, чтобы меня сочли высокомерной или сумасшедшей. Хотя, наверно, вряд ли мои признания изменили бы что-то.
                    Я достала телефон и увидела незнакомый номер. Сердце залило горячей волной. Я  нажала на кнопку, произнесла «Алло» и услышала: «Еще не вечер» и короткие гудки. Голос я сразу узнала. И, конечно, это был не голос бога. Может, обратиться в милицию? Хотя в милиции, возможно, уже лежит заявление о моем покушении на медсестру. Внезапно пришло запоздалое осознание моего поступка, и он меня потряс. Я вспомнила медсестру, которая осталась в машине с остекленевшим взглядом. Мне стало не по себе. Хорошо хоть, что она молодая, будем надеяться, что уже пришла в себя. Я вздохнула. И чем я лучше этого парня? От этих мыслей я сжалась в комок, обхватив плечи руками.
                   - Господи, прости меня, - прошептала я, - прости меня, пожалуйста! 
Потом вытащила пилку и, прицелившись, закинула ее далеко в пруд. Впрочем, не очень далеко. Я никогда не умела метать предметы. Мысли опять невольно развернулись в сторону Наташки.
                     Я вспомнила момент, когда вошла в архив и увидела стул и скамейку. Поняла, что меня насторожило. Наташкин стул стоял, как обычно, а вот скамейка… Она стояла в другом углу. Я никогда там не сидела. Значит, там сидел кто-то другой. 
                     И это было вчера. Потому, что перед каникулами мы по настоянию Наташки навели в архиве полный порядок. А когда Наташка попросила не открывать дверь, я вспомнила вечеринку после последнего экзамена. Мы всем десятым «В» купили большой торт, ходили за ним в лучшую кондитерскую, а потом сидели в классе и пили чай. У всех было хорошее настроение, даже у меня, хотя из головы никак не удавалось, даже в этот вечер, окончательно выбросить историю со стихами Бронсона. Ребята принесли гитару, мы пели песни, строили планы на каникулы, все смеялись… И Машка тоже смеялась, то и дело заправляя за ухо выпадавшую из прически темную прядь. Смеялась и отхлебывала чай из бокала. Она красиво держала его в руке, я еще обратила внимание. И бокал тоже был красивый – белый, с большой красной клубникой. Тот самый, который стоял сегодня в архиве, на выступе у параллельной двери. Вот и все.
                    И снова запел телефон. На этот раз музыка не показалась мне волшебной. Мне показалось, что ее обманчивая нежность прожгла мне карман. Не дослушав ангельской скрипки, я достала трубку и посмотрела на экран. Звонила Наташка.
                    Ну, и что теперь делать? Сказать ей, что она предательница? Что она нанесла удар в спину? Не хотелось разговаривать с ней. До сих пор от пережитого слегка трясло.
                    И все-таки я отозвалась.
                    - Алло.
                    - Привет, - как ни в чем не бывало, бодро сказала Наташка, - ты что, с ума сошла? Куда это ты дернула? Ты где?
                   Такого начала я совсем не ожидала. Вот это да!
                    - А эти где? – осторожно, словно нащупывая твердь на болоте, спросила я.
                    - Кто? Маша и Саня? Они, когда ты рванула, за тобой побежали, подумали, наверно, что ты спятила.
                    Ага, подумали они, как же. Но Наташка, похоже, в это верит! И, кстати, как выясняется, знает этого таинственного парня.
                   … - Но не догнали. Ты в «Скорую помощь» сиганула, и поминай, как звали! Что с тобой случилось?
                    - Откуда они взялись?
                    Наташка начала выходить из себя.
                    - Господи, да нужны они тебе! Они приходили за палаткой. Только зашли, хотели поздороваться с тобой, а ты вдруг скакнула, как бешеная корова и понеслась семь верст лесом!
                    Я помолчала. Потом, тщательно подбирая слова, сообщила:
                    - Мы с Машей вчера поссорились. Я ударила ее по спине портфелем. Они хотели меня убить.
                    Это прозвучало настолько глупо, что я запнулась на полуслове. 
                    И невольно представила, как Наташка на том конце телефонной трубки раскрыла свои телячьи глаза. 
                  
                    - Кто хотел убить? Машка? За то, что ты ударила ее портфелем? И поэтому ты ломанулась от нее через сирень и угнала «Скорую помощь»? Это сильно! 
                      И, помолчав, добавила: 
                      -  Знаешь, Марта, ты иногда бываешь такая странная!
                      Таким образом, из разговора получалось, что все вокруг нормальные – Маша, ни с того, ни с сего обзывающая меня литератором-недоучкой, парень, приставляющий к глазу пилку для ногтей, сама Наташа, позвавшая меня в подвал, ни словом не обмолвившись, что там скоро будут эти двое, – а я странная.
                      Впрочем, Наташа, не видела вчерашней ссоры с Машкой и не знала о ней. А если бы не было этой ссоры, то с какой стати мне бояться Машки и убегать от нее через кусты? С точки зрения Наташки, это, наверно, действительно выглядело странно. Но было ясно, что Наташка знает, по крайней мере, больше меня. Хотя –  и это очевидно –  считает намерение парня убить меня моим  творческим вымыслом.
                     Несмотря на то, что она усомнилась в моем психическом состоянии, я продолжила допрос.
                    - Скажи, что им было нужно.
                    - Ну уж, конечно, они не собирались вонзить тебе нож в сердце! –  иронически уведомила она.
                      Ну уж, конечно. Не собирались. Ангелы прямо, а не люди. И то, что еще не вечер, наверно, тоже напомнил небесный посланец. С высоты небес он заметил, что я сошла с ума, забеспокоился, позвонил, сообщил мне, дескать, сейчас еще не вечер. Я-то думала, ночь уже на дворе. А тут такая благая весть!
                     Так, наверное, объяснила бы это нормальная Наташка.
                     - Что им было нужно? –  терпеливо, но твердо повторила я вопрос.
                     - Они пришли за палаткой, - нехотя ответила Наташка, - вчера после уроков Маша спросила, есть ли в архиве палатка. Я сказала, что есть. Она попросила взять ее на время. Они с Сашей в поход собираются.
                     - А что потом?
                     - Потом, - тяжело вздохнула собеседница, - она захотела ее посмотреть и стала упрашивать меня спуститься. Я сказала, что лучше завтра, сегодня все-таки праздник, я в светлой юбке и могу испачкаться. А она достала свой бокальчик из шкафа…
                     - Из шкафа?
                       Наташка опять вздохнула. Я ее утомила.
                     - Ну, помнишь, после нашего прощального чаепития кое-кто, и  Машка тоже, не забирали бокалы, и они так и стоят на полочке, в угловом шкафу.
                     - Ну.
                     - Ну! Ты отвлекаешься на несущественные детали. Ну вот, она принесла коробочку конфет и уговорила-таки меня спуститься.
                      Да, коробочка конфет для Наташки - это веский аргумент. 
Существенная деталь. Она, пожалуй, перевесит светлую юбку.
                     - Мы спустились в подвал, - продолжала Наташка, - попили чаю, поболтали. Машка все подробно рассмотрела в архиве, представляешь, она же ни разу там не была!
                     Это было восклицание из глубины души. Архив – Наташкино детище. А Машка, член того же коллектива, ни разу там не была. Это страшное упущение. Наташка, конечно, явила архив во всей красе.
                     - Я показала ей все, что там есть. Она сказала, что мы неплохо обосновались.
                     Неожиданно я почувствовала укол ревности. Значит, эта гадина оскорбляет меня, подсылает своего убийцу, а потом преспокойно распивает чаи с моей лучшей подругой, а та демонстрирует ей экспозицию и раздает палатки. 
                     - Она очень заинтересовалась второй дверью, - внезапно сообщила Наташка, - так удивилась. Спросила, как она открывается, куда ведет. Есть ли у нас с тобой ключ.
                    - Ты, конечно, все рассказала, - усмехнулась я.
                    - Конечно, рассказала. А это что, тайна?
                    Для Машки была тайна, пока ты ее не раскрыла. У нас С ТОБОЙ. Вот и началось самое главное. В рассказе как бы мимолетно профигурировала я. Так, вскользь, словно невзначай. То, что ключи от всех дверей есть у Наташки, всем известно. И упоминание меня в вопросе означает только одно: Машку интересовало, есть ли ключ у меня. Значит, она спустилась в подвал, выяснила, как попасть в архив, посмотрела, что где находится, заодно разнюхала все насчет двери и ключа. Ключа у меня нет. Но на всякий случай, мало ли что, вдруг хитрая Марта изготовила дубликат, Маша выведала, откуда я выбегу, если план провалится. Немудрено, что они довольно быстро выскочили за моей спиной – знали, куда бежать. Только вот с бокалом Маша оплошала. Разведчик из нее неважный. Нельзя так грубо ошибаться.
                    - Ну и что в итоге? Взяла она палатку? – мне надоело слушать Наташкины пространные откровения. Честно говоря, если я иногда бываю очень странной, то она – очень глупой.
                   - Она сказала, что они придут сегодня с Сашей и заберут. Ей одной тяжело.
                    С Сашей. Все логично. Ай да Маша! И когда же начнется обработка Натальи на предмет заманивания меня в подвал? А то можно и впрямь поверить, что Маше позарез нужна палатка. И еще я очень хотела узнать о парне.
                    - А Саша – это тот парень с каштановыми волосами?
                    - Ну да. Это Машкин друг. Он очень хороший! – уверенно сказала Наташка.
                    Я вспомнила его ледяной взгляд, полный ненависти.
                    - Откуда ты его знаешь?
                    - Так это же Саша Маркелов! - как будто удивилась Наташка. - Он, конечно, за лето сильно изменился. И он уже давно встречается с Машкой. Еще с зимы, когда погиб его брат.
                    Наташка сказала это таким тоном, как будто напоминала мне об этом. Как будто я должна была это хорошо знать. 
                      Значит, зимой у него погиб брат. И что это означает для прояснения моей ситуации? Ничего. Я не знала этого брата, так же, как и самого Сашу. Это какая-то лишняя информация, не имеющая ко мне отношения.
                   - Он тогда и в школу за ней часто заходил, после похорон, - продолжала Наташка, - ты, наверно, просто внимания не обращала.
                   Интересно, когда, по Наташкиному разумению, мне надо было обращать внимание? Всю третью четверть я пролежала в больнице, а судя по ее рассказу, именно тогда начался их роман. Потом я усиленно нагоняла класс по программе, потом ругалась с чокнутой литераторшей, а в конце концов и вовсе стала второгодницей. Когда тут следить за Машкиной личной жизнью? И вообще, причем тут я? Во мне крепла уверенность, что они меня с кем-то путают.   
               
                    - А почему ты попросила меня не открывать эту дверь? –  наконец задала я главный вопрос. 
                      На этот раз Наташка ответила не сразу. Она выдержала паузу, а потом спросила:
                    - Ты что, меня в чем-то подозреваешь?
                    - Не знаю, - честно сказала я. – Ты ответь, а я подумаю.
                    - Боюсь, что я тебя разочарую. Это Машка просила не открывать дверь, когда вы с ней будете смотреть старые журналы. Ее там вчера продуло.
                     На мгновение мне показалось, что я и впрямь схожу с ума. Последняя фраза – насчет журналов – прозвучала совсем уж дико. Я даже не могла сообразить, как к ней отнестись. Или с ума сошла Наташка?
                   - Она попросила, чтобы ты тоже пришла… - прорезался в мозг голос Наташки, прервав мои рассуждения.
                   Ага, вот уже горячо!.. Наконец я почувствовала, что вот-вот ухвачу что-то важное.
                   - …потому что хотела посмотреть с тобой какие-то старые журналы. 
                    Значит, я не ослышалась.
                   - Что?!
                   - Она хотела, чтобы вы вместе посмотрели старые журналы. Особенно какой-то один. Она сказала, что тебе нужно внимательно его посмотреть.
                   - А что за журнал? – тускло спросила я. Скорее всего, Машка ляпнула первое, что пришло в голову. А если нет?..
                   - Я не знаю. Она поинтересовалась, чем мы тут обычно занимаемся, а я говорю: да просто сидим, чай пьем, иногда журналы старые смотрим. А она, ты знаешь, странно так глянула и говорит: да, Марте нужно старые журналы пролистать. А особенно один. И очень внимательно. Может, она что-то поймет. Можно даже завтра, ну, то есть, сегодня уже, вместе посмотреть.
                     Бред какой-то! Зачем мне вместе с Машкой смотреть в архиве журналы?!
                     Наверно, это повальное сумасшествие.
                    - Как ты думаешь, она не шутила? – уцепилась я за последнюю соломинку. Хотя знала, что у Натахи туго с юмором. Она все и всегда понимала буквально. Своим вопросом я поставила бедняжку в тупик.
                     - Ну... -  растерялась она, - конечно, это как-то… - я почувствовала, как в Наташкином голосе заплескалось сомнение. -  В общем, я не поняла, что она хотела сказать. Но, знаешь, она это произнесла с такой интонацией… Такой… тяжелой. Которую не пропустишь. Очень отчетливо. Каждое слово. У меня возникло ощущение, что это сказано не просто так.
           - Ну и что ты обо всем этом думаешь? После этого у Маши с головой все в порядке? – поддела я Наташку.
                    - Не знаю. Мне показалось, она говорила серьезно. Даже как-то… многозначительно.
                    - Ну, и что же ты мне ничего не сказала? – спросила я после паузы, - обо всем этом?
                    - Да я вообще о них забыла! – в отчаянии выкрикнула Наташка. – Мне Алла Григорьевна поручила найти плакат о вредных привычках, а я что-то вчера его нигде не видела. Правда, из-за Машки я его толком не поискала, а сегодня из-за твоей беготни вообще все вылетело из головы… И вот я думаю, где бы он мог быть? Ты не помнишь?
                   - Нет. А зачем он нужен?
                   - Алла Григорьевна попросила повесить его в классе, - сказала Наташка деловито. -  Потому что после лета некоторые наши мальчики начали курить.
                  Когда Наташка так рассудительно говорит, мне кажется, что ей шестьдесят лет.
                  Хотя, признаться, при упоминании об Алле Григорьевне и «наших мальчиках» у меня кольнуло где-то внутри.
                  - Ладно, - сказала я, - давай прощаться, а то разоришься.
                  - Марта, - проигнорировала Наташка последнее замечание, - ты вернись, пожалуйста, в архив и запри его, а то я беспокоюсь. Ты же с ключом убежала. Хорошо? Ты ведь знаешь наш подвал.
                 - Хорошо, - ответила я устало, - пока.
                 - Пока. 
                   Раздались гудки, Наташка отключилась. Мне бы ее проблемы.
                   Я задумчиво посмотрела на погасший телефон и, повинуясь какому-то внутреннему чувству, заменила сказочную мелодию обычными позывными, которые были у всех телефонов этой марки.
                  Памятуя о «некоторых мальчиках», которым предназначался пропавший плакат, я закурила. Все услышанное, каким бы бредовым оно ни казалось, надо было хорошенько обдумать, и, как говорил мой папа, «обкурить», ибо среди плевел здесь таились зерна, очень мало, горсточка, но они были. Я это знала. Где же они? Я затянулась, поперхнулась и закашлялась с таким остервенением, что легкие чуть не вывернулись наизнанку.
                   Итак, что мы имеем? Мы имеем Маркелова Сашу. Я его раньше никогда не видела. У меня потрясающая память на лица. И если она не выдает мне никакой информации, значит, этого лица в картотеке нет. Это точно. Значит, с этим все ясно. Вернее, ясно только одно – я его не знаю и никогда с ним не встречалась. Впрочем, Сашина фамилия – Маркелов – показалась мне смутно знакомой. Кажется, какое-то время назад ее часто упоминали по центральному телевидению в связи с каким-то громким делом. А может, она звучала в сериале. Но как ни крути, здесь мы по-прежнему натыкаемся на глухую стену. Дальше. Следующее звено в этой безумной цепочке – погибший брат. То есть, я хочу сказать, это, по крайней мере, какое-то важное событие, имеющее отношение к Саше. Это, пожалуй, единственное, что я теперь знаю о нем, кроме того, что он изменился за лето, встречается с Машей и хочет меня убить. Этот самый брат погиб зимой. Почти всю зиму я безвылазно провела в больнице, сначала ко мне вообще никого не пускали, то есть связи с внешним миром были временно утрачены. Примерно в это время у Саши где-то погиб брат. Какое отношение к этому могу иметь я? Ответ: никакого. Даже теоретически. Итак, я вынуждена признать, что мой детальный анализ полученной информации ни к чему не привел. Остается журнал. Какой-то старый журнал, который предположительно находится в архиве, и который мне нужно внимательно просмотреть. А что за журнал? По шитью костюмов? Плетению ковриков?! Как правильно заклеивать рамы на зиму?! Внезапно я разозлилась. В этих журналах только советы по ведению хозяйства, и больше ничего! Что же там может быть такое важное, имеющее отношение ко мне и к этим чертовым Саше и Маше?!  
                  
                     Подведем итоги. В своем расследовании я не продвинулась ни на шаг.
                     Я медленно поднялась, отряхнула джинсы от травы и пепла и побрела домой. Дома я в безопасности. Пусть попробуют тронуть!
                      - Марта, это ты? – раздалось из ванной, едва я ступила на порог.
                     Папа всегда спрашивал, я ли это. Как будто мог вот так запросто зайти кто-то еще. Например, Папа Римский. И открыть дверь своим ключом.
                      - Что-то ты сегодня поздно, - не дожидаясь ответа на пароль, продолжал он, - что, в этом году программа изменилась?
                        Мог бы и не язвить. И без этого тошно. 
                      - Я гуляла, - кратко ответила я, кинула рюкзак на диван и прошла на кухню. Механически поставила чайник на плиту. – А как у тебя дела на работе?
                        Именно в эту минуту его дела на работе интересовали меня меньше всего. Но я все-таки спросила из приличия. Я очень любила отца. Кроме него, у меня никого не было. 
                     - Какие могут быть дела?! – охотно откликнулся он, - никто служить не хочет. Кто не больной, тот симулянт. Кого призывать?
                        Папа – военный врач. И очень хороший врач. Раньше он работал в госпитале, а сейчас возглавляет в военкомате военно-врачебную комиссию, определяющую, годен призывник к службе или нет. Те, кто не знает отца,  считают, что эта должность не оставляет человеку выбора, она просто обязывает брать взятки и освобождать от армии здоровые лбы. Но мой папа – честнейший человек. Это проявляется буквально во всем. Он очень принципиальный. И неподкупный. И те, кто его хорошо знает, могут это подтвердить.
                        Где-то в комнате раздался звонок мобильного. 
                        В этот момент я  заваривала чай. От звонка я вздрогнула и чуть было не пролила воду на скатерть. Прислушавшись, я поняла, что звонят отцу. Он не столь романтичен и никаких божественных мелодий на звонок не устанавливал, телефон звенел пронзительным стандартным мотивом. Как все-таки странно! Играет достаточно примитивная, однообразная музыка, а папа возьмет трубку, будет слушать и довольно улыбаться в усы. А может зазвучать светлая, неземная, божественная песнь, и голос, пропитанный ненавистью, раздавит, как тяжелым сапогом, весь твой хрупкий мир. Но моя песнь больше не прозвучит. Я ее удалила. Какие разговоры – такая и музыка.
                       Стоп, если я ее удалила… Значит, возможно, звонят мне! У нас с папой телефоны одной фирмы, а значит, и музыка одинаковая. Ничего удивительного – телефон  мне подарил папа, а он признает только эту фирму. Я пошарила глазами по комнате в поисках своего мобильного, и тут же звонок раздался снова. Телефон сразу себя обнаружил. И я поняла, что звонили все-таки отцу.  Посмотрела на экран и замерла, на мгновение перестав дышать.
                       На экране ярко высветилась фамилия Маркелова. Что-то очень знакомое. Только уже в женском варианте. Маркелова. Странно. Не такая уж частая фамилия, чтобы ее обладатели одолевали звонками нашу семью. Пока я переваривала эту мысль, телефон замолчал. Чтобы проверить неприятную догадку, я присела на краешек дивана и посмотрела определившийся номер. И меня как током ударило. Это был тот же номер, с которого Саша доложил мне о времени суток. И мой папа знал этот номер.
                       С телефоном в руке я  подошла к двери ванной.
                     - Тебе звонила Маркелова, - озадаченно известила я папу.
                     - Маркелова? – гулко прокричал он оттуда с недоумением. –  Опять? Мне же сказали, что она в психушке!
                     Час от часу не легче! Пожалуй, им всем там самое место. Вот и самое разумное, извините за каламбур, объяснение!
                      И все-таки следует прояснить это.
                      - А кто она такая?
                      - Марта, дай мне спокойно искупаться.
                      - А кто такой Саша Маркелов?
                      - Не знаю.
                      - Точно не знаешь? Это важно.
                      - Точно не знаю. Отойди от двери.
                      - Пап, ты можешь со мной поговорить?
                      - Могу. Минут через двадцать.
                      Я отошла от двери, и вновь раздался звонок. На этот раз звонил домашний телефон. Какие они неугомонные! Я сняла трубку. 
                     - Алло.
                     - Ты уже дома? – обрадовалась Наташка. И тут же обеспокоилась, - или ЕЩЕ дома?
                     - И то, и другое.
                     - Марта! Вернись, пожалуйста, в архив. У меня душа не на месте.
                       Вот бы твою душу да на место моей души, подумала я, а вслух сказала:
                     - Иду.   
  
                      Сидеть и ждать двадцать минут было выше моих сил. Тем более, папа дважды подтвердил, что не знает Сашу. Я чувствовала и без Наташки, что в архив надо вернуться. Только по другой причине. Чтобы отыскать этот чертов журнал.
                      Я вышла на улицу и поехала в школу.
                      Вечером школа выглядела непривычно – тихо, никакой суеты у крыльца, никаких голосов. Огромные темные окна. Даже не верится, что совсем недавно тут разыгралась сцена погони. Вспомнив о ней, я замедлила шаг. А вдруг он там, внизу, этот Саша? Ждет меня с топором. Зайду, а он – тюк… Еще не вечер! С этими оптимистическими мыслями я подошла к двери подвала. На ней висел бутафорский замок. Мы с Наташкой называли его «муляж». Выглядел он очень солидно, особенно издалека. Да и вблизи, если его не трогать, он смотрелся неплохо. Но открывался легким движением руки.
                      Я открыла подвал, спустилась на одну ступеньку и прислушалась. Стояла, как говорят в таких случаях, мертвая тишина. Я ощутила ее кожей и слегка отпрянула. Она была не просто мертвая, эта тишина, а даже какая-то агрессивная. Коридор как будто сузился и приобрел зловещие очертания. Да, вечером и без Наташки в подвале было, мягко говоря, неуютно. Я решила не включать свет, чтобы не привлечь внимание с улицы, а посветить себе брелоком с фонариком на конце. Осторожно обойдя трубу, я шаг за шагом придвигалась к архиву, и этот путь казался вечностью. Но ничто не вечно, и в конце концов я оказалась у двери архива. Дверь была Наташкиными стараниями прикрыта, насколько это было возможно, но все равно неплотно. Я потянула ее на себя, и слабый скрип в безмолвии подвала отозвался жутковатым эхом.    
                
                     И вновь я оказалась в этой маленькой комнатке, набитой пыльным старьем. Опять окинула ее взглядом. Процедура напомнила мне детскую игру «найди десять отличий». Отличия были. Стул и скамейка стоят в традиционном положении. Слегка развернута в сторону стопка сценариев. Небольшой хаос в области стенгазет – наверно, среди них Наташка искала плакат; чуть больше обычного выдвинута на верхней полке палатка. Исчез бокал. А вот и искомые журналы в углу. На фоне нарушенного порядка их вид отличается первозданной нетронутостью.
                     Я присела на свою маленькую скамейку и неприязненно посмотрела на журналы. Вот они, прямо передо мной. Лежат точно так же, как и утром. Я взяла самый верхний и раскрыла на середине. Рубрика «Наш огород». Что может быть с этим связано? Вспомнилось, как наш класс трудился на пришкольном участке, как мы сажали картошку, капусту и морковь, и как весело и дружно шла работа. Воспоминания, как и следовало ожидать, вызвали легкую ностальгию. Я перевернула страницу. Статья «Искусство рыбной ловли», подробный рассказ о крючках и наживке. Это вообще не навевает никаких ассоциаций. Я пролистала журнал и вкратце ознакомилась с особенностями ухода за морскими свинками, узнала, когда лучше пересаживать фиалки и бегло прочла  краткую историю гобеленного ткачества. И закрыла журнал. Дальше смотреть нет смысла. Я не знаю, что искать. И только попусту теряю время.  Надо запереть архив и возвращаться домой, отец, наверное, волнуется, куда я делась. Я тоже всегда за него волнуюсь, стоит ему даже ненадолго задержаться на работе. Это у нас семейное. 
                       Кстати, я где-то недавно слышала эту фразу. Стоп. Это же Машка сказала. Я вновь мысленно увидела ее перекошенное от злобы лицо, и услышала вопли «Не разговаривай с ней! Убийца! Это у них семейное!» Нет, она как-то не так сказала. А, вот: не семейное, а генетическое. В данном случае практически то же самое. Значит, подразумевается, что в нашей семье убийца я и кто-то еще. Это очень серьезное обвинение. Неужели такие слова можно вот так, походя, бросить в лицо человеку? А если не просто так, значит, у Машки есть основания считать, что я убийца и что кто-то из предков передал мне свою генетику. Кто? Бабушек и дедушек я не помню. Маму… Я потерла бровь, вспоминая…   
                        
                     Раннее-раннее утро. Из кухни, залитой ярким светом, доносится шипение сковородки, дурманящий запах блинчиков… И звонкий, как птичья песня, смех. А потом смех приближается, и вместе с ним приближается острое, родное тепло, меня обволакивает свежее дыхание и обнимают нежные, сильные руки. Это все, что я помню о маме. А Машка не может помнить о ней ничего.
                       Значит, она имела в виду отца.
                       Надо было все-таки поговорить с ним перед уходом. Выяснить, кто такая эта  Маркелова и зачем она ему звонила. Может, сейчас бы я знала, что искать в журналах. А может, и искать бы ничего не пришлось. Ну что мне стоило подождать эти двадцать минут!..
                       Машка имела в виду отца. Больше некого. Надо срочно с ним поговорить. Я достала телефон. Вот черт! В подвале нет связи. И это всегда вспоминается очень невовремя.
                       Ладно, сейчас я запру архив, выйду на улицу и сразу позвоню отцу. Какое-то неясное волнение охватило меня от этого решения. Я встала, положила журнал на место, подняла рюкзак, взялась за ручку двери…
                       Странно. 
                       А откуда Машка вообще узнала о журналах? 
                       Я остановилась посреди архива и попыталась расставить мысли в стройную шеренгу.
                       Чтобы иметь намерение посмотреть старые журналы, надо знать об их наличии в архиве. Допустим, то, что в архиве лежат палатки, все знают. О сценариях и стенгазетах, даже если не знать, можно догадаться. Это наше классное имущество. Для его хранения и был создан архив. Но журналы – другое дело. Они принадлежат лично Наташке и к школьному имуществу никакого отношения не имеют. Если не знаешь, что они тут, догадаться об этом невозможно. Так откуда Машка знала, что они тут есть? И что это именно те журналы, которые мне нужно посмотреть? 
                       Ведь до вчерашнего дня она здесь никогда не была.
                       И, тем не менее, она была уверена в том, что они здесь. И даже более того. Она была уверена еще и в том, что среди них есть один, особенный, который мне нужно было просмотреть внимательнее остальных.
                        Может, она изучила их вчера? 
                        Надо восстановить хронологию событий. Исходя из Наташкиного рассказа, они спустились вниз, посмотрели палатку, попили чай, поговорили. Что еще? Маша исследовала дверь и выход из нее. Узнала о ключе. Потом спросила, чем мы тут обычно занимаемся. Услышав о журналах, странно глянула и предложила Наташе посмотреть их завтра на пару со мной. И в тот момент уже была уверена, что я «может быть, что-то пойму». Если бы из Наташкиных слов следовало, что при упоминании о журналах Маша заинтересовалась ими, стала рассматривать, пролистывать, читать, а после этого сделала бы свои выводы о пользе их совместного изучения, тогда это было бы более-менее ясно. Однако выходило, что, узнав о том, что мы иногда смотрим старые журналы, Маша СРАЗУ, даже не притрагиваясь к ним, определила, что они очень важны для меня, И СРЕДИ НИХ ЕСТЬ ОДИН…
                    Прямо ясновидящая какая-то! Я начинала бояться Машку.
                    В том, что журналы ни вчера, ни сегодня никто не трогал, я и без Наташки была практически уверена. Я всегда очень точно подмечаю детали. Я помню, как все располагалось, когда в последний день перед каникулами мы навели здесь идеальный порядок. Любое, даже самое малое нарушение этого порядка, я бы отметила. Все, к чему за эти два дня прикасалась рука человека, хоть немного, но поменяло свое положение. Палатка чуть-чуть, но выдвинута вперед. Сценарии чуть-чуть, но развернуты в сторону. Стенгазеты вообще раскатились по одной. А журналы лежали абсолютно так же, как и летом. 
                     Кстати. Если поставить скамейку так, как она стояла вчера, то получается, что Машка вообще сидела к ним спиной, когда пила чай. Вот и бокал потом сюда поставила…
                     Да не трогала она их! Сто процентов.
                     Я пришла в замешательство и забыла, что собиралась закрыть архив и пойти домой. Вместо этого я взяла скамейку, поставила в другой угол, развернула и села на то место, где вчера, согласно моему логическому заключению, сидела Машка.
                      Архив предстал под другим углом зрения. Теперь злополучные журналы остались у меня за спиной, а передо мной оказались совсем другие предметы. В основном те, которые перенесли из учительской на время летнего ремонта. Ремонт начался еще в апреле, и до сих пор не закончен. Часть вещей отнесли сюда. Моему взору открылись коробки с мелом, свернутая в рулон карта мира, наши тетради и старые классные журналы… 
                       Это словосочетание заставило меня замереть. СТАРЫЕ ЖУРНАЛЫ! Мысли судорожно пронеслись в голове. Перед глазами всплыла картина того дня, когда Алла Григорьевна сообщила о ремонте учительской и попросила Наташку освободить в архиве немного места для этих самых журналов. Как под наши заинтересованные возгласы положила их на стол. Все сразу кинулись их смотреть, и Алла Григорьевна умилялась и говорила, что мы еще совсем дети. Потом журналы оказались здесь. И все это Маша Карабанова прекрасно помнила и знала. Она тоже их листала вместе со всеми. И вот сейчас я сижу на ее месте и смотрю на них в упор. Может быть, дело в них?   
                  
                       Руки слегка дрожали, когда я вынула пыльные и пахнущие подвальной затхлостью журналы и положила на колени. Ну что же, если моя догадка верна, скоро я, согласно Машкиному прогнозу, «что-то пойму». 
                       Решив не углубляться в далекое детство, я начала с седьмого класса. Перед тем, как открыть, немного подержала журнал в руках. Все-таки классный журнал, святая святых, недоступный простым смертным! Потом открыла. Нашла свою фамилию. Вот я, Марта Печатникова. Почему-то сразу открылась страница с литературой, и я увидела свои оценки. По литературе я всегда была первой ученицей… Эти теперь далекие и ненужные пятерки по литературе горьким, болезненным уколом отозвались где-то в области сердца.
                       А вот и наша героиня. Мария Карабанова. Мастерица загадывать загадки. Тройки, четверки. Пятерки – ни одной. Зато Мария успешно прошла курс литературы в десятом классе, а я – нет. Потому что Маша вызубрила наизусть дурацкие стихи Бронсона, а я отказалась. 
                       Я рассердилась на себя за то, что опять отвлекаюсь от главного на второстепенное. Ну к чему я опять вспомнила про эти стихи? И все-таки я не смогла сразу отпустить эту мысль, задержалась на ней. Сейчас, когда я могла спокойно подумать об этом, удивилась: почему нашей учительнице, Лидии Борисовне, так важны были эти стихи? Стихи, которых нет в программе? Важны настолько, что она оставила лучшую ученицу на второй год?..
                      Я отложила журнал и задумалась.
                      Пожалуй, если вспомнить, то за всю мою школьную жизнь со мной не произошло ничего примечательного. Ничего такого, что могло бы вызвать хоть какое-то внимание и интерес. Обычные монотонные будни. Конечно, было много всяких интересных событий, мероприятий, вечеринок, но все это касалось либо всего класса, либо части класса, либо всей школы, но никогда – меня лично.
                       Единственным мало-мальски значительным событием в моей школьной жизни, когда, что называется, обо мне заговорили, был конфликт с Лидией Борисовной и оставление меня на второй год в результате этого конфликта. Значит, за неимением ничего другого, придется искать там. Это было в конце весны, перед самым окончанием учебного года. 
                      Я выудила из кучи журналов прошлогодний. Раскрыла, пролистала, словно заново переживая моменты учебы. Сентябрь, октябрь… Вот зима, где напротив моей фамилии стоят бесконечные «н»; часть марта тоже заполнена теми же буквами – я еще недели две долечивалась дома, тогда ко мне изредка приходила Наташка. В общем, из десятого класса я практически выпала, из всего учебного года помню только начало и конец. Причем конец был весьма сложным и активным периодом. Глаза напрягать было нельзя, а выучить и сдать надо было огромный объем материала. Наташка объясняла химию, физику, папа выполнял задания по черчению, а сама я усиленно наверстывала алгебру, геометрию, историю…
                     И литературу.
                     Я постепенно приближалась к этой странице. Хотя вряд ли я открою здесь для себя что-нибудь новое. Раздраженно подумала, что вообще можно обнаружить в классных журналах? Здесь же минимум информации. Только планы уроков и оценки.
                     Вот она, эта чертова страница. Литература, план урока такой-то, количество часов такое-то. Класс 10 «в». Учитель – Маркелова Лидия Борисовна. 
                     Меня как будто оглушили.
                     Я перечитала еще раз. Маркелова Лидия Борисовна.
                     Ну да. Как же я могла забыть, что она Маркелова? Я же это знала. Просто, наверно, потому, что учителей не принято называть по фамилии. Исходя из вновь открывшихся обстоятельств, Саша, скорее всего, сын Лидии Борисовны. Ну и что?   
         
                     Пребывая в еще большей растерянности, я опять начала размышлять. И попыталась вспомнить все с самого начала. 
                     Когда я вышла, наконец, после долгой болезни и начала в сжатые сроки наверстывать пропущенный материал по всем предметам, неожиданно выяснилось, что по литературе, помимо изучения положенных произведений, нужно сдать еще какие-то стихи. Все, насколько мне помнится, сдали их еще зимой. Я пришла к Лидии Борисовне и попросила, ссылаясь на неуспеваемость по основной программе, не учить стихи. Я надеялась на понимание – она всегда ко мне хорошо относилась, да и снисходительное отношение других учителей к моей ситуации вселяло надежду – но встретила неожиданную твердость. Более того, мне показалось, что она сразу была настроена как-то враждебно. Она как-то странно переменилась ко мне с момента выхода из больницы. «Нет, ты их выучишь. Именно ты и выучишь, - это было сказано таким жестким и требовательным тоном, что я взорвалась. Крикнула, что ни за что не буду учить какие-то глупые стихи. Пусть их учат безмозглые идиоты, для которых они предназначены. Что я их в глаза не видела и видеть не хочу. И, кажется, еще назвала ее фанатичкой этих стихов, из-за которых нормальным людям невозможно сдать экзамены. Она сразу замолчала. И посмотрела на меня так, что у меня в горле встал ком. Я ничего больше не сказала. Развернулась и ушла. Потом окунулась с головой в другие предметы, стала все потихоньку сдавать, про стихи вообще забыла, а потом выяснилось, что они шли как какое-то обязательное внеклассное чтение, без которого не допускали к экзамену. Алла Григорьевна несколько раз убеждала меня выучить их, и упрашивала, и ругалась – но я пошла на принцип. Непонятно, во имя чего. Есть у меня такая черта – если я считаю, что права, всегда поступаю по-своему. Иногда она меня спасает. А в этот раз сыграла со мной злую шутку.
                      Вот, в общем, вся суть конфликта. И за что Саше так страшно мстить мне? Я сама себя наказала. С какой стороны ни взгляни – пострадавшая сторона здесь я. Это я должна мстить его мамаше за то, что из-за ее бредней потеряла целый год! Ей-то что? Вышла, наверно, на работу, как ни в чем не бывало, других детей теперь мучает своими глупыми требованиями! Как хорошо, что в моем новом классе литературу ведет другой учитель, новенький какой-то. Хоть один плюс.
                     Кстати, ни вчера, ни сегодня я Лидии Борисовны в школе не видела. Хотя первого сентября по традиции должен был собраться весь учительский коллектив. Может, заболела?
                     И тут же откуда-то из памяти прямо в глубину моих мыслей, как камнем в болото, глухо ухнула папина фраза:
                     - Маркелова? Она же в психушке!
                     Боже мой! Боже!
                     Я поняла, что должна немедленно позвонить Наташке.
                     Прочная, отчетливая мысль.
                     И  легкая,  ускользающая, неуловимая мысль пробежала вслед за нею: и это все? Это все, что я должна была понять?
                     Я собиралась уже закрыть журнал, когда из него высунулся краешек белого тетрадного листа. Я потянула за него, и в моей руке оказался  клочок бумаги. Незнакомым юношеским почерком на нем было написано: «Леонард Бронсон. Память матери.» А дальше шло название какого-то сайта в Интернете.
                     Я осторожно сложила листок и засунула в карман рюкзака.
                     Вот теперь, наверное, все. Теперь можно идти.
                     Когда я вылезла из подвала на улицу, было уже совсем темно. Придав бутафорскому замку натуральный вид, я медленно прошла через двор к калитке. Едва выйдя за ворота, набрала Наташкин номер. 
                  - Марта, - обрадованно воскликнула она, - наконец-то! Я тебе звоню-звоню, а ты недоступна! Ты была в архиве?
                 - Была. Поэтому и была недоступна.
                 - Что-то ты долго там была! Что ты там делала?
                 - Смотрела старые журналы.
                 Наташка расхохоталась. 
                 - Я думала, ты уже выкинула этот бред из головы!
                 - Как видишь, нет.
                  Наташка опять заразительно рассмеялась. У нее на редкость приятный смех. Жаль, что она нечасто им пользуется. И еще жаль, что это опять не тот случай, когда я могу ее поддержать.
                 - Ну и что, нашла что-нибудь? – в ее интонации чувствовалось игривое любопытство. У Наташки явно было хорошее настроение. Наверно, прикидывает, как живописно будет смотреться в классе плакат о вреде курения.
                 - Да.
                 Это «да» упало, как чугунная плита. 
                 От этого падения Наташка перестала смеяться.
                 - Что? – коротко спросила она после  паузы. 
                                                  
                 Было тяжело начать разговор. Я понимала, что придется настроить Наташку на невеселую волну.
                 - Расскажи мне про Сашу Маркелова, - не зная, с чего начать, спросила я с места в карьер.
                - Про Маркелова? А что рассказать? Я почти ничего не знаю.
                - Расскажи то, что знаешь.
                - А что ты все-таки нашла?
                - Пока не знаю. Нужно кое-что выяснить. Расскажи все с самого начала.
               - С начала? – она задумалась. - Все-таки, Марта, ты странная. Ну, ладно. Первый раз я увидела его на похоронах. Ну, когда у Лидии Борисовны погиб сын. Потом…
              - Нет, подожди. Расскажи об этом подробно.
              - Подробно? Ты что, сама не знаешь?   
          
Это напомнило мне анекдот.
«- Господин Бьянчини, вы меня узнаете?
- К сожалению, нет.
- Э, видно, вы неважный физиономист!
- Может быть, но я не Бьянчини.»
- Когда  это случилось?
-  По-моему, в январе.
- А ты сама-то помнишь, где я была в январе?
Она помолчала.
- Ну да, ты же болела. Но я думала, ты все равно знаешь.
- Откуда? 
- Ну, мало ли откуда? Все знают. Об этом же вся школа говорила!
- Когда? В январе?! – вспылила я. Наташка виновато притихла. Потом извиняющимся тоном согласилась:
- Ну, больше всего, конечно, сначала. Потом все как-то поутихло. Потом каникулы начались…
- А я вернулась в середине марта.
- Значит, ты ничего не знаешь, - задумчиво констатировала Наташка. – Ну, к марту, конечно, все уже улеглось. Ты заниматься начала, как проклятая. Мы с тобой тогда и разговаривали только о физике, да о химии. А тогда, в январе, когда погиб Костя, мы – ну, я, Машка, еще несколько человек, - приходили  помогать с похоронами. Кое-что закупить, приготовить. Лидии Борисовне же некому было помочь.
Я почувствовала, как у меня защемило сердце.
- У нее только сын еще остался, Саша. Он потом нас проводил немного. Ему было очень тяжело, а Машка нашла какие-то особенные слова утешения. Потом они стали встречаться.
Я ничего этого не знала. Конечно, в свете этих тяжелых обстоятельств,  следовало бы вести себя с Лидией Борисовной более деликатно. И все-таки, неужели моя вина столь сильна?
- Лидия Борисовна, конечно, после этого сильно изменилась. Даже заговариваться стала иногда. Или сядет за стол, отвернется к окну и молчит. И так весь урок. В общем, сломалась как-то. 
Теперь я начала это вспоминать. Тогда, весной, заметить эти перемены у меня просто не было времени.
- А потом Саша нашел для нее эти стихи. Ну, этого Бронсона. Уже в конце февраля. Ну да, она заставила их выучить к 23 февраля. Она их много раз перечитывала, вроде бы успокаивалась. Машка говорила, что она даже их на ночь под подушку клала.
- А что в этих стихах, ты не помнишь? – пытаясь унять дрожь, спросила я.
- Наизусть сейчас уже не помню. Что-то про солдата.
- Про солдата?
- Да, про солдата, который не вернулся из боя.
   Вот и все. Круг замкнулся. Я почувствовала странное облегчение. 
- Наташа, - задала я последний вопрос, ответ на который уже знала, - а как погиб Костя?
- Так он и погиб как раз в бою. В армии.
                      Когда я вошла, папа не спросил из зала, я ли это. Вместо этого он вышел в прихожую, помог мне снять куртку и повесил ее на вешалку.
                     Это необычное поведение заставило меня пристально посмотреть на него. Он выдержал мой взгляд, но и после этого не ушел, а остался стоять напротив, облокотившись на дверную притолоку. Что-то в нем неуловимо изменилось. То, как он вошел. То, как он стоял. Как он спросил:
- Где ты была так поздно?
                     В обычно уверенном, спокойном голосе проступила какая-то тихая нежность. Как будто мягкой поступью из тела вышел краешек души.
- Закрывала архив по Наташиной просьбе. Пап, я очень устала.
                    Это было даже больше, чем правда.
                    В эти мгновения усталость была мною. 
                    Я медленно обошла его и прошла в зал. Он пришел за мной.
- Откуда ты знаешь Сашу Маркелова?
- Вчера случайно познакомились, – лаконично ответила я, опустив детали знакомства.
  У меня было чувство, что с тех пор прошло несколько лет.
- Он звонил мне сегодня.
                   Я боялась этого разговора. Не хотела его. Но нужно было, наконец, расставить все точки над «и». Я помолчала, потом все-таки спросила:
- Что он сказал? Чего хотел?
                  Хотя все уже знала. 
- Хотел узнать, виноват ли я в гибели его брата.
- А ты виноват?
Я посмотрела отцу прямо в глаза. Еще никогда в жизни я не задавала ему столь серьезного вопроса.
- Марта. Ты должна понять. Этот парень, Костя, не был болен. Перед призывом в армию его мать приходила ко мне. Говорила о том, что он очень легкоранимый, чувствительный, тонкий человек. Словом, не от мира сего. Что в армии он погибнет. Сказала, что сердцем это чувствует. Предлагала деньги. Марта! Да, это была тонкая, поэтическая личность, очень одухотворенная. Но это не диагноз! Понимаешь?! Я обследовал его, и заявил: призывник здоров. Он должен служить. И будет служить!
                   Прямо Глеб Жеглов. Я почувствовала легкую тошноту.
- Ну, а потом его послали куда-то в горячую точку, где он погиб в первом же бою. Его мать звонила мне и обвиняла в смерти парня, говорила, что он был нездоров, а я не выявил болезни. Потом мне сказали, что у нее после этого несчастья что-то случилось с головой. А сегодня позвонил ее сын. Этот Саша. Я ему все объяснил. Что его брат был личностью с тонкой психологической структурой, но больным он не был. Я не мог поступить иначе.
 - Он тебе поверил? - с надеждой спросила я. Отец пожал плечами.
- Мне кажется, поверил.
                  Воцарилась тишина. Мне показалось, что она имеет цвет -  блестящий черный цвет. Антрацитовый.
- Марта, – сказал отец, взвешивая каждое слово, - Это просто трагическое стечение обстоятельств. Я помню этого парня. С диагнозом я не ошибся. И с точки зрения своего гражданского долга поступил правильно. Мне не в чем себя винить. 
                 И голос снова был уверенный. Но не совсем.
                 И это мешало мне поверить ему до конца.
                 Он повернулся и ушел в кухню. Я пошла за ним. Встала в дверях. Посмотрела ему в спину. Наверно, взгляд жег ему спину. Он  обернулся.
                 - Папа! – я почувствовала, что изнутри меня распирает невыносимая черная боль, и что она вот-вот разнесет меня в клочья. Если он не ответит, я умру. – Ты правда ни в чем не виноват?
                Он подошел совсем близко, посмотрел мне в глаза, и его взгляд словно прошел сквозь меня, разворошив по пути все органы. Навылет – как пуля.
                - Если кто-то и должен мне верить, то это ты. – Он повернулся и опять собирался уйти, но я догнала его и обняла. И молча прижалась к нему.
Господи, спаси нас!
                                                   
                  Я вышла на балкон и посмотрела в темное осеннее небо. Вот и закончился этот длинный-длинный день, который, казалось, вместил в себя несколько долгих лет. Все когда-нибудь кончается. Все. Я открыла створку окна и вдохнула глоток свежего прохладного воздуха. Потом достала телефон. Все-таки нужно это сделать. 
  Он ответил почти сразу. Вечером голос был на полтона ниже.
- Здравствуй, Марта.
- Здравствуй, Саша.
  Я не знала, с чего начать. Потом, после короткой заминки, все же начала:
- Я… ничего не знала о том, что случилось в вашей семье. О вашем горе.
  Тишина.
- Только сегодня узнала.
  Тишина. Глубокий вздох.
 - Я болела всю зиму и часть весны, потому и не знала. Мне сегодня рассказала Наташа.
 Он все еще не сказал ни слова.
- Если бы я знала про… про… Костю, я бы, конечно, выучила стихи.
( Ну пророни хоть что-нибудь!)
- Я сегодня разговаривал с твоим отцом.
Лед тронулся. Наконец-то он что-то вымолвил!
- Папа не виноват, - я приготовилась к долгой речи в защиту отца, но Саша неожиданно сказал:
- Я знаю. 
Я не сразу сориентировалась. На языке еще висели слова о принципиальности и неподкупности.
- Мне стало легче, - добавил он. – Мама ведь считала, что это твой отец виноват в том, что Костя… Она говорила, что Костя чем-то страдал, а твой отец сказал, как отрезал: «Будет служить, и все!»
Да, это вполне в духе отца.
- Костя был очень мягкий, впечатлительный. Он был совсем неприспособлен для военного дела. Играл на альте, стихи писал… - голос Саши дрогнул.
Я взмолилась:
- Саша, не надо!
- …а сегодня я не выдержал и позвонил твоему отцу. Мы долго разговаривали. Он мне все объяснил.
Опять тишина. Только дыхание.
- Я ему поверил.
И опять – долгие секунды молчания.
- Если бы я знала… я бы выучила эти стихи, - повторила я, как попугай.
Он горько усмехнулся.
- Ну да, если бы ты знала… После смерти Кости мама просто потеряла смысл жизни. Она его очень любила. И так нелепо, как ей казалось, потеряла… Она все время возвращалась к тому моменту, когда твой отец, как она говорила, «приговорил его к смерти».
Я поежилась. «Как ты меня вчера утром».
- Я тоже стал так считать. Возненавидел твоего отца. Потом нашел в Интернете стихи. Воспоминание матери о погибшем в бою сыне. Она прочитала их, плакала. Потом решила, что их должны знать все. И в первую очередь, конечно, ее ученики.
У меня заломило виски.     
    
-  Особенно она хотела, чтобы их выучила ты. Как бы искупила вину отца. Чтобы ты выучила их, прожила эти чувства и тем самым разделила с ней эту боль. Она считала, что вам обеим от этого будет легче… А ты заявила ей, что это стихи для идиотов, и пусть их читают те, кому нечем заняться, и что-то еще в этом же духе.
Я прижалась лбом к холодному стеклу. Душа завязалась в узел, и не могла из него выпутаться.
-  Это было для нее, как плевок. Как насмешка над ее горем. Понимаешь?
- Понимаю, - сказала я шепотом. Как будто голос истерся и обносился, как одежда. 
- Твой поступок оказался для нее серьезным испытанием. 
Он вздохнул – как-то неровно, прерывисто.
- И она его не прошла. 
 Я все не решалась спросить.
- А сейчас она… где?
- Сейчас… - он замялся, - в…клинике.
Я уставилась в окно. На небе собирались тучи, черные и тяжелые. Я подумала, что моя душа сейчас -  такая же туча.
- А вчера, когда ты ударила Машу, я вдруг так остро захотел, чтобы тебя больше никогда не было! Я не знал, что… - он опять замялся, подбирая слова, но так и не подобрал, - что ты ничего не знала. 
И, словно осознавая эту истину, медленно повторил:
 - Ничего не знала.
Я поняла, что от всего услышанного тоже сильно заболела. Заболела странной виной.
- Прости меня…за маму. 
 Он долго не отвечал. Я ждала. 
- Бог простит, - наконец ответил он.
«А я – младшая сестра бога», - подумала я.
Мы помолчали. Почему-то у меня было ощущение, что на том конце телефонной трубки очень близкий человек.
- Спокойной ночи, - вдруг сказал он.
- Спокойной ночи, - выпалила я в ответ и подождала, что он еще скажет. Мне почему-то казалось, что он должен обязательно что-то сказать.
               Но он ничего не сказал. Раздались гудки.
               Я прошла в свою комнату, включила компьютер. Достала листок с Сашиным изломанным почерком. Вышла в Интернет.
               Стихи Бронсона нашлись почти сразу. Я начала читать. Впитывала в себя эти строчки, словно вбирала их в свое нутро. А слезы текли по щекам, проторив две горячие дорожки.
                    Леонард Бронсон. Память матери.
                     
                     Ты ушел от меня навсегда.
                     У открытых дверей обернулся:
                     «Жди, я скоро!» Как я ждала!
                     Днем и ночью! Ты не вернулся.
                    Когда ты помахал рукой,
                    Уходя на последнюю битву,
                    Ты не думал, что над тобой
                    Завтра я зашепчу молитву.
     
                    Ты прозрачнее, чем вода.
                    Ты стал облаком жаркого зноя.
                    Ты ушел от меня навсегда,
                    Не вернувшись тогда из боя.
                    И остался лишь светлый взгляд,
                    Что ты бросил тем утром летним.
                   «Жди, я скоро вернусь назад!»
                    Ты не знал, что он будет последним.
                    Эти стихи я выучила наизусть.                 
                                                                                      Май-июнь 2009г.
                  
Примечание. Стихи "Память матери" написаны автором рассказа. Никакого поэта Леонарда Бронсона не существует.
Свернуть