19 сентября 2019  05:18 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Проза № 50

 
 
Елена Лаврова

Я - ровесница Победы, чем горжусь. Мой отец, инженер Лавров Леонид Константинович семь лет провёл на войне: финны, немцы, японцы. Мама, Лаврова Нина Андреевна - биолог. Я должна была родиться в Петербурге или Москве, но история распорядилась так, что пришлось родиться в Красноярске. Впрочем, я об этом не жалею. В 1946-м году родители перевезли меня в Иркутск, который я считаю по-настоящему родным городом. Я закончила Иркутский институт иностранных языков, училась в аспирантуре, потом в докторантуре и всю свою сознательную жизнь учила студентов сначала стилистике английского языка, потом истории мировой культуры и литературы. Моему перу принадлежит более сотни научных статей по творчеству У. Шекспира, и Марины Цветаевой, а также монографии, роман "Рождённая мимо времени", очерки, рассказы, пьесы, стихи и переводы. В 1988 году меня пригласили работать в Горловский институт иностранных языков. Через два года развалился СССР и я из гражданки великой страны насильственно превратились в гражданку Украины. В 2014 году на Донбассе разразилась гражданская война. Я пережила острую фазу этой войны в Горловке. Я и сейчас живу в Горловке. Возле моего дома упали три снаряда и в моей квартире вынесло стёкла. На балконе я нашла два увесистых осколка Града. Сейчас у нас "перемирие" и я слышу его прямо сейчас - грохот разрывающихся снарядов. В общем, я считаю, что моя биография удалась. Если мне повезёт пожить ещё, то я напишу книгу об этой войне. 

 
Рассказы.
 

СЕПАР

Он пришёл в сознание, открыл глаза и застонал, ощутив сильную боль в ноге. Надо было посмотреть, что с ней случилось. Он оперся руками о землю, покрытую жухлой травой, приподнял верхнюю часть тела, повернулся на бок и с трудом сел, чуть было, снова не потеряв сознание от острой боли. Он посмотрел на ноги. Правая нога была в крови от паха до ступни. Штанина превратились в лохмотья. Он сделал попытку согнуть ногу в колене, но она не слушалась. Из обрывков ткани и кровавого месива выглядывала белая кость. Голень, подумал он. Плохо! Затем он посмотрел по сторонам. Метрах в пяти от себя слева он увидел свой автомат. Справа дымилась воронка. Возле воронки лежали ребята. 
- Колька! Ваня! – позвал он. Ему никто не ответил. Ребята лежали неподвижно. Он лёг на спину, чтобы набраться сил.  Мозг его спокойно просчитывал, что надо сделать. Перетянуть ногу жгутом, чтобы остановить кровь. Найти свой автомат. Доползти до ребят, чтобы удостовериться, что они не ранены, а мертвы. Если ребята ранены, действовать по ситуации. Если они мертвы, то доползти до рощицы, к которой они втроём пытались добежать, но не добежали, когда их обстреляли из миномётов. Дальше действовать по ситуации. Он снова сделал попытку сесть, но неудачно повернулся набок и снова потерял сознание. 
Когда он очнулся, то стал выполнять намеченный план. Он засунул руку за пазуху и вынул из внутреннего кармана бинт. И в этот момент он услышал шорох травы под чьими-то ногами. Он повернул голову и увидел их. Атошников было трое. Держа автоматы наперевес, они стояли и смотрели на него. Он смотрел на них. Один был долговязый с жёлтым лошадиным лицом. Он был старше двух других. У двоих, помоложе, были обыкновенные румяные лица без особых примет.
- Ну, шо, - глумливо улыбаясь, сказал самый долговязый. – Попалси, сепар! 
Двое других загоготали.
Они подошли вплотную. Один из них наклонился и обшарил карманы сепара. Не найдя ни оружия, ни телефона, он выпрямился, повернулся к своим друзьям и сказал:
- Разведчики, бля! Вон его автомат. Петро, обезвредь. 
Петро принёс автомат сепара, вынул из него магазин и, взяв за дуло,  забросил автомат подальше. 
Долговязый атошник вынул из руки пленника бинт. Ловко раскрутил его, соорудил из него жгут и перетянул раненую ногу юноши выше колена. 
- Кровушку я тебе остановлю. Ты нам живой нужен, - усмехаясь, сказал атошник. - Давайте-ка его в рощу.
Двое повесили автоматы на шеи, подхватили пленника под мышки и поволокли к роще. К той самой роще, куда он не успел добежать с ребятами.  Раненая нога, колотясь о землю, причиняла нестерпимую боль. Пленник застонал. В роще они посадили его у дерева и прислонили к стволу спиной. Теперь они могли хорошо рассмотреть его, а он рассматривал их. Пленник был хорошего роста, стройный, со спортивной фигурой. У него было приятное открытое лицо, серые глаза и светло-русые волосы. Он был в камуфляже без знаков отличия. 
Пленник, в свою очередь, видел перед собой трёх здоровенных парней, тоже в камуфляже. На шевронах выделялась жёлто-голубые полоски. 
Долговязый атошник присел перед пленником на корточки, чтобы их взгляды были на одном уровне.
- Слышь, сепар! Мы могли бы прикончить тебя здесь же. Но мы тебя не прикончим. При одном условии. Жить хочешь?
Пленник опустил веки и слегка наклонил голову.
- Конечно, хочешь! Кто же жить-то не хочет! – разглагольствовал атошник. – Даже последняя мышь жить хочет. В общем, так, ты делаешь, что мы велим, а мы тебе оставляем жизнь. Идёт?
Пленник молчал. 
- Слышь, ты! Немой, чи шо? Отвечай, когда тебя спрашивают. 
Пленник молчал, опустив веки. Ему было тошно смотреть на эти наглые ухмыляющиеся физиономии. Владельцы этих физиономий явно торжествовали. Их распирало от такой удачи – поймать сепара. Они предвкушали развлечение, о котором потом можно будет долго помнить, и рассказывать всем желающим. 
Атошник в бандане защитного цвета подошёл к пленнику, грубо взял его рукой за щёки, запрокинул ему лицо и заглянул в открывшийся рот.
- Язык на месте, - сообщил он двум другим. – Может, падла, говорить. Просто – не хочет. 
- Заговорит! - убеждённо сказал долговязый атошник. – Ещё как заговорит! Жить захочет, заговорит! Мыкола, проверь его на звук! Мыкола,  атошник в бандане, прицелился и пнул пленника по раненой ноге. Пленник взвыл.
- Ага! – сказал долговязый атошник. - Звук есть! 
- Ну, раз звук есть, - усмехнулся долговязый, - будем записывать. – Петро, вынимай бандуру.
Третий атошник, самый молодой, в кепи, вынул телефон и настроил на видеозапись. 
- Слухай, сюда! – сказал долговязый, обращаясь к пленнику. – Щас я бандуру включу, и буду тебя снимать. А ты, говно собачье, расскажешь, кто ты, откуда и зачем. Но, самое главное, скажешь, что ты из российской армии, понял, бля? Даже, если ты просто местный сепар, скажешь, что тебя Путин послал, понял? И скажешь, что вас, таких, много. И ещё скажешь, что ты раскаиваешься и больше не будешь. И Путина прокляни и скажи, что он х**ло!. Понял? Всё понял? А в конце скажешь: Слава Украине, героям слава! Не забудь! А теперь повтори, что ты должен сказать на камеру. Давай, репетируй!
Атошник стоял и ждал. Пленник сглотнул и шёпотом сказал:
- Пить.
- Получишь пить, когда отрепетируешь. Повтори, что ты должен сказать. 
Пленник поднял глаза и смотрел в небо. 
Он не мог повторить то, что сказал ему атошник. Не мог! Ни без камеры, ни перед камерой. 
Если бы он это сказал, он перестал бы быть Александром Орловым, ополченцем 23-х лет. Он стал бы ничтожеством, которого презирали бы враги и проклинали бы свои. Он знал, на что шёл и знал, что, если его поймают, он будет убит. Поскольку он ничего не мог сделать в том положении, в каком оказался, он знал, что будет молчать. Это будет его последний бой. И он его выиграет. Даже, если умрёт.
- Эй, сепар! – вернул пленника к действительности спокойно-уверенный баритон долговязого, - Не молчи! Это бессмысленно. Скажешь, как велю, тебя вылечат, обменяем тебя на наших пленных. Поедешь домой. Ты ведь хочешь домой?
Хотел ли он домой? Он очень хотел домой. Его дом был в Донецке. Квартира на пятом этаже. Дома ждёт мама. Он звонит. Он входит. На костылях. Он видит лицо мамы, осветившееся улыбкой и её внезапно хлынувшие слёзы радости. Мама обнимет его. Костыли падают. Мама поддерживает его и сажает на стул. Снимает с него куртку, встав перед ним на колени, развязывает шнурки на берцах. 
- Ты жив! – говорит она. – Ты жив! Какое счастье! Это ничего, что ты ранен. Я поставлю тебя на ноги. Всё будет хорошо! Ты вернёшься в институт, допишешь дипломную работу и через год получишь диплом. Ты будешь работать, женишься, а я выйду на пенсию, и стану нянчить внуков. Саша, ты вернулся! Какое счастье!
- Институт подождёт, - скажет он. – Я подлечусь, мама, и вернусь в армию. Война не кончена. Вот, закончится война, тогда всё будет, как ты говоришь, а пока …
- Мыкола, - рокотал баритон долговязого, - а сепар меня не слушает. Мыкола, в лицо не бей! Картинку испортишь. Повтори-ка, по лапе!
Пленник снова получил пинок в раненую ногу и отключился.
Когда он очнулся, долговязый стоял над ним, расставив ноги, и мочился на его раненую ногу. 
- Для дезинфекции, - делано-добродушно пояснил он, застёгивая ширинку. – А то гангрена начнётся. Ну, давай репетировать. Помнишь, что ты должен сказать? Я тебе напомню. Тезисы! Путин – х**ло! Ты – русский солдат! Россия – агрессор! Ты раскаиваешься, что пришёл на Донбасс воевать! Слава Украине, героям слава! И своё имя-фамилию не забудь в начале, гнида. Давай!
Пленник молчал. 
Долговязый присел перед ним на корточки.
- Слышь, ты, сепар! Ты же видишь, всё кончено. Отпрыгался ты. Ну, не хочешь на камеру, не надо. Нас же здесь никто не слышит. Тебя никто не слышит. Скажи, что я требую. И будешь свободен. Мы тебя тут оставим и уйдём. Тебя сепары найдут. Может быть. А не найдут, ты сам к ним доползёшь. К утру доползёшь. Ей-богу, отпустим. Ты только скажи, что я велю. И всё! Скажешь? Имей в виду, что, если не скажешь, мы тебя тут прикончим, сепар. Только лёгкой смерти не жди. Мы с тобой знаешь, что сделаем? Про Кадаффи слыхал? Вот, мы с тобой всё, то же самое сделаем. Будешь говорить?
Пленник молчал и смотрел в небо. Лёгкие тучки появились на горизонте. Наверное, будет дождь, подумал он. Интересно, что сейчас делает мама? Наверное, на работе. Читает лекцию студентам. Интересно, о чём? Или о ком? Когда я уходил к ребятам, она в этот день читала о Достоевском.
- Эй, сепар? Смотри на меня! На меня смотри, подонок! Куда ты там пялишься? Что ты там увидел? Будешь говорить? Давай! Время уходит, а время дорого. Ну?
Пленник перевёл взгляд на  лицо долговязого атошника. Парень, как парень, подумал он. До войны я с такими парнями, вроде этого,  пиво пил в киевском баре и разговаривал. 
- Мыкола! Петро! Обработайте его, как следует, но не по лицу. Может, ещё надумает говорить.
Они били пленника ногами сильно, сосредоточенно, пыхтя и сопя от усилий. Пленник стонал и вскрикивал.
- Хорош! – приказал долговязый. Атошники перестали пинать пленника и закурили.
- Курить хочешь? – спросил долговязый атошник, наклоняясь к поверженному противнику. – Ну, как знаешь! 
Он тоже закурил и рассматривал человека, лежащего у его ног, как будто видел его впервые. Человек лежал на спине и не шевелился. Глаза его были закрыты.
- Мыкола, а вы не перестарались? Он живой?
- Щас потыкаем палочкой в падаль, - отозвался Мыкола и носком ботинка несколько раз толкнул неподвижное тело. Пленник застонал. – Та, живой, падло! Ишь, сигналы подаёт. 
- Петро, у тебя водка есть? – спросил долговязый.
- Ну, есть! – отозвался Петро.
- Дай ему хлебнуть. Чуть-чуть! Чтоб, очухался.
- Водку на сепара переводить! – заворчал Петро, но долговязый так на него глянул, что он не стал развивать мысль и, замолчав, достал плоскую флягу из нагрудного кармана.  Пленнику насильно разжали зубы и влили в рот глоток водки. Он закашлялся и открыл глаза. 
Его снова подхватили под мышки и, посадив, прислонили спиной к стволу дерева. Взгляд пленника, мутный и полусознательный, постепенно прояснялся.
- Видишь, сепар, мы добрые. Мы тебя не убиваем. Мы даём тебе шанс, - принялся уговаривать его долговязый. – Там нам не веришь, а мы слово сдержим. Сдержим? – обратился он к подчинённым. Те ухмыльнулись и согласно покивали головами. – Такой пустяк надо сделать, а ты не хочешь. Ты что, жизнь не любишь, сепар? Жить так сладко! У тебя, небось, и девушка есть. А, может, и не одна? Ты ведь хочешь увидеть свою девушку, сепар?
Пленник смотрел вдаль. Перед его взором расстилалась степь, а вдали виднелись голубоватые холмы. Да, он хотел бы увидеть свою девушку. Она осталась там, на позициях. Она его ждёт. Они вместе ушли в ополчение с последнего курса, когда началась война. Александр не хотел, чтобы она, его Ольга, тоже шла на войну, но она настояла. Чем я хуже тебя, спросила она? Разве я не удержу автомат? Разве я меньше твоего люблю родину? И, в конце концов, мы будем вместе. 
Последний аргумент был решающим. 
- Молчит, сука! Бить дальше, копыта откинет, удовольствие испортит. Нет, сепар, больше мы тебя бить не будем. Не доставим тебе больше такого удовольствия. Времени больше нет. Я тебя последний раз спрашиваю: будешь говорить? Ты подумай! Ты можешь купить себе жизнь! Жизнь! Понимаешь? А цена – сказать, что я требую. 
Что этот долговязый атошник и те, двое, знает о жизни и её цене?!
Пленник перевёл взгляд на лицо атошника и, разлепив ссохшиеся губы, сиплым голосом вымолвил: 
- Монтень!
- Шо? Какой, Монтень? Чего, Монтень?
Атошники переглянулись.
- Это, на каком языке? – спросил долговязый. – Может ты нерусский? 
Они отошли от пленника и зашептались.
Никогда в жизни не слышали эти трое о Монтене. Как и о многом другом. Однажды, ещё за два года до войны, Александр сидел в своей комнате за компьютером, когда к нему в дверь постучалась мать. Она вошла, держа в руке томик Монтеня «Опыты».
- Послушай, - сказала она, опускаясь на стул, - как Монтень замечательно сказал! 
И она прочла: «Не за всякую цену можно купить себе жизнь!».
- Правда, здорово сказал? – спросила она сына.
- Надо обдумать, - ответил он. 
А вот теперь, некогда обдумывать. Надо поступать. Атошники вернулись. 
- Ты русский или иностранный наёмник? – спросил долговязый. 
- Я русский,  – ответил пленник едва слышно. И добавил:
- Я с Донбасса.
- Ну, тем хуже для тебя! Если бы ты был наёмник, тебя можно было бы выгодно обменять. Надумал говорить, что требую? Покупаешь жизнь?
- Нет!
- Ну, и дурак! – с этими словами долговязый ударил пленника в лицо. – Ты сам выбрал, так что, получай! Сиди и смотри! Ребята, ройте ему могилу! 
Мыкола и Петро отцепили от поясов сапёрские лопатки, и, прикинув размеры, принялись копать землю рядом с пленником.
- Смотри, смотри, сепар! – приказал долговязый. – Это твоя могила! Твоя! Ты в неё ляжешь живым! И мы тебя закопаем, понял? Живым закопаем, понял? А пока они копают, прикинь, ещё не поздно. Может, заговоришь!
Пленник смотрел, как ему копают могилу. Он был спокоен. Долговязый стоял и ждал. 
Они думают, что он расплачется, запросит пощады, будет их умолять, скажет то, что они требуют. Никогда! Неужели они этого не понимают? Жаль маму! И Олю жаль! Жаль, что он не успел познакомить маму с Олей. Вдвоём им было бы легче переживать его смерть. Господи, взгляни на меня! Пошли чудо, господи! Накрой это место миномётным огнём! Прямо сейчас! 
Пленник не замечал, что его губы шевелятся, творя необычную молитву. Долговязый, внимательно наблюдавший за его лицом, сказал:
- Да ты, сепар, никак молишься? Ты шо, верующий?
Он наклонился, рванул ворот куртки пленника и обнажил его грудь. На груди лежал серебряный крест на серебряной цепочке, обвивавшей крепкую загорелую шею пленника. 
- Эй, пацаны, да он верующий! – крикнул долговязый. – Вот, сука! Веру нашу православную присвоил! Бог – за нас, понял, сепар! Если бы он был за вас, то ты бы не попался! 
А сколько ваших попалось, думал пленник. Сопли пускали! Богом клялись, что их заставили идти воевать против Донбасса.  Боже, за кого ты, на самом деле? Или ты наблюдатель над схваткой? Или всё идёт по Промыслу твоему, а Промысел твой нам неведом? Боже, укрепи меня! Дай мне силы вынести всё это, молча!
В пленнике боролись животная жажда жизни и человеческое достоинство. И он всё просил и просил бога, чтобы человеческое достоинство в нём победило.
Боже, молил он, дай мне силы! Укрепи меня! Укроти во мне эту жажду жизни! Я не животное, господи! Я – человек!
- Петро, - скомандовал долговязый, - сорви это! - И  он указал пальцем на крест пленника. 
Петро бросил лопату и подошёл. Наклонился и, порвав цепочку, выпрямился, держа крест на широкой ладони крестьянина.
- Серебро! – пробормотал он. – Продать можно. 
Он вернулся к лопате, сунув крест с цепочкой в нагрудный карман.
- Сепар, а сепар, открой глаза! – приказал долговязый. 
Тёмные ресницы пленника дрогнули, но глаз он не открыл.
- Живой!
У долговязого внезапно задёргалось от ярости лицо, но он сдержал себя.
- Ладно, так слушай, быдло донбасское! Сепар дохлый! Вата использованная! Мы всё равно вас добьём! Это наша земля! И мы её отвоюем! А вас всех перестреляем! Всех! До одного! И родственников ваших! И знакомых! И баб ваших, чтобы не плодились! Чтобы неповадно было! И будет здесь пустыня! А когда дух ваш выведем, мы эти земли настоящими украинцами заселим! Патриотами! Понял, сепар? По-нашему будет!
Пленник пошевелил губами, он что-то хотел сказать. Долговязый наклонился, чтобы услышать. И услышал:
- Не будет! 
Долговязый бил пленника ногами, пока не устал. Но бил аккуратно, сдерживая ярость, чтобы не убить раньше времени.
Когда яма была готова, он спросил:
- Не передумал, сепар?
Пленник ответил:
- Нет!
- Ты не думай, что так легко отделаешься, - злобно сказал долговязый. – Ты меня достал! Ребята, начинайте!
Они долго мучили и терзали его, как обещали. Сначала он кричал от боли и унижения. Потом стонал, а потом умолк, сколько они ни старались. Они проверили, жив ли он ещё. Он был жив и в сознании. 
- Хватит, ребята, - приказал долговязый. – Свяжите его и кладите!
Мыкола и Петро связали пленнику руки за спиной, подхватили его за руки и за ноги и бросили в яму. Пленник уже не чувствовал боли. Боль куда-то ушла. И вместе с ней ушёл животный страх и животная жажда жизни. Он лежал и смотрел в небо. Тучи уже были над ним. Должно быть, пойдёт дождь, подумал он. Первая лопата земли упала ему на ноги. 
- Сепар, - сказал высокий,  – ты можешь ещё передумать. Давай! Когда до головы дойдём, будет поздно. Давай! 
Ещё одна лопата земли упала пленнику на живот. Они засыпали его, живого. Но ему было уже всё равно. Он не мог купить себе жизнь за ту цену, что предлагали враги. Не мог!
- Ну? – спросил долговязый, когда тело было уже засыпано землёй до шеи. – Передумал?
Пленник закрыл глаза. Земля упала ему на лицо. 
- Сволочь! – крикнул долговязый. – Как же ты меня достал! 

Трое атошников, вычистив лопаты о траву, уходили от засыпанной могилы всё дальше и дальше. Вдали раскатывался над степью гул канонады. Петро, пока ещё могилу было видно, всё время оглядывался и наконец, спросил:
- Богдан, а Богдан, а сепар з ями не вилізе?
- Не вылезет, - хмуро отвечал долговязый.
- Богдан, а адже він живий.
Богдан посмотрел на часы:
- Десять хвилин пройшло. Він уже здох.
- Богдан, я сбегаю подивлюся, а раптом не здох. А раптом він виліз!
- Гаразд, збігай!
Петро побежал назад к яме. Добежав, он остановился и замер, глядя на то место, где должна была находиться голова пленника. Ровно и спокойно лежала земля, прибитая лопатами. Петро вынул из нагрудного кармана серебряный крест с цепочкой и бросил на могилу. Перекрестился, и побежал назад.
Догнав Богдана с Мыколой, он сказал:
- Чи не виліз! Зовсім здох!
И они продолжали свой путь, хохоча и размахивая руками. И хлынул осенний дождь, смывая их следы.

БЫДЛО

Когда снаряд ударил в броню и «Булат» внутри загудел как колокол, Павло не выдержал. Он зажал уши руками. Его охватила паника. Танк выдержал удар, но не выдержала психика механика-водителя. Ему показалось, что сейчас второй снаряд пробьёт броню и будет рикошетить и метаться внутри танка, превращая живые тела в кровавое месиво. Боекомплект сдетонирует и всё запылает, как огромная стальная печь, в которой люди – дрова. Крохотный остаток разума заставил его выключить двигатель, а дальше и остаток разума исчез. Павло открыл люк и, не помня себя, вывалился наружу и пополз прочь от танка, в сторону, в сторону, в сторону … куда, зачем, почему … неважно … лишь бы подальше от этого ада, в котором всё громыхает, лязгает, визжит, свистит, ахает, бухает, взрывается и горит.
Инстинкт подсказывал ему, что нельзя ни в коем случае вставать. Тот, кто встанет, погибнет. Надо ползти, ползти, ползти … тот, кто ползёт, останется жив. И он полз, извиваясь всем телом, как чудовищно огромный  червяк. Он полз через лужи чужой, липкой крови. Он полз между трупами без голов, между трупов без рук и ног. Он полз по оторванным головам, рукам и ногам. Он полз по чужим, вывалившимся на снег кишкам. И ни одной мысли не было в его голове, только животный страх, гнавший его вперёд и вперёд, неважно, куда, лишь бы дальше, дальше, дальше от танков и гаубиц, ракет и САУ, «Градов» и «Ураганов» – от гремящей и грохочущей войны.  За его спиной оставалось Дебальцево, перед ним расстилалась степь, покрытая снегом. 
Увидев перед глазами белое чистое пространство, на котором не было ни единого танка, сержант ВСУ, механик-водитель Павло Коваль вскочил и побежал. Это была ошибка. Пуля его догнала, ударила сзади и прошила  насквозь ляжку. Павло упал. 
Он упал лицом в густую высокую траву, пригнувшуюся к земле под тяжестью февральского снега, и некоторое время лежал, оглушенный болью. Как ни странно, именно боль вернула ему разум. 
Он снова пополз вперёд, в степь, постанывая и волоча раненую ногу. Метров через сто он остановился. Ему казалось, что он уполз далеко. Он поднял голову, оглянулся и увидел на горизонте свой танк. «Булат» горел. Чёрные клубы дыма оскверняли голубое небо. Павло перекрестился и мысленно поздравил себя с тем, что он жив, и что у него отличная чуйка. То, что пронеслось у него в воображении, когда он был ещё в танке, свершилось в действительности. Он знал, что, если первый снаряд, пущенный ополченцами, ударил в броню, то следующий уничтожит танк. Так и случилось. 
Он старался не думать о тех, кто остался в танке, и остался навсегда. Так было проще – не думать. Но воображение рисовало страшные картины живых горящих и обугливающихся тел. Павло не мог справиться с воображением. Он видел себя в этом танке. И ему стало жаль себя, такого молодого и сильного, такого полного жизни, что он уронил лицо в снег и зарыдал в голос. Когда приступ жалости к себе прошёл, он стал жадно слизывать снег  со стеблей травы, утоляя жажду. После приступа жалости явился приступ животной жажды жизни.  Павло засмеялся, колотя кулаками в мёрзлую землю. Боль в ноге вернула его к действительности. 
Он сел, вынул из внутреннего кармана куртки аптечку, перетянул ногу выше раны эластичным бинтом, насыпал в дырку, проделанную пулей кровоостанавливающий порошок, и замотал место ранения бинтом прямо поверх штанов.  Затем он проглотил таблетку кетанова, заедая её снегом. В аптечке лежали два презерватива. Павло вынул из другого кармана телефон и военный билет, натянул на них презервативы, чтобы они не промокли, положил в аптечку и пристроил её на прежнее место и снова посмотрел в сторону танка. 
Танк всё ещё горел, и всё так же клубы чёрного и тёмно-серого дыма вздымались вверх. В той стороне стоял всё тот же ужасающий грохот и вой, и пора было убираться отсюда. И Павло пополз вперёд. 
Сырой февральский снег лип к рукам и одежде, утяжеляя движение вперёд, и время от времени Павло отдыхал, роняя голову в снежную траву, пахнувшую прелью и судорожно слизывая с неё снег. За ним тянулся тёмный извилистый след, как будто по степи прокатился мотоцикл с огромными колёсами. Павло полз на юго-восток, хотя понимал, что ему было надо на северо-запад, но в той стороне гремел бой и туда он ползти не мог. Животная жажда жизни гнала его вперёд, прочь от грома орудий и смерти, и что там его ожидало впереди, он не думал и не воображал. Надо было, как можно дальше уползти от гибельного места, и это было всё, что он на данный момент понимал. Время от времени Павло ложился на спину и отдыхал, глядя в постепенно темнеющее небо. Солнце село и надвигалась ночь.
Ночь пала резко, безлунная. Слабо белел снег перед глазами, а сверху свалилась темнота и в выси слабо, как искорки снега, мерцали звёзды. Хорошо, подумал Павло, что нет сильного мороза, так, минус два, и это терпимо, но надо всё время двигаться, двигаться, двигаться, чтобы этот слабый мороз не стал неторопливым убийцей. Не спать, не спать, не спать … повторял Павло, ползя и ползя вперёд, неведомо, куда. Слева, далеко-далеко послышался едва различимый вой. Павло вздрогнул. Автомат остался в танке. Павло был совершенно безоружен. Он прекратил движение и прислушался. Да, это был вой, но было непонятно, выли ли то собаки или это охотились степные волки. И собакам и волкам, и воронам было, чем поживиться сегодня в степи. Петро вжался в землю. Вой доносился издалека, приближался и прокатился мимо бывшего механика-водителя в сторону, где умолкли орудия, и было много пищи. Павло перекрестился.
Он полз всю ночь, с остановками, во время которых он отогревал руки за пазухой и в карманах. Он не знал теперь, в какую сторону он двигался, на юго-восток, на юго-запад или на север. А, может, он вообще полз по кругу, возвращаясь к тому месту, где взорвался «Булат». Он проглотил ещё две таблетки кетанова, чтобы ослабить боль. В аптечке осталась ещё одна, последняя. Он берёг её на крайний случай. Окрасился зеленоватым, а затем розовым цветом восток. Наступало утро, а вместе с ним пришло потепление. Снег подтаивал, и теперь Павло полз в снежно-водной каше, сильно замедлявшей продвижение вперёд. Встало солнце. Снег начал таять быстрее, превращаясь в воду. Замёрзшая и ещё не оттаявшая земля плохо принимала влагу, и временами бывшему танкисту казалось, что он не полёт, а плывёт по степи. Его одежда промокла насквозь. Бронежилет он ещё ночью снял и бросил. Павло устал и хотел спать. Но с отчаянием и упорством маньяка он полз вперёд, плохо понимая, где он находится. Временами он ронял голову на мокрую траву и спал быстрым мимолётным сном, не приносившим облегчения. 
Павло и в страшном сне себе представить не мог, что окажется в таком ужасном положении. А начиналось всё так весело, так славно, так многообещающе! Он родился и жил с родителями, рабочими химзавода, в городе Белая Церковь. После школы служил в армии в танковой части и стал механиком-водителем. Пришёл из армии, стал работать водителем автобуса. После работы пил пиво с приятелями, гулял в парке и ухаживал за девушками. Имел намерение когда-нибудь жениться и обзавестись своим домом, стать отцом семейства, чтобы все уважали, как уважали его отца и мать. Был он обычным хорошим парнем. 
Когда в Киеве началась майданная заваруха, Павло некоторое время не мог понять, зачем она была нужна. Жили ведь они неплохо. Зачем было всё менять? Хорошо зарабатывали. Денег на всё хватало: и поесть, и выпить, и одеться, и развлечься. Даже откладывали деньги на чёрный день, на свадьбу, на новую обстановку и на автомобиль для Павла. Отец и мать были запасливы и прижимисты, и именно благодаря их благоразумной семейной экономической политике их дом был – полная чаша. А потом у всех в головах, словно что-то щелкнуло. И щелкнуло тогда, когда Путин вернул России Крым. С их точки зрения он коварно и втихую отжал Крым. Да так неожиданно для всех! Так ловко! Неважно, что в Крыму никто из них никогда не был и даже не собирался ехать. Отдыхали летом обычно в Одессе или под Одессой. Так было ближе и дешевле. Но Крым они считали украинской землёй, и никто из них даже не слышал никогда, что 19 февраля 1954 года Хрущёв указом передал Крымскую область из состава РСФСР в состав УССР. Барин подарил Крым Украине как свою вотчину вместе с холопами, не спрашивая их мнения, потому что, когда это холопов спрашивают?! А Путин жителей Крыма спросил, хотят ли они быть в России. Это тоже возмущало семью Павла. Их возмущало – всё! Сволочи – жители Крыма! В Россию им захотелось! Собрали чемоданы и катитесь в свою Россию! А мы Крым своими, щирыми украинцами заселим! Путин вообще, негодяй! Тут и обсуждать нечего! 
Ни родители Павла, ни Павел не знали истории Крыма, да и никогда и не интересовались этим Крымом. Просто знали, есть Крым, ну и хорошо, что есть. И вот, когда в марте 2014 года Крым вновь вошёл в состав России, у них возникло чувство, что к ним в кладовку залез грабитель и унёс старое ватное бабушкино одеяло, давно ими забытое и не нужное никому. Но порядок есть порядок. Оно, одеяло, должно было лежать в чулане, и всё тут! Крым был собственностью, как одеяло, и покушение на собственность, пусть даже государственную, они переживали, как покушение на личную собственность. И переживание это приняло форму ненависти к Путину, к русским и к России в целом. А когда ещё это русское быдло с Донбасса не захотело идти вместе со всей Украиной в Европу, а пожелало прибиться к России, ненависть возросла во сто крат. И они приветствовали антитеррористическую операцию на Донбассе, как справедливое возмездие против сепаратизма. Им сказали по телевидению, что Россия решила захватить Донбасс, как Крым, что она ввела туда свои войска, которые помогают сепаратистам. Они немедленно поверили. Им даже и в голову не пришло, почему это Крым украинские войска сдали без единого выстрела, а в Донбасс новое правительство послало танки и гаубицы, «Грады» и САУ, и прочее вооружение. Впрочем, нашли объяснение и оправдание – опомнились! И уж Донбасс-то не отдадут! Нипочём не отдадут! Жителей в лепёшку танками раскатают, агрессора прогонят с позором, и заселят Донбасс правильными патриотами Украины! Истинными украинцами!
Когда однажды Павло пришёл домой, распираемый гордостью, и объявил, что едет добровольцем на восток, домочадцы пришли в восторг! Явились по звонку родственники, ближние и дальние, и три дня и три ночи шло веселье, подогреваемое водкой и заедаемое борщом и солёным салом! 
Отец отозвал Павла в сторону и, дыша ему в лицо перегаром, дал напутствие:
- Ты, это, сепаров и русню не жалей, дави их! Пали по ним! Вишь, какие они! Их пожалеешь, они тебя – нет! Вишь, Украину раздербанить хотят! Снова под себя положить! Давай, сынок! На тебя вся надежда!
Мать тоже дала наставление:
- Ты, это, сынок, там не зевай! Петро, вон, вернулся, телевизор плоский привёз, микроволновку, побрякушки всякие золотые жене. Приглядись там!
- Мамо, а ничё, шо Петро без ноги вернулся?
- Ничё! Без ноги, да не без головы! 
- Мамо, я же на танке!
- И шо? На танке-то можно и машину притащить. Тросом причепил, и тащи! Не зевай!
К концу третьего дня у Петро было твёрдое убеждение, что он идёт не на войну, а на увеселительную прогулку, из которой можно извлечь большую выгоду. И он пошёл на войну. И попал в Дебальцево.


К полудню ему показалось, что он видит серые шиферные крыши каких-то строений.  Он приподнялся на руках и вгляделся в горизонт. Пот заливал глаза. Он вытер лоб рукавом. Да, это были крыши. Павло обрадовался. У него появилась конкретная цель. Он пополз быстрее, несмотря на то, что силы были на исходе. Вскоре он смог увидеть, что впереди было небольшое село. К шестнадцати часам Павло достиг дороги, ведушей к домам. Он пополз по дороге, изнемогая и постанывая. И наткнулся на препятствие. 
Павло увидел перед своим носом  берцы. Крепкие берцы. Выше был край коричневой юбки, заляпанный грязью. Павло сел, чтобы увидеть владельца военных ботинок. Перед ним стояла рослая румяная старуха в меховой жилетке. Голова старухи была повязана шерстяным платком. Она смотрела на беглого танкиста с иронией и брезгливостью. И вдруг он вспомнил, что забыл сорвать шеврон: зелёный танк на чёрном фоне. 
- Далеко собрался? – язвительно спросила старуха.
Вот, оно, донбасское быдло, подумал Павло. Щас, заверещит, позовёт мужиков, и те заколют его вилами. Он пожалел, что у него нет оружия. Пусть бы, они подбежали, а он бы всех их из автомата … из автомата! Всех бы положил!
- Ранен? – спросила старуха. Он кивнул. 
- А ползёшь-то, куда?
- Не знаю, - честно ответил Павло. 
- Ладно, - сказала старуха, - ползи за мной.
Она повернулась и пошла по дороге. Павло полз за ней и ненавидел её, потому что теперь он от неё зависел. И не просто зависел. Теперь вся его жизнь была в её руках. 
Старуха свернула с дороги к калитке. Калитку она даже и не вздумала придержать, и она чуть было не хлопнула парня по голове. У, сука старая, закипел он внутри, вата использованная! Они пересекли двор, и старуха взошла на крыльцо ладного  домика, весело глядевшего на запад тремя окнами в голубых переплётах. 
- Стоять! – приказала старуха, подумала и поправилась:
- Лежать!
Как собаке, подумал он. Сволочь! 
Старуха исчезла за дверью, но через пару минут вышла, в сопровождении старика с окладистой седой бородой и развесистыми усами. Седые волосы вились над высоким лбом. В руке у старика был колун. Старик стоял на крыльце и неторопливо разглядывал незваного гостя. 
- С Дебальцева? – спросил он.
Парень кивнул.
- Дезертир?
- Я ранен, - отвечал Павло. – Мой танк подбили.
- Значит, дезертир! – подвёл черту старик. – Где твой танк и где наше село! Сбёг! Ну, а теперя ты пленный! 
Павло разнервничался. Сказалось сразу всё: и пережитый ужас, и ранение, и бессонная страшная ночь в степи.
Старик что-то шепнул старухе. Старуха сошла с крылечка, пересекла двор и исчезла в маленьком домике. Старик терпеливо ждал. Наконец, эта истерика ему надоела:
- Хватит! Сопли подбери! – крикнул он парню. – Мужик ты, али баба!
Над трубой маленького домика показался серый дымок. Старуха вышла наружу, кивнула старику и пошла к калитке. 
Щас, народ приведёт, подумал Павло. Или полицию. Или ополченцев. Кого-нибудь приведёт! И мне – конец! 
- Не выдавайте меня! – отчаянно крикнул он.
- Дурень! – презрительно сказал старик. – Ползи за мной!
Он пошёл к маленькому домику и Павло послушно пополз за ним. 

Домик оказался баней. В предбаннике стояла старенькая раскладушка, застеленная ярким лоскутным одеялом, стол, покрытый весёленькой расцветки клеёнкой, и три стула. Старик указал парню на противоположный угол:
- Там разденься! И всё оставь на полу. 
Он сел на раскладушку и внимательно наблюдал, как Павло разматывает бинт, снимает жгут, стаскивает с себя военную форму и бросает рядом с собой на пол. Кровь из раны не текла. 
- Трусы тоже снимай! – приказал старик. – Не сглазим мы твои сокровища!
Павло, слегка стесняясь, стянул и трусы.
Он сидел на полу, голый и грязный и ждал приказаний. 
- Ну, и воняет от тебя! Давай! – приказал старик, открывая дверь в банное помещение, и оттуда дохнуло живительным теплом и духом берёзового веника.
Внутри стояла в правом углу печь с каменкой,  рядом на подставке бак из обрезанной железной бочки, в которой плавал деревянный ковш, вдоль одной стены тянулся деревянный полок с приступком для парения, а вдоль противоположной – широкая деревянная лавка для мытья. На ней стояла деревянная шайка с запаренным берёзовым веником.  
- На счастье твоё, - сказал старик – сегодня у нас банный день был. – Так, что давай, ложись на лавку-то! А разговаривать после бани будем.
Он оттащил лавку от стены и установил её посередине, чтобы сподручнее было ходить вокруг. Павло подполз к лавке. Старик помог ему взгромоздиться на неё и улечься лицом вниз. 
- Ну, - сказал старик, - приступим, помолясь!
Он вынул веник из шайки и окатил тело лежашего на лавке человека тёплой водой. Павло вздрогнул и застонал от удовольствия. А потом удовольстие стало расти, когда старик тёр его молодое тело мочалкой с мылом и окатывал горячей водой и снова тёр, а потом взялся за веник, поддав парку. Павло кряхтел и постанывал, а старик работал веником с неистовством и покрикивал:
- Ну, шо? Хорошо, подлец?! Хорошо, зараза?! Ты зачем, гад фашистский, в меня из танка стрелял, сука западенская?! 
- Я не западенская, - кричал в ответ парень, - я с Киевщины!
- Ты зачем, падла с Киевщины, в меня из танка палил?! – приговаривал  старик, работая сразу обеими руками двумя вениками.

В предбаннике старуха собирала промокшую до нитки одежду парня в мешок. Собрав, она вынесла его во двор, где уже разгорелся костёр. Мешок с форменной одеждой танкиста ВСУ был приговорён к сожжению. 
Отмыв и отпарив парня, старик бросил ему полотенце, глядел, как тот вытирается, потом подставил плечо, дал крепкую палку для опоры, и повёл в предбанник. Там лежало на стуле чистое исподнее –  семейные чёрные трусы и белую майку. 
- Надевай! – приказал старик. – Чистое всё! Сейчас расстреливать будем. Чистым помирать веселей!
Павло уже понимал, что старик шутит, и никто его расстреливать на данный момент не собирается. 
Посадив парня на раскладушку, старик ловко забинтовал Павлу рану  на ноге, накинул ему на плечи ватное одеяло, подоткнул со всех сторон, оставив свободными руки до локтей, налил полный гранёный стакан сизой самогонки из бутыли, принесённой старухой. Налил и себе полстакана.
Хряпнули!
Закусили квашеной капусткой и солёным огурчиком.
Старуха принесла хлеб, борщ в большой кастрюле, и тарелку с ложкой. - Давно не ел? – спросила старуха, держа наготове половник.
- Два дня.
- Ну, это пустяки, - сказала старуха.
Смотрели, как бывший танкист ВСУ быстро управляется с борщом.
После третьей тарелки Павла развезло от самогонки и от еды. 
Пришёл сельский фельдшер Фёдор Степаныч.
Осоловевшего парня положили на раскладушку и влили ему в рот ещё полстакана самогону. Павел отключился. 
Фёдор Степаныч промыл и прозондировал рану, обнаружил, что пуля прошла насквозь, не задев кости, залил перекисью водорода, помазал вокруг входного отверстия йодом, молвив, что всё равно больше в сельской аптечке ничего нет, и забинтовал. Павло могуче храпел. Его повернули на правый бок и покрыли одеялом. После чего фельдшер со стариком, Григорием Александровичем, бывшим трактористом, дербалызнули ещё самогончика и разошлись по своим делам. 
Павло спал много часов кряду. Просыпался на полминутки, пил воду из чайника, заботливо поставленного на полу возле раскладушки, и снова проваливался в сон. Ему ничего не снилось.
Когда он проснулся, и ему больше не захотелось спать, он сел на своём раскладном ложе и огляделся. Солнечный луч с любопытством заглядывал в небольшое оконце. В ногах раскладушки лежали чёрные штаны, голубая футболка и серый свитер. У ног терпеливо ожидали кирзовые сапоги с всунутыми в голенища портянками. Прислонившись к столу, стояли старенькие костыли. Их принёс из амбулатории фельдшер. На столе красовалась трёхлитровая кастрюля с борщом, хлеб, тарелка и ложка, и стоял стаканчик самогонки. Павло оделся, обулся,  и поел. Взял костыли и поковылял к двери. На гвозде у выхода висел видавший виды, но чистенький ватник. Павло усмехнулся и накинул его на плечи. Ну, вот, и он теперь ватником стал. Рассказать ребятам, со смеху лопнут. Он вышел из бани. Куры бродили во дворе и разгребали когтистыми лапами подтаявший снег в поисках чего-нибудь съестного.  Посреди двора чернело кострище. Из дома вышел старик, постоял на крыльце, жмурясь, как кот, на утреннем солнышке, увидел своего поимника.  
- Чеши сюда, - приглашающим жестом махнул рукой старик. Приноравливаясь к костылям, медленно и осторожно Павло пересёк двор и сел на крылечке рядом со стариком. 
- Зовут, как? – спросил старик, протягивая початую пачку «Примы». 
- Павло! 
- А меня Григорий Лександрыч. А старуху мою, Ульяна Алексевна.  Ну, рассказывай, хлопчик.

Павло откашлялся, затянулся сигаретой и принялся за рассказ, кое-где, привирая, кое-что, утаивая. Старик внимательно слушал, поглядывая  на курносый профиль рассказчика. Когда тот закончил, старик спросил:
- Родственники есть?
- Мамо! А где мои документы и телефон? Позвонить бы ей!
- Документы твои у меня. И телефон твой тоже у меня. 
Документы пока не отдам, а телефон – на! Звони!
Старик вынул из-за пазухи телефон и протянул Павлу. 
- Керосину тебе залил от своей зарядки. Подошла.
Павло набрал номер. Сердце его тяжело и часто забилось. 
- Мамо, - сказал он в трубку, - я жив!
Долго пережидал бурную реакцию матери. Потом стал отвечать на вопросы.
- Танк сгорел. Я ранен. В ногу. Навылет. Нет, не в плену. Лежу в госпитале.
При этих словах Павло покосился на Григория Лександрыча. Тот сидел с невозмутимым видом. 
- В Харькове. Нет, не приезжай. Меня скоро выпишут. Я сам приеду. Не плачь, мамо. У меня всё хорошо.
Он отключил телефон и сунул его в карман.
- Отдай! – приказал старик. – Ты не забывай – ты не на курорте. Ты в плену. Мне не надо, чтобы ты своим позвонил, а они сюда мину пришлют почтой. Верни!
Павло помедлил и вернул старику телефон.
- Ладушки! – сказал старик, пряча телефон за пазуху. – Бить тебя по голове мне вовсе не хочется. 
- А то бы ударил?
- А ты не сомневайся! Я в молодости кулаком-то быка валил. 
И старик выставил под нос парня жилистый, здоровенный, как кувалда, кулак. После этого эпизода между противными сторонами наступило некоторое охлаждение отношений. Но со стариком был, какой-никакой контакт. Хотя бы раз в день, он сидел с Павлом на крылечке, и они вместе курили, молча и сосредоточенно. Правда, Павлу не на чём было сосредоточиваться, он просто сидел и сидел, а старик не просто сидел, а напряжённо о чём-то думал. Со старухой, Ульяной Алексевной, контакта не получалось. Она раз в день приносила в предбанник кастрюлю борща, ставила её на стол и, молча, уходила. Взгляды, которые она бросала на Павла, нельзя было назвать дружелюбными. У, сука колорадская, москалька злобная, думал о ней Павло, провожая её взглядом. Был бы у меня автомат, ты бы у меня сплясала гопака! 

Прошло два дня. Павло ел, пил, спал, курил, справлял нужду и ни о чём не думал, даже ненавидеть сепаров – старика и старуху - ему было лень. Раненая нога его не слишком беспокоила. Рана заживала.
На третий день он проснулся рано, разбуженный громкими мужскими голосами и хохотом, доносившимся со двора. Он встревожился. Он видел, что старик с кем-то говорил по телефону. Наверное, звонил ополченцам. Теперь его увезут и расстреляют. В худшем случае. В лучшем, бросят в подвал, а потом обменяют. Надо бы бежать, но куда он убежит на одной ноге! И пока он размышлял, что делать, дверь распахнулась, и вошли двое в военной форме. 
Один, высокий, статный, лет сорока, с усталым обветренным лицом, обведённым тёмной бородкой с усами. Другой, пониже ростом, и помоложе, с гладко выбритым лицом, и цепкими серыми глазами. Павло приковался взглядом к их автоматам наперевес. 
Высокий подошёл к раскладушке, взял двумя пальцами одеяло и откинул его, обнажив забинтованную ногу парня. Сердце Павла ухнуло в пятки. Всё! Расстреляют! Ему казалось, что он уже умер.
- Дяденька, - сказал он тоненьким голосом, - я ранен. 
- Разматывай, - сказал «дяденька» и указал дулом автомата на бинт. 
Трясущимися руками Павло принялся разматывать бинт. Обнажилась рана. 
- Заматывай! – приказал «дяденька».
Павло принялся скатывать бинт в рулон. Он делал это нарочито медленно. Он продлевал себе жизнь пусть на минуты, но и это было дорого. Скатав бинт, он начал перевязывать рану, думая при этом, что, если его сейчас расстреляют, то какая разница, будет перевязана рана или нет. 
- Надень штаны и выйди во двор! – приказал высокий.
Топая берцами, ополченцы вышли.
Павло не знал, что высокий это сын, а тот, что пониже ростом племянник старика. Григорий Александрович в первый же день позвонил сыну, спрашивая его, как быть с пленным. 
- Приеду, посмотрю! – коротко ответил сын.
И вот теперь он был здесь. 

Павло вышел во двор и сел на приступочку возле бани. Он ждал своей участи. Пятнистый уазик стоял во дворе, и возле него стояли и курили несколько ополченцев. При появлении Павла, они дружно повернулись в его сторону. Один из них презрительно сплюнул и сказал друзьям:
- Вот это вот, оно и есть – танкист?
Все засмеялись. И в самом деле, в просторных и длинных штанах и обширном ватнике Григория Александровича Павло выглядел совсем тоненьким мальчишкой. Ополченцы отвернулись от него и заговорили о своём. 
Это они будут меня расстреливать, понял Павло. И ему снова показалось, что он умер. Здесь, у баньки или поведут вон со двора, чтобы кровью его не запачкать? Он придвинул к себе поближе костыли. А, может, бухнуться перед ними на колени? Может, пожалеют? Умирать таким молодым! Это несправедливо! 

Между тем, в доме сын говорил отцу:
- Батя, мне с ним возиться некогда. Бои идут. Делай с ним, что хочешь! На твоё усмотрение. Можешь расстрелять. И на всякий случай – вот, возьми. Трофейный! 
И он подал отцу пистолет.  
- Да у меня колун есть, - рассмеялся Григорий Александрович. – И кулак! 
- Возьми! – настаивал сын. – Мало ли, что у него в голове!
- Пусто у него в голове, - отвечал старик.
- Тем более! В пустоте-то всякая плесень и заводится!
Старик взял пистолет, и заткнул за ремень. Выпустил поверх рубаху.
- Ладно! Борща поедите?
- Некогда, батя. В другой раз.
Сын обнял отца и мать. И вышел. 
Когда Павло увидел его, он снова «умер», уже третий раз за это утро. 
Он свалился с приступочки прямо в лужу и закричал:
- Дяденьки, не убивайте меня!
- Вот такие говнюки воюют, - сказал ополченец, открывая дверцу уазика.
Ополченцы засмеялись, сели в машину и уехали. 
- Вставай! – сказал старик. – Сегодня тебя не расстреляют. До сортира успеешь добежать?

К концу февраля Дебальцево было взято ополченцами, о чём старик не без удовольствия сообщил Павлу. 
В дом зачастили односельчане стариков. Они приходили по одному или по два под разными предлогами: занять соли, морковку, пару картофелин. Но приходили они с одной целью: взглянуть в лицо одного из тех, кто стрелял из вражеского танка. Взглянуть в лицо врага. Павло, сидевший на приступочке предбанника, ловил на себе их любопытствующие взгляды и поёживался. Одна из посетительниц подошла и плюнула ему под ноги. Павел ушёл в предбанник сильно обиженный. 
- Кто-то из ваших архаровцев дом её снарядом разнёс, - пояснил вечером старик. - Живёт в сараюшке. Думаешь, ей сладко?! Едва сама уцелела. 
- А я, при чём? – ворчал Павел.
- Так, может, ты и разнёс, - сказал старик. – Скажи спасибо, что тебя тут на куски не порвали. Сельчане дюже злые на вас.
С тех пор, завидев гостей стариков, Павел скрывался в своём убежище. 

Дни бежали. Солнце становилось всё жарче. Снег давно сошёл. Нога Павла заживала. Он наслаждался жизнью, но ему было скучно. Он сказал об этом Григорию Александровичу. 
- Книгу дать? – спросил тот. – У меня библиотека хорошая. Хошь про любовь! Или детектив? У меня хороший детектив есть, «Преступление и наказание» называется, - и старик лукаво усмехнулся. 
Название книги показалось знакомым, но читать Павлу не хотелось.
- Не, - отвечал он, - я читать не люблю. Мне бы кино посмотреть. - Ладно, - сказал старик. – Посмотришь!
Вечером он пригласил Павла в дом смотреть телевизор.
В доме стариков Павел не столько смотрел кино по телевизору, сколько исподтишка  зыркал по сторонам, высматривая, что у них есть ценного. Ценного, вроде бы, ничего не было. Старенький пузатый телевизор на комоде, полированная шкатулка возле телевизора, книжный шкаф, стол со стульями, широкая кровать, выцветший ковёр на стене над кроватью, на противоположной – старые фотографии в деревянных рамочках – молодые мужчины в военной форме времён Великой отечественной. Цветы на подоконниках, самотканые половики. Скромно и чистенько.
- У меня дед на Втором Украинском воевал, - сказал Павло, чтобы подлизаться. 
Старик покосился на него:
- Дед на Втором Украинском воевал, а ты куды полез? На своих!
Павло промолчал.
- Вот и получается, что ты хуже немецкого фашиста, - подвёл итог безжалостный старик. 
Павел не без самодовольства подумал, что обстановка в трёхкомнатной квартире его родителей была куда богаче. И мебель была полированная, и хрусталь, и фарфор, и ковры новые в каждой комнате и два про запас в «тёщиной комнате», и техника всякая. У стариков даже компьютера не было. Впрочем, зачем им компьютер? Быдло донбасское! А у него был ноутбук и игры всякие скачаны. 
Теперь каждый вечер Павло приходил в дом смотреть кино, какое крутили после программы новостей. Новости он не смотрел. Не хотел расстраиваться, тем более что телевидение было российское. Украинских программ в этом селе уже не было. Несколько раз Павло просил старика отдать ему телефон. Но старик не отдавал. Позволял только раз в неделю звонить матери, да и то в своём присутствии.
На ночь его запирали. Но больше никаких притеснений не было. 
Раз в неделю он мылся в бане после стариков. 
Старуха вообще распоясалась. Пришла к нему в предбанник как-то утром, бухнула на стол сумку с овощами, дала небольшой тупой нож и сказала, чтобы он сам себе готовил, потому что он уже почти здоров, а она ему не кухарка. Пришлось возиться с морковками, картошкой, капустой, луком и свёклой. Нарезанные овощи и шматок сала он сваливал в кастрюльку и нёс на кухню, где старуха выделила ему одну конфорку. Борщ получался не таким вкусным, как у старухи, но голодным Павло не был. Хлеба ему давали вволю. Самогонки больше не давали. Просить он не осмеливался. Ему надоела однообразная еда, ему хотелось мамкиных котлет и чего-нибудь сладкого. Впрочем, он получал к чаю два кусочка сахару.  По причине военного времени харчи у стариков были скудными.
Старик вырезал ему крепкую палку с ручкой, а костыли отнёс назад в амбулаторию Фёдору Степанычу. Павел чувствовал себя вполне сносно. Приближался май. 
Однажды старик пришёл к нему в предбанник и выложил на стол два автобусных билета,  деньги, телефон, документы Павла и узелок. 
- Это тебе на местный до города, - сказал он, - а в городе на автовокзале пересядешь на другой. Доедешь до Киева. Купишь там себе билет до Белой Церкви. Вот, деньги. И поесть на дорогу. Старуха моя тебе пирожков с капустой напекла. Уезжаешь завтра в 8.00. Я тебя разбужу.
Весь день Павло слонялся по двору. Он не мог найти себе места от распирающей его радости. Наконец-то он увидит мать и отца. Его не отдадут ополченцам. Не бросят в подвал. Не расстреляют. Он будет жить. Жить!
Он заходил в дом. Смотрел какие-то телепрограммы, пока старики занимались хозяйством во дворе. 
Ночь он почти не спал. Думал о родных и стариках. Идиоты они, старики эти! Быдло оно и есть, быдло! Уж он бы с пленными врагами никогда так не поступил! Уж он бы показал им кузькину мать! Павло нарочно раздувал в себе ненависть, чтобы не чувствовать себя благодарным за подаренную жизнь. 
Он не стал дожидаться, когда старик разбудит его. Он встал, оделся и ждал, когда старик отопрёт дверь.  Павло посмеивался. Ещё немного и он будет свободен. Свободен!
В указанное время пришёл Григорий Александрович. Отпер дверь и выпустил Павла во двор. Ульяна Алексеевна стояла на крылечке. Павло взглянул на её ноги. Всё ещё берцы носит. Наверное, сын подарил. Ничего, ничего! Будет на его улице праздник! Он слегка поклонился старухе. Она наклонила в ответ голову,  отвернулась и ушла в дом. Сука ватная! Терррористка-сепаратистка! Да пошла ты! 
Старик довёл Павла до автобусной остановки. Посадил в подошедший автобус, полный народу. Павлу уступили сидячее место. Старик помахал рукой на прощание. 
- Больше не попадайся! – напутствовал он парня. 
Автобус тронулся. Павел закрыл глаза. Он представил себе лицо старухи и тихо засмеялся. 
Когда Григорий Александрович вернулся в дом, он застал жену в комнате. Она держала в руках полированную шкатулку и смотрела внутрь. Григорий Александрович подошёл и тоже посмотрел. Шкатулка была пуста. 
- Ты мои серьги не брал? – спросила она.
Серьги, прежде лежавшие в шкатулке, были золотыми с красными рубиновыми камнями. Серьги были семейной ценностью – их носила мать Ульяны Алексеевны, а матери они достались от её матери. 
- Не брал, - отвечал Григорий Александрович. – Вот, пащёнок! Знал бы, шкатулку бы спрятал. Я тебе новые серьги куплю. После войны.
И он привлёк жену к себе.

В городе Павло пересел в огромный двухэтажный автобус, идущий до Киева. Устроившись поудобнее в кресле, он вынул из внутреннего кармана пиджака золотые серьги с рубинами, любовался ими, держа на ладони, и думал о том, как обрадуется подарку мать. К чему такие роскошные серьги старухе! Отжила своё! Быдло донбасское! Налюбовавшись блеском золота, он спрятал серьги в карман, и заснул. Он спал крепким сном и снов не видал.




Свернуть