19 сентября 2019  05:24 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэзия № 49

 
Наум Коржавин


Наум Моисеевич Коржавин (также Н. Коржавин; настоящая фамилия — Ма́ндель; род. 14 октября 1925Киев) — русский поэт, прозаик, переводчик и драматург.. Наум Мандель родился 14 октября 1925 года в Киеве в еврейской семье (его дед был цадиком). Мать была зубным врачом. Рано увлёкся поэзией. Учился в киевской школе. Перед войной, по его собственным воспоминаниям, был исключён из неё «из-за конфликта с директором». Ещё в Киеве молодого поэта заметил Николай Асеев, который затем рассказал о нём в московской литературной среде. В начале Великой Отечественной войны Мандель эвакуировался из Киева. В армию не попал по причине сильной близорукости.

В 1944 году приехал в Москву и попытался поступить в Литературный институт им. А. М. Горького, но попытка оказалась неудачной. В 1945 году всё же поступил в Литературный институт. Среди его соседей по комнате в общежитии были, в частности, Расул Гамзатов и Владимир Тендряков. В конце 1947 года, в разгар сталинской кампании по «борьбе с космополитизмом», молодого поэта арестовали. Коржавин рассказывал, что в момент ареста Гамзатов спал, кажется после пьянки, но вдруг проснулся и воскликнул: «Эмка [прозвище Коржавина]! Ты куда?!» Около восьми месяцев он провёл в изоляторе Министерства госбезопасности СССР и в Институте им. Сербского. В результате Наум был осуждён постановлением Особого Совещания (ОСО) при МГБ и приговорён к ссылке по статьям Уголовного кодекса 58-1 и 7-35 — как «социально опасный элемент». Осенью 1948 года был выслан в Сибирь, около трёх лет провёл в селе Чумаково. В 1951—1954 годах отбывал ссылку в Караганде. В этот период закончил горный техникум и в 1953 году получил диплом штейгера. В 1954 году, после амнистии, получил возможность и вернулся в Москву. В 1956 году был реабилитирован. Восстановился в Литературном институте и окончил его в 1959 году. Ещё с 1954 года поэт зарабатывал себе на жизнь переводами, в период «оттепели» начал публиковать собственные стихи в журналах. Более широкую известность ему принесла публикация подборки стихов в поэтическом сборнике «Тарусские страницы» (1961). В 1963 году вышел сборник Коржавина «Годы», куда вошли стихи 1941—1961 годов. В 1967 году Театр им. К. С. Станиславского поставил пьесу Коржавина «Однажды в двадцатом». Помимо официальных публикаций, в творчестве Коржавина была и подпольная составляющая — многие его стихи распространялись в самиздатовских списках. Во второй половине 1960-х Коржавин выступал в защиту «узников совести»  Даниэля  и Синявского,  Галанскова  и Гинзбурга.  Эти обстоятельства привели к запрету на публикацию его произведений. Конфликт Коржавина с властями СССР обострялся, и в 1973 году, после допроса в прокуратуре, поэт подал заявление на выезд из страны, объяснив свой шаг «нехваткой воздуха для жизни». Коржавин уехал в США и обосновался в Бостоне. Был включён В. Максимовым в число членов редколлегии «Континента», продолжая поэтическую работу. В 1976 году во Франкфурте-на-Майне (ФРГ) вышел сборник стихов Коржавина «Времена», в 1981 году там же — сборник «Сплетения». В постперестроечную эпоху у Коржавина появилась возможность приезжать в Россию и проводить поэтические вечера. Первый раз он приехал в Москву по личному приглашению Окуджавы во второй половине 1980-х годов. Первое место, где он тогда выступал, был Дом Кино. Зал был заполнен, на боковые балкончики поставлены дополнительные стулья, взятые из кабинетов работников. Когда Коржавин и Окуджава вышли на сцену, весь зал не сговариваясь поднялся и стоя аплодировал. Коржавин плохо видел, и Окуджава, наклонясь к нему, сказал, что зал встал. Было видно, как Коржавин смутился. Потом читал стихи, отвечал на вопросы. Читал стихи по памяти, по книге он не мог читать из-за слабости зрения; или в очень больших специальных очках. Тогда из зала выходили известные актёры, пришедшие на встречу в качестве зрителей, и читали по его книге без подготовки, сразу, первое попавшееся стихотворение, на котором раскрывался сборник. Первым вышедшим без всякого приглашения из зала на сцену и вызвавшимся читать стихи был артист театра «Современник» Игорь Кваша, за ним стали подниматься другие. Через несколько дней после того выступления Наум Коржавин поехал в гости к опальному спортивному журналисту Аркадию Галинскому, они долго разговаривали, радовались начавшимся в стране переменам, но тогда, в личной беседе, Коржавин сказал: «Я им не верю». Наум Коржавин — один из героев документального фильма «Они выбирали свободу» (RTVi, 2005). В своих воспоминаниях и публицистических статьях Коржавин подробно рассказал об эволюции своих политических взглядов. В юности он отвергал сталинскую систему и в то же время разделял коммунистическую идеологию, противопоставляя подлинный коммунизм советской действительности. К концу Великой Отечественной войны он начал «признавать» и оправдывать Сталина, о чём вспоминает с сожалением. Такое настроение сохранялось и после ареста. В ссылке он вновь стал антисталинистом, продолжая исповедовать коммунизм. По собственному признанию, Коржавин отказался от коммунистической идеологии в 1957 году. Как и многие эмигранты из СССР, на Западе Коржавин оказался на правом фланге политического спектра. В публицистике резко выступал не только против коммунизма, но и против западных «друзей СССР», а также против всех форм социализма и революционного движения («Психология современного энтузиазма», «За чей счёт? (Открытое письмо Генриху Бёллю)»). Определял себя как либерального консерватора или «свирепого либерала». В спорах «русофобов» и «русофилов» занимал «русофильскую» позицию, отстаивал традиции русской культуры. В публицистике 1990-х — 2000-х выступал как против коммунизма, так и против радикального либерализма, который упрекал в непродуманной и безответственной политике. В литературоведческих статьях отстаивал традиционную культуру, защищал христианскую мораль в искусстве, настаивал на необходимости глубокого человеческого содержания художественного произведения. Коржавин протестовал против романтической и авангардистской традиции презрения к обывателю, настаивал на том, что литература существует для читателя и должна к нему обращаться. Он защищал «органическую связь искусства с Высоким и Добрым». Именно искусство, стремящееся к гармонии, по Коржавину, удовлетворяет подлинную художественную потребность: «Прекрасное, то есть искусство, не должно подчиняться требованию полезности не потому, что это примитивно и стыдно, а потому, что оно и так полезно, если оно на самом деле искусство». Если стремление к гармонии отсутствует, искусство превращается в простое самоутверждение. С этих позиций Коржавин пересматривал наследие «серебряного века», высказывая упрёки даже в адрес Блока («Игра с дьяволом») и Ахматовой («Анна Ахматова и „серебряный век“»). Резко критиковал поэзию Бродского, высмеивал его культ в интеллектуальной среде («Генезис „стиля опережающей гениальности“, или миф о великом Бродском»). Ныне поэт вместе с дочерью живет в маленьком городке Чапел-Хилл, штат Северная Каролина.

 СТИХИ

ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА
(БАЛЛАДА ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ НЕДОСЫПЕ)


Любовь к Добру сынам дворян жгла сердце в снах,

А Герцен спал, не ведая про зло...

Но декабристы разбудили Герцена.

Он недоспал. Отсюда все пошло.

 

И, ошалев от их поступка дерзкого,

Он поднял страшный на весь мир трезвон.

Чем разбудил случайно Чернышевского,

Не зная сам, что этим сделал он.

 

А тот со сна, имея нервы слабые,

Стал к топору Россию призывать,-

Чем потревожил крепкий сон Желябова,

А тот Перовской не дал всласть поспать.

 

И захотелось тут же с кем-то драться им,

Идти в народ и не страшиться дыб.

Так родилась в России конспирация:

Большое дело - долгий недосып.

 

Был царь убит, но мир не зажил заново.

Желябов пал, уснул несладким сном.

Но перед этим побудил Плеханова,

Чтоб тот пошел совсем другим путем.

 

Все обойтись могло с теченьем времени.

В порядок мог втянуться русский быт...

Какая сука разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребенок спит?

 

На тот вопрос ответа нету точного.

Который год мы ищем зря его...

Три составные части - три источника

Не проясняют здесь нам ничего.

 

Он стал искать виновных - да найдутся ли?-

И будучи спросонья страшно зол,

Он сразу всем устроил революцию,

Чтоб ни один от кары не ушел.

 

И с песней шли к Голгофам под знаменами

Отцы за ним,- как в сладкое житье...

Пусть нам простятся морды полусонные,

Мы дети тех, кто не доспал свое.

 

Мы спать хотим... И никуда не деться нам

От жажды сна и жажды всех судить...

Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..

Нельзя в России никого будить.

Источник: Bards.Ru


* * *

            Столетья сменяются, вьюги метут,

            различными думами люди живут.

Но так же упрямо во все времена

его почему-то не любит она.

            А он - и страдает, и очень влюблен...

            Но только, позвольте, да кто ж это он?

Кто? - Может быть, рыцарь, а может, поэт,

но факт, что она - его счастье и свет.

            Что в ней он нашел озаренье свое,

            что страшно остаться ему без нее.

Но сделать не может он здесь ничего...

Кто ж это она, что не любит его?

            Она? - Совершенство. К тому же она

            его на земле понимает одна.

Она всех других и нежней, и умней.

А он лучше всех это чувствует в ней.

            Но все-таки, все-таки тысячу лет

            он любит ее, а она его - нет.

И все же ей по сердцу больше другой -

не столь одержимый, но все ж неплохой.

            Хоть этот намного скучнее того

            (коль древняя песня не лжет про него).

Но песня все так же звучит и сейчас,

а я ведь о песне веду свой рассказ.

            Признаться, я толком и сам не пойму:

            ей по сердцу больше другой. Почему?

Так глупо зачем выбирает она?

А может, не скука ей вовсе страшна?

            А просто как люди ей хочется жить,

            и холодно ей озареньем служить.

Быть может... Не знаю. Ведь я же не Бог.

Но в песне об этом  - ни слова, молчок.

            А может и рыцарь вздыхать устает.

            И сам наконец от нее отстает.

И тоже становится этим другим -

не столь одержимым, но все ж неплохим.

            И слышит в награду покорное: "да"...

            Не знаю. Про то не поют никогда.

Не знаю как в песне, а в жизни земной

и то, и другое случалось со мной.

            Так что ж мне обидно, что тысячи лет

            он любит ее, а она его - нет?



* * *

Гордость, мысль, красота - все об этом давно позабыли.

Все креститься привыкли, всем истина стала ясна...

Я последний язычник среди христиан Византии.

Я один не привык... Свою чашу я выпью до дна...

 

  Я для вас ретроград. - То ль душитель рабов и народа,

  то ли в шкуры одетый дикарь с придунайских равнин...

  Чушь! рабов не душил я - от них защищал я свободу.

  И не с ними - со мной гордость Рима и мудрость Афин.

 

Но подчищены книги... И вряд ли уже вам удастся

уяснить, как мы гибли, притворства и лжи не терпя,

чем гордились отцы, как стыдились, что есть еще рабство.

Как мой прадед сенатор скрывал христиан у себя.

 

  А они пожалеют меня? - Подтолкнут еще малость!

  Что жалеть, если смерть - не конец, а начало судьбы.

  Власть всеобщей любви напрочь вывела всякую жалость,

  а рабы нынче все. Только власти достигли рабы.

 

В рабстве - равенство их, все - рабы, и никто не в обиде.

Всем подчищенных истин доступна равно простота.

Миром правит Любовь - и Любовью живут, - ненавидя.

Коль Христос есть Любовь, каждый час распиная Христа.

 

  Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе,

  кто ревел на трибунах у низменной страсти в плену.

  Все такие давно поступили в попы и монахи.

  И меня же с амвонов поносят за эту вину.

 

Но в ответ я молчу. Все равно мы над бездной повисли.

Все равно мне конец, все равно я пощаду не жду.

Хоть, последний язычник, смущаюсь я гордою мыслью,

что я ближе монахов к их вечной любви и Христу.

 

  Только я - не они, - сам себя не предам никогда я,

  и пускай я погибну, но я не завидую им:

  То, что вижу я, - вижу. И то, что я знаю, - знаю.

  Я последний язычник. Такой, как Афины и Рим.

 

Вижу ночь пред собой. А для всех еще раннее утро.

Но века - это миг. Я провижу дороги судьбы:

Все они превзойдут. Все в них будет: и жалость, и мудрость...

Но тогда, как меня, их потопчут чужие рабы.

 

  За чужие грехи и чужое отсутствие меры,

  все опять низводя до себя, дух свободы кляня:

  против старой Любви, ради новой немыслимой Веры,

  ради нового рабства... тогда вы поймете меня.

 

Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили,

как я смысла искал, как я верил в людей до поры...

Я последний язычник среди христиан Византии.

Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.



* * *

Я Вас любил, как я умел один.

А Вы любили роковых мужчин.

            Они всегда смотрели сверху вниз,

            они внушать умели: "Подчинись!"

Они считали: по заслугам честь,

и Вам казалось: в этом что-то есть.

            Да, что-то есть, что ясно не вполне...

            Ведь Вам казалось - пали Вы в цене,

Вас удивлял мой восхищенный взгляд,

Вы знали: так на женщин не глядят.

            Взгляд снизу вверх... на Вас!.. Да это бред!

            Вы ж были для меня легки, как свет.

И это понимали Вы подчас.

Но Вам казалось, я похож на Вас,

            поскольку от любви не защищен,

            а это значит - мужества лишен.

И шли в объятья подлинных мужчин,

и снова оставался я один.

            Век мужества! Дела пошли всерьез.

            И трудно я свое сквозь жизнь пронес.

И вот я жив... Но словно нет в живых

мужчин бывалых Ваших роковых.

            Их рок поблек, сегодня рок иной.

            Все чаще Вы, грустя, гордитесь мной.

А впрочем, что же - суета, дела...

Виню Вас? нет. Но просто жизнь прошла.

            Себя виню. Понятно мне давно,

            что снизу вверх на Вас смотреть грешно.

О, этот взгляд! Он Вам и дал пропасть.

Я верю, как в маяк, в мужскую власть.

            Но лишь найдет, и вновь - пусть это грех,

            смотрю на Вас, как прежде - снизу верх.

И униженья сердцу в этом нет...

Я знаю - Вы и впрямь легки, как свет.

            Я знаю, это так - я вновь богат...

            Но снова память гасит этот взгляд.

И потухает взгляд, хоть, может, он

теперь Вам вовсе не был бы смешон.



* * *

Ах ты, жизнь моя - морок и месиво.

След кровавый - круги по воде.

Как мы жили! Как прыгали

                        весело -

Карасями на сковороде.

 

Из огня - в небеса ледовитые...

Нас прожгло. А иных и сожгло.

Дураки, кто теперь нам завидует,

Что при нас посторонним тепло.



* * *

Бог за измену отнял душу.

Глаза покрылись мутным льдом.

В живых осталась только туша

И вот нависла над листом.

 

Торчит всей тяжестью огромной,

Свою понять пытаясь тьму.

И что-то помнит... Что-то помнит...

А что - не вспомнит... Ни к чему.



ПИСЬМО В МОСКВУ


Сквозь безнадегу всех разлук,

Что трут, как цепи,

"We will be happy!", милый друг,

"We will be happy!"

 

"We will be happy!" - как всегда!

Хоть ближе пламя.

Хоть века стыдная беда

Висит над нами.

 

Мы оба шепчем: "Пронеси!"

Почти синхронно.

Я тут - сбежав... Ты там - вблизи

Зубов дракона.

 

Ни здесь, ни там спасенья нет -

Чернеют степи...

Но, что бы ни было - привет! -

"We will be happy!"

 

"We will be happy!" - странный

                              звук.

Но верю в это:

"Мы будем счастливы", мой друг,

Хоть видов нету.

 

Там, близ дракона, нелегко.

И здесь непросто.

Я так забрался далеко

В глушь... В город Бостон.

 

Здесь вместо мыслей пустяки.

И тот, как этот.

Здесь даже чувствовать стихи

Есть точный метод.

 

Нам не прорвать порочный круг,

С ним силой мерясь...

Но плюнуть можно... Плюнем, друг!

Проявим серость.

 

Проявим серость... Суета -

Все притязанья.

Наш век все спутал: все цвета

И все названья.

 

     /

И кругом ходит голова.

Всем скучно в мире.

А нам не скучно... Дважды два -

Пока четыре.

 

И глупо с думой на челе

Скорбеть, насупясь.

Ну, кто не знал, что на Земле

Бессмертна глупость?

 

Что за нос водит нас мечта

И зря тревожит?

Да... Мудрость миром никогда

Владеть не сможет!

 

Но в миг любой, пусть век колюч,

Пусть все в нем дробно,

Она, как солнце из-за туч,

Блеснуть способна.

 

И сквозь туман, сквозь лень и

                             спесь,

Сквозь боль и страсти

Ты вдруг увидишь мир как есть,

И это - счастье.

 

И никуда я не ушел.

Вино - в стаканы.

Мы - за столом! Хоть стал

                         наш стол

В ширь океана.

 

Гляжу на вас сквозь целый мир,

Хочу вглядеться...

Не видно лиц... Но длится пир

Ума и сердца.

 

Все тот же пир... И пусть темно

В душе, как в склепе,

"We will be happy!" ...Все равно:

"We will be happy!"

 

Да, все равно... Пусть меркнет

                              мысль,

Пусть глохнут вести,

Пусть жизнь ползет по склону вниз

И мы - с ней вместе.

 

Ползет на плаху к палачу,

Трубя: "Дорогу!"

"We will be happy!" - я кричу

Сквозь безнадегу.

 

"We will be happy!" - чувств настой.

Не фраза - веха.

И символ веры в тьме пустой

На склоне века.



ПЕСНЯ ОТДЕЛЬНОЙ ЛЕЙБ-КАЗАЧЬЕЙ
СОТНИ НЕИЗВЕСТНОГО ЭСКАДРОНА


У озер лесных биваки,

Молодецкие атаки,

Дым скрывал зарю.

В Новом Хемпшире мы жили,

Славно, весело служили

Батюшке-царю.

Батюшке-царю.

 

Но настала та минута,

Паруса вовсю надуты,

Грузим пушки в трюм.

Здравствуй, Дон! И здравствуй, Терек!

Покидаем дальний берег

И плывем в Арзрум.

И плывем в Арзрум.

 

Что вы, братцы, лейб-казаки!

Иль впервой меять биваки?

Так о чем тужить!

Что за страх - края чужие!

Раз мы войско - мы в России,

Где б ни вышло жить.

Где б ни вышло жить.



* * *

    И с миром утвердилась связь.

          А.Блок

 

Всё будет, а меня не будет.-

Через неделю, через год...

Меня не берегите, люди,

Как вас никто не бережет.

Как вы, и я не выше тлена.

Я не давать тепла не мог.

Как то сожжённое полено.

Угля сожжённого комок.

И счёты мы сведем едва ли.

Я добывал из жизни свет,

Но эту жизнь мне вы давали,

А ничего дороже нет.

 

И пусть меня вы задушили

За счастье быть живым всегда,

Но вы и сами ведь не жили,

Не знали счастья никогда.

1957



АРИФМЕТИЧЕСКАЯ БАСНЯ


Чтобы быстрей добраться к светлой цели,

Чтоб все мечты осуществить на деле,

Чтоб сразу стало просто всё, что сложно,

А вовсе невозможное возможно,-

Установило высшее решенье

Идейную таблицу умноженья:

 

Как памятник - прекрасна. Но для дела

Вся прежняя таблица устарела.

И отвечает нынче очень плохо

Задачам, что поставила эпоха.

 

Наука объективной быть не может -

В ней классовый подход всего дороже.

Лишь в угнетённом обществе сгодится

Подобная бескрылая таблица.

 

Высокий орган радостно считает,

Что нам её размаха не хватает,

И чтоб быстрее к цели продвигаться,

Постановляет: «дважды два - шестнадцать!»

 

...Так все забыли старую таблицу.

Потом пришлось за это поплатиться.

Две жизни жить в тоске и в смертной муке:

Одной - на деле, а другой - в науке,

Одной - обычной, а другой - красивой,

Одной - печальной, а другой - счастливой,

По новым ценам совершая траты,

По старым ставкам получать зарплату.

 

И вот тогда с такого положенья

Повсюду началось умов броженье,

И в электричках стали материться:

«А всё таблица... Врёт она, таблица!

Что дважды два? Попробуй разобраться!..»

Еретики шептали, что пятнадцать.

Но обходя запреты и барьеры,

«Четырнадцать»,- ревели маловеры.

И всё успев понять, обдумать, взвесить,

Объективисты заявляли: «десять».

 

Но все они движению мешали,

И их за то потом в тюрьму сажали.

А всех печальней было в этом мире

Тому, кто знал, что дважды два - четыре.

 

Тот вывод люди шутками встречали

И в тюрьмы за него не заключали:

Ведь это было просто не опасно,

И даже глупым это было ясно!

И было так, что эти единицы

Хотели б сами вдруг переучиться.

Но ясный взгляд - не результат науки...

 

Поймите, если можете, их муки.

Они молчали в сдержанной печали

И только руки к небу воздевали,

Откуда дождь на них порой свергался,

Где Бог - дремал, а дьявол - развлекался.

1957



ОСЕНЬ


Вода в колеях среди тощей травы,

За тучею туча плывёт дождевая.

В зелёном предместье предместья Москвы

С утра моросит. И с утра задувает.

А рядом дорога. И грохот колёс.

Большие заводы. Гудки электрички.

 

Я здесь задержался.

                  Живу.

                      Но не врос.

Ни дача, ни город,

                Тоска без привычки.

Быть может, во мне не хватает огня,

Я, может, уже недостаточно молод...

Но осень не манит в дорогу меня -

В ней нынче одни только сырость и холод.

 

И ноги ступают по тусклой траве.

Все краски пропали. Погода такая.

Но изредка солнце скользнёт по листве -

И желтым и красным листва засверкает.

Как знамя, она запылает в огне

Подспудного боя.

               И станет мне ясно,

Что жизнь продолжается где-то вовне,

Всё так же огромна, остра и опасна.

Да! Осени я забываю язык.

Но всё ж временами

                сквозь груз настроенья,

Сливаюсь,

        как прежде сливаться привык,

С её напряжённым и грустным гореньем.

И, может быть, будет еще один год.

Год жизни -

          борьбы с умираньем и скверной.

Пусть будет тоска. Но усталость пройдёт.

Пусть всё будет больно, но всё - достоверно.

Порывы свирепы. Не бойся. Держись.

Здесь всё на учете: и силы, и годы.

Ведь осень всегда беспощадна, как жизнь -

Контрольный налёт первозданной природы.

И в кронах горят желтизна и багрец.

Как отсвет трагедий,

                  доступных не очень...

Для дерева - веха.

                  Для листьев - конец.

А чем для меня ты окажешься, осень?

1957



* * *

Шла вновь назад в свою судьбу плохую.

Решительно. Свирепо. Чуть дыша...

Борясь с тоской и жалобно тоскуя,

Всем, что в ней было, мне принадлежа.

Шла с праздника судьбы в свой дом убогий.

Шла противозаконно в дом не мой.

Хотя моими были даже ноги,

Которые несли её домой.

1958



ЛЕНИН В ГОРКАХ


Пусть много смог ты, много превозмог

И даже мудрецом меж нами признан.

Но жизнь - есть жизнь. Для жизни ты не бог,

А только проявленье этой жизни.

Не жертвуй светом, добывая свет!

Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.

Цель средства не оправдывает... Нет!

У жизни могут быть иные цели.

Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.

Мир и война. Гниенье и горенье.

Извечная борьба добра со злом,

Где нет конца и нет искорененья.

Убить. Тут надо ненависть призвать.

Преодолеть черту. Найти отвагу.

Во имя блага проще убивать!..

Но как нам знать, какая смерть во благо?

У жизни свой, присущий, вечный ход.

И не присуща скорость ей иная.

Коль чересчур толкнуть её вперед,

Она рванёт назад, давя, ломая.

Но человеку душен плен границ,

Его всё время нетерпенье гложет

И перед жизнью он склониться ниц,-

Признать её незыблемость - не может.

Он всё отдать, всё уничтожить рад.

Он мучает других и голодает...

Всё гонится за призраком добра,

Не ведая, что сам он зло рождает.

А мы за ним. Вселенная, держись!

Нам головы не жаль - нам всё по силам.

Но всё проходит. Снова жизнь, как жизнь.

И зло, как зло. И, в общем, всё, как было.

Но тех, кто не жалел себя и нас,

Пытаясь вырваться из плена буден,

В час отрезвленья, в страшный горький час

Вы всё равно не проклинайте, люди...

 

...В окне широком свет и белый снег.

На ручках кресла зайчики играют...

А в кресле неподвижный человек.-

Молчит. Он знает сам, что умирает.

Над ним любовь и ненависть горит.

Его любой врагом иль другом числит.

А он уже почти не говорит.

Слова ушли. Остались только мысли.

Смерть - демократ. Подводит всем черту.

В ней беспристрастье есть, как в этом снеге.

Ну что ж: он на одну лишь правоту

Из всех возможных в жизни привилегий

Претендовал... А больше ни на что.

Он привилегий и сейчас не просит.

Парк за окном стоит, как лес густой,

И белую порошу ветер носит.

На правоту... Что значит правота?

И есть ли у неё черты земные.

Шумят-гудят за домом провода

И мирно спит, уйдя в себя, Россия.

Ну что ж! Ну что ж! Он сделал всё, что мог,

Устои жизни яростно взрывая...

И всё же не подводится итог.-

Его наверно в жизни - не бывает.

1956


* * *

Роса густа, а роща зелена,

И воздух чист, лишь терпко пахнет хвоя...

Но между ними и тобой - стена.

И ты уже навек за той стеною.

 

Как будто трудно руку протянуть,

Всё ощутить, проснуться, как от встряски...

Но это зря - распалась жизни суть,

А если так, то чем помогут краски?

 

Зачем в листве искать разводья жил

И на заре бродить в сыром тумане...

Распалось всё, чем ты дышал и жил,

А эта малость стоит ли вниманья.

 

И равнодушьем обступает тьма.

Стой! Встрепенись! Забудь о всех потерях,

Ведь эта малость - это жизнь сама,

Её начало и последний берег.

 

Тут можно стать, весенний воздух пить,

И, как впервые, с лесом повстречаться...

А остального может и не быть,

Всё остальное может здесь начаться.

 

Так не тверди: не в силах, не могу!

Войди во всё, пойми, что это чудо,

И задержись на этом берегу!..

И, может, ты назад пойдешь отсюда.

1958



БАЛЛАДА О СОБСТВЕННОЙ ГИБЕЛИ


Я - обманутый в светлой надежде,

Я - лишенный Судьбы и души -

Только раз я восстал в Будапеште

Против наглости, гнета и лжи.

 

Только раз я простое значенье

Громких фраз - ощутил наяву.

Но потом потерпел пораженье

И померк. И с тех пор - не живу.

 

Грубой силой - под стоны и ропот -

Я убит на глазах у людей.

И усталая совесть Европы

Примирилась со смертью моей.

 

Только глупость, тоска и железо...

Память - стёрта. Нет больше надежд.

Я и сам никуда уж не лезу...

Но не предал я свой Будапешт.

 

Там однажды над страшною силой

Я поднялся - ей был несродни.

Там и пал я... Хоть жил я в России.-

Где поныне влачу свои дни.

1956



* * *

Я пью за свою Россию,

С простыми людьми я пью.

Они ничего не знают

Про страшную жизнь мою.

Про то, что рождён на гибель

Каждый мой лучший стих...

Они ничего не знают,

А эти стихи для них.

1959


* * *

Пусть рвутся связи, меркнет свет,

Но подрастают в семьях дети...

Есть в мире Бог иль Бога нет,

А им придётся жить на свете.

 

Есть в мире Бог иль нет Его,

Но час пробьет. И станет нужно

С людьми почувствовать родство,

Заполнить дни враждой и дружбой.

 

Но древний смысл того родства

В них будет брезжить слишком глухо -

Ведь мы бессвязные слова

Им оставляем вместо духа.

 

Слова трусливой суеты,

Нас утешавшие когда-то,

Недостоверность пустоты,

Где зыбки все координаты...

 

...Им всё равно придётся жить:

Ведь не уйти обратно в детство,

Ведь жизнь нельзя остановить,

Чтоб в ней спокойно оглядеться.

 

И будет участь их тяжка,

Времён прервется связь живая,

И одиночества тоска

Обступит их, не отставая.

 

Мы не придем на помощь к ним

В борьбе с бессмыслицей и грязью.

И будет трудно им одним

Найти потерянные связи.

 

Так будь самим собой, поэт,

Твой дар и подвиг - воплощенье.

Ведь даже горечь - это свет,

И связь вещей, и их значенье.

 

Держись призванья своего!

Ты загнан сам, но ты в ответе:

Есть в мире Бог иль нет Его -

Но подрастают в семьях дети.

1959



НА ДРУГА-ПОЭТА


Он комиссаром быть рождён.

И, облечён разумной властью,

Людские толпы гнал бы он

К непонятому ими счастью.

Но получилось всё не так:

Иная жизнь, иные нормы...

И комиссарит он в стихах -

Над содержанием и формой.

1959



СТИХИ ОБ ИЗМЕНЕ ИСКУССТВУ


Не знал я горя и печали,

Когда не раз, не два, не пять

Твердил о том,

            чего не знали,

Но были рады осознать.

 

И обрастал я тесным кругом

Друзей... Был полон свежих сил.

Желанным гостем, лучшим другом

Почти для всех тогда я был.

 

И жил с простым и ясным чувством.

Всегда был к месту каждый жест:

Знать назначение искусства -

Не нарушать обмен веществ...

 

...А нынче глохнут ощущенья,

Меж мной и словом сотни стен -

Знать, я иному назначенью

Служу,-

       нарушив тот обмен.

 

Служу!

      И люди воровато

Меня обходят за версту.

И тесный круг, что был когда-то,

Вдруг превратился в пустоту.

 

Но словно суть моя - иная,

Теперь я

        каждый раз опять

Твержу о том, что сами знают.

Но что боятся осознать.

1960



ВРЕМЕНА МЕНЯЮТСЯ


Писал один поэт:

О небогатой доле.

«На свете счастья нет,

Но есть покой и воля».

 

Хотел он далеко

Бежать. Не смог, не скрылся.

А я б теперь легко

С той долей примирился.

 

И был бы мной воспет

По самой доброй воле

Тот мир, где счастья нет,

Но есть покой и воля.

 

Что в громе наших лет

Звучало б так отчасти:

«На свете счастья нет,

Но есть на свете счастье».

1960



* * *

Наверно, я не так на свете жил,

Не то хотел и не туда спешил.

А надо было просто жить и жить

И никуда особо не спешить.

Ведь от любой несбывшейся мечты

Зияет в сердце полость пустоты.

 

Я так любил. Я так тебя берёг.

И так ничем тебе помочь не мог.

Затем, что просто не хватало сил.

Затем, что я не так на свете жил.

Я жил не так. А так бы я живи,-

Ты б ничего не знала о любви.

1960



* * *

Ты сама проявила похвальное рвенье,

Только ты просчиталась на самую малость.

Ты хотела мне жизнь ослепить на мгновенье,

А мгновение жизнью твоей оказалось.

Твой расчёт оказался придуманным вздором.

Ты ошиблась в себе, а прозренье - расплата.

Не смогла ты холодным блеснуть метеором,

Слишком женщиной - нежной и теплой -

                                   была ты.

 

Ты не знала про это, но знаешь сегодня,

Заплативши за знанье жестокую цену.

Уходила ты так, словно впрямь ты свободна,

А вся жизнь у тебя оказалась изменой.

Я прощаюсь сегодня с несчастьем и счастьем,

Со свиданьями тайными в слякоть сплошную.

И с твоим увяданьем. И с горькою властью

Выпрямлять твое тело одним поцелуем...

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Тяжело, потому что прошедшие годы

Уж другой не заполнишь, тебя не забудешь,

И что больше той странной, той ждущей чего-то

Глупой девочкой - ни для кого ты не будешь.

1960



РАФАЭЛЮ


 После спора об искусстве

 

Не ценят знанья тонкие натуры.

Искусство любит импульсов печать.

 

Мы ж, Рафаэль, с тобой - литература!

И нам с тобой здесь лучше промолчать.

 

Они в себе себя ценить умеют.

Их мир - оттенки собственных страстей.

Мы ж, Рафаэль, с тобой куда беднее -

Не можем жить без Бога и людей.

 

Их догмат - страсть. А твой - улыбка счастья.

Твои спокойно сомкнуты уста.

Но в этом слиты все земные страсти,

Как в белом цвете слиты все цвета.

1960



ИНЕРЦИЯ СТИЛЯ


            Стиль - это человек.

               Бюффон

 

В жизни, в искусстве, в борьбе, где тебя победили,

Самое страшное - это инерция стиля.

Это - привычка, а кажется, что ощущенье.

Это стихи ты закончил, а нет облегченья.

Это - ты весь изменился, а мыслишь, как раньше.

Это - ты к правде стремишься, а лжешь, как

                                         обманщик.

 

Это - душа твоя стонет, а ты - не внимаешь.

Это - ты верен себе, и себе - изменяешь.

Это - не крылья уже, а одни только перья,

Это - уже ты не веришь - боишься неверья.

 

Стиль - это мужество. В правде себе признаваться!

Всё потерять, но иллюзиям не предаваться -

Кем бы ни стать - ощущать себя только собою,

Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою,

Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало...

Правда конца - это тоже возможность начала.

Кто осознал пораженье,- того не разбили...

 

Самое страшное - это инерция стиля.

1960



* * *

Ни трудом и ни доблестью

Не дорос я до всех.

Я работал в той области,

Где успех - не успех.

Где тоскуют неделями,

Коль теряется нить,

Где труды от безделия

Нелегко отличить...

Но куда же я сунулся?

Оглядеться пора!

Я в годах, а как в юности -

Ни кола, ни двора,

Ни защиты от подлости,-

Лишь одно, как на грех:

 

Стаж работы в той области,

Где успех - не успех...

1960



КОМИССАРЫ

     Элегия

 

          Булату Окуджаве

 

Где вы, где вы?

              В какие походы

Вы ушли из моих городов?..

Комиссары двадцатого года,

Я вас помню с тридцатых годов.

Вы вели меня в будни глухие,

Вы искали мне выход в аду,

Хоть вы были совсем не такие,

Как бывали в двадцатом году.

Озарённей, печальнее, шире,

Непригодней для жизни земной...

Больше дела вам не было в мире,

Как в тумане скакать предо мной.

Словно все вы от части отстали,

В партизаны ушли навсегда...

Нет, такими вы не были - стали,

Продираясь ко мне сквозь года.

Вы легко побеждали, но всё же

Оставались всегда ни при чём.

Лишь в Мадриде встречали похожих,

Потому что он был обречён.

О, как вы отрешенно скакали,

Зная правду, но веру храня.

И меня за собой увлекали,

Отрывали от жизни меня...

И летел я, коня погоняя,

Прочь куда-то, в пыли и в дыму.

Почему - я теперь уже знаю,

А куда - до сих пор не пойму.

Я не думал о вашей печали,

Я скорбел, что живу, как во сне,

Но однажды одни вы умчались

И с тех пор не являлись ко мне.

И пошли мои взрослые годы...

В них не меньше любви и огня...

Но скажите, в какие походы

Вы идете теперь - без меня?

1960



ЛЕНИНГРАД


Он был рождён имперской стать столицей.

В нём этим смыслом всё озарено.

И он с иною ролью примириться

Не может.

        И не сможет всё равно.

 

Он отдал дань надеждам и страданьям.

Но прежний смысл в нем всё же не ослаб.

Имперской власти не хватает зданьям,

Имперской властью грезит Главный Штаб.

 

Им целый век в иной эпохе прожит.

А он грустит, хоть эта грусть - смешна.

Но камень изменить лица не может,-

Какие б ни настали времена.

В нем смысл один,- неистребимый, главный,

Как в нас всегда одна и та же кровь.

И Ленинграду снится скиптр державный,-

Как женщине покинутой -

                      любовь.

1960



* * *

Пусть с каждым днём тебе труднее

И сам ты плох, и всё - не так,

Никто тебя не пожалеет,

Когда прочтёт о том в стихах.

 

Как жить на свете ни мешали б,

Как дни бы ни были трудны,

Чужие жалобы смешны:

Поэзия - не книга жалоб.

 

. . . . . . . . . . . . . .

 

Но все застынут пред тобою,

Когда ты их - себя скрепя -

Ожгёшь необходимой болью,

Что возвращает всем - себя.

1960



* * *

Он собирался многое свершить,

Когда не знал про мелочное бремя.

А жизнь ушла

           на то, чтоб жизнь прожить.

По мелочам.

           Цените, люди, время.

 

Мы рвёмся к небу, ползаем в пыли,

Но пусть всегда, везде горит над всеми:

  Вы временные жители земли!

  И потому - цените, люди, время!

1961



* * *

У меня любимую украли,

Втолковали хитро ей своё.

И вериги долга и морали

Радостно надели на неё.

 

А она такая ж, как и прежде,

И её теперь мне очень жаль.

Тяжело ей - нежной - в той одежде

И зачем ей - чистой - та мораль.

1961



* * *

Брожу целый день по проспектам прямым

И знаю - тут помнят меня молодым.

Весёлым. Живущим всегда нелегко,

Но верящим в то, что шагать - далеко.

Что если пока и не вышел я в путь,

Мне просто мешают, как надо, шагнуть.

Но только дождусь я заветного дня,

Шагну - и никто не догонит меня.

 

Я ждал. Если молод - надейся и жди.

А город - он тоже был весь впереди.

Он рос, попирая засохший ковыль.

В нём ветер крутил августовскую пыль.

Он не был от пыли ничем защищен...

Но верил, надеялся, строился он.

 

И я не страданьем тут жил и дышал.

Напор созиданья меня заражал.

И был он сильнее неправды и зла...

А, может быть, всё это юность была.

Но если кручина являлась во сне,

Причина была не во мне, а вовне.

 

Так было... А после я жил, как хотел,

И много исполнил задуманных дел.

И многое понял. И много пронёс.

И плакал без слёз. И смеялся до слёз.

И строки руками таскал из огня...

(За что теперь многие любят меня.)

 

Был счастлив намёком, без злобы страдал.

И даже не знал, что с годами устал.

 

Но вдруг оказалось, что хочется в тень,

Что стало дышать мне и чувствовать лень.

 

Вот нынче в какую попал я беду!

Никто не мешает - я сам не иду.

И снова кручина. Я вновь, как во сне.

Но только причина - теперь не вовне...

 

...И вот я, как в юность, рванулся сюда.

В мой город... А он - не такой, как тогда.

Он в зрелую пору недавно вступил,

Он стал властелином в притихшей степи.

И пыль отступила пред ростом его.

И больше не надо напора того,

Который спасал меня часто тогда.

Того, за которым я ехал сюда.

 

Здесь был неуют, а теперь тут - уют.

Здесь трезвые парочки гнездышки вьют.

И ищут спокойно, что могут найти.

И строят свой город с восьми до пяти.

А кончат - и словно бы нет их в живых -

Душой отдыхают в квартирах своих.

И всё у них дома - и сердце и мысль.

А если выходят - так только пройтись.

 

Работа и отдых! На что ж я сержусь?

Не знаю - я сам не пойму своих чувств.

Я только брожу по проспектам прямым,

По городу, бывшему раньше моим,

И с каждым кварталом острей сознаю,

Что ВРЕМЯ закончило юность мою.

И лучше о прежнем не думать тепле -

По-новому счастья искать на земле.

Август-сентябрь 1961 - Караганда; найдено и доработано 19-20 мая 1968 года Москва



КАТАЛОГ «СОВРЕМЕННЫХ ЗАПИСОК»


(Памяти Марины Цветаевой)

 

    Поколенье, где краше

    Был - кто жарче страдал

          М. Цветаева

 

Тут не шёпот гадалок:

Мол, конец уже близок -

Мартиролог - каталог

«Современных записок»

 

Не с изгнаньем свыкались,

Не страдали спесиво -

Просто так, задыхались

Вдалеке от России.

 

Гнёт вопросов усталых:

«Ах, когда ж это будет?»

Мартиролог - каталог

Задохнувшихся судеб.

 

Среди пошлости сытой

И презренья к несчастью -

Мартиролог открытий,

Верных только отчасти.

 

Вера в разум средь ночи,

Где не лица, а рожи,-

Мартиролог пророчеств.

Подтвердившихся. Позже.

 

Не кормились - писали,

Не о муках - о деле.

Не спасались - спасали,

Как могли и умели.

 

Не себя возносили

И не горький свой опыт -

Были болью России

О закате Европы.

 

Не себя возносили,

Хоть открыли немало,-

Были знаньем России!..

А Россия - не знала.

 

А Россия мечтала

И вокруг не глядела,

А Россия считала:

Это плёвое дело.

 

Шла в штыки, бедовала -

Как играла в игрушки.

...И опять открывала,

Что на свете был Пушкин.

1962



НА ШВЕЙНОЙ ФАБРИКЕ В ТИРАСПОЛЕ


Не на каторге. Не на плахе.

Просто цех и станки стучат.

Просто девушки шьют рубахи

Для абстрактных чужих ребят.

 

Механически. Всё на память:

Взлёт руки - а потом опять.

Руки! Руки!

          Ловить губами

Вас в полёте.

            И целовать!

 

Кожа тонкая... Шеи гнутся...

Косы спрятаны - так у всех.

Столько нежности! Задохнуться!

Только некому - женский цех...

 

Знаю: вам этих слов - не надо.

Знаю: жалость - не тот мотив.

Вы - не девушки. Вы - бригада!

Вы прославленный коллектив!

 

Но хочу, чтоб случилось чудо:

Пусть придут моряки сюда

И вас всех разберут отсюда,

С этой фабрики Комтруда!

1962



* * *

Видать, была любовью

Ты всё ж в моей судьбе.

Душой, губами, кровью

Тянулся я к тебе.

И жизнь внезапно цену

Иную обрела.

И всё твоя измена

Под корень подсекла.

 

Что ж... Пусть... Живу теперь я

Неплохо. Ничего.

Не верю в счастье. Верю,

Что можно без него.

И жизнь на сон похожа,

И с каждым днем я злей.

И ты, наверно, тоже

Живешь не веселей.

 

Безверье и усталость

В душе, в судьбе, в крови...

Приходит рано старость

К живущим без любви.

1962



ЗЕМЛЯЧКАМ


Снова Киев.

          И девушки

                  нежной, певучей осанки:

Все - такие, как вы.

                  Но не встретить на улицах вас,

Довоенные девочки,

                детство мое,-

                            киевлянки!

Мои взрослые сверстницы,

                      где вы и как вы сейчас?

Я не к вашим ногам

                 припадал молодыми губами,

Всё не вам объяснял,

                  что пытался себе объяснить.

Я оставил вас в детстве,

                       одних,

                           словно мертвую память,-

Обронил, словно можно

                    частицу себя обронить.

Мы встречались порой.

                    Говорили.

                             Мне некогда было:

Я проделывал путь,

                 пробивая дорогу плечом.

Боль эпохи моей

               подняла меня,

                           сердце пронзила,

Отделила от вас,

               словно были вы здесь ни при чём.

Словно это не вы

                и не горькие ваши романы,

Ваши браки, разводы,

                   смятенья

                          и схватки с тоской.

Той любви, что хотели,

                  мечтали о ней постоянно,-

Той любви вдруг не стало,

                       а вы не умели с другой.

Знал я это,

           но знал не про вас.

                            Я разыгрывал роли.

От безвкусицы южной зверел,

                         вам не верил порой...

Чушь.

    Ведь боль остается

                     в любой аффектации - болью.

А судьба остается

                в любом проявленьи - судьбой...

Что же делать?

             Живем.

                  И дела наши вовсе не плохи.

Если что и не так -

                  это всё-таки жизнь, а не крест.

За гарантию счастья

                  не спросишь с минувшей эпохи.

За любовь не получишь

                    с давно отшумевших торжеств.

Но не вы эти девушки

                    нежной, певучей осанки,

Что спешат,

          как спешили,

                      сияя доверием

                                    вы.

Я ищу вас везде.

               Я такой же, как вы, киевлянки,-

Та же южная кровь,

                 лишь обдутая ветром Москвы.

Я такой же, как вы.

                  Так откуда в душе ощущенье

Самой подлой вины,

                словно стал я банкротом сейчас.

Словно мог я вас всех полюбить,

                           увести от крушенья.

Все мечты вам спасти -

                    и по глупости только

                                        не спас.

1962



* * *

Мой ритм заглох. Живу, как перед казнью.-

Бессмысленно гляжу на белый свет,

Про всё забыв... И строчка в строчке вязнет.

Не светятся слова - в них связи нет.

 

Где ж эта связь? Иль впрямь лишь сам собою

Я занят был, бунтуя и кляня...

А связей - нет. И, значит, впрямь пустое

Всё, чем я жил,

               за что убьют меня.

 

А смерть грозит. Грозит кровопролитье.

Оно придёт - пиши иль не пиши.

Какой тут ритм! Кому нужны открытья

Подспудных связей жизни и души?

 

Все связи - рвутся. Всем - грозит стихия.

Российский бунт несёт не свет, а тьму...

Пусть даже Бог опять спасёт Россию,

Коль этот труд не надоел Ему.

 

Пусть даже вновь потом откроют право...

Нет ритма. Вижу кровь, а не зарю.

И не живу.

           Как кролик на удава,

Глаз не сводя, в грядущее смотрю.

1962



ТАНЦЫ


Последний автобус подъехал

К поселку. И выдохся он.

И ливнем дурачеств и смеха

Ворвались девчонки в салон.

 

Ах, танцы!.. Вы кончились к ночи.

Пусть!.. Завтра начнётся опять!

И было им весело очень

В полночный автобус вбегать.

 

Глаза их светились, а губы

Гореть продолжали в огне.

Ах, танцы!.. Поэзия клубов!-

Вовек не давались вы мне.

 

Они хохотали счастливо,

Шумели, дуря напролом.

Неужто родил этот ливень

Оркестра фабричного гром?

 

А может, не он, а блистанье,

А битва, где всё - наугад.

Всё - в шутку, и всё - ожиданье,

Всё - трепет: когда пригласят?

 

...Срок выйдет, и это случится.

На миг остановится вихрь.

Всё смолкнет. И всё совершится.

Но жизнь завершится в тот миг.

 

Всё будет: заботы, усталость,

Успехи, заботы опять.

Но трепет замрёт. Не осталось

У сердца причин трепетать.

 

Останется в гости хожденье,

И песни, и танцы подчас.

Но это уже развлеченье,

А речь не об этом у нас.

 

Скучать? А какая причина?

Ведь счастье! Беречь научись.

И - глупо. Скучают мужчины,

На женщинах держится жизнь.

 

Всё правда... Но снова и снова

Грущу я, смешной человек,

Что нет в них чего-то такого,

Чему и не сбыться вовек.

 

Что всё освещает печалью,

Надеждой и светом маня,

С чем вместе - мы вечно в начале -

Всю жизнь до последнего дня.

 

Обидно... Но я к ним не сунусь

Корить их. Не их это грех.

Пусть пляшут, пусть длится их юность,

Пусть дольше звучит этот смех!

 

А ты... Ах, что было, то сплыло.

Исчезло, и в этом ли суть?

Я знаю - в тебе это было,

Всё было - да толку-то чуть.

 

Где чувства твои непростые?

Что вышло? Одна маята!

Пусть пляшут! Они - не пустые.

В них жизнь, а она - не пуста.

 

А завтра на смену опять им...

Ну что ж!.. отстоят... Ерунда...

И наскоро выгладят платья,

И вновь, как на службу, сюда.

 

Чтоб сердце предчувствием билось,

Чтоб плыть по волне за волной.

Чтоб дело их жизни творилось

Не ими, а жизнью самой.

1963



ГРУСТНАЯ САМОПАРОДИЯ


Нелепая песня

Заброшенных лет.

Он любит ее,

А она его - нет.

 

Ты что до сих пор

Дуришь голову мне,

Чувствительный вздор,

Устаревший вполне?

 

Сейчас распевают

С девчоночьих лет:

- Она его любит,

А он ее - нет.

 

Да, он ее Знамя.

Она - его мёд.

Ей хочется замуж.

А он - не берёт.

 

Она бы сумела

Парить и пленять,

Да он не охотник

Глаза поднимать.

 

И дать ему счастье

Не хватит ей сил.

Сам призрачной власти

Ее он лишил...

 

Всё правда. Вот песня

Сегодняшних дней.

Я сам отдаю

Предпочтение ей.

 

Но только забудусь,

И слышу в ответ:

«Он любит ее,

А она его - нет».

 

И сам повторяю,

Хоть это не так.

Хоть с этим не раз

Попадал я впросак.

 

Ах, песня! Молчи,

Не обманывай всех.

Представь, что нашелся

Такой человек.

 

И вот он, поверя

В твой святочный бред,

Всё любит ее,

А она его - нет.

 

Подумай, как трудно

Пришлось бы ему...

Ведь эти пассажи

Ей все - ни к чему.

 

Совсем не по чину

Сия благодать.

Ей тот и мужчина,

Кому наплевать.

 

Она посмеется

Со злостью слепой

Над тем, кто ее

Вознесёт над собой

 

И встанет с ним рядом,

Мечтая о том,

Как битой собакой

Ей быть при другом.

 

А этот - для страсти

Он, видимо, слаб.

Ведь нет у ней власти,

А он - ее раб.

 

Вот песня. Ты слышишь?

Так шла бы ты прочь.

Потом ты ему

Не сумеешь помочь.

 

А, впрочем,- что песня?

Ее ли вина,

Что в ней не на месте

Ни он, ни она.

 

Что всё это спорит

С подспудной мечтой.

И в тайном разладе

С земной красотой.

 

Но если любовь

Вдруг прорвется на свет,

Вновь: он ее любит.

Она его - нет.

 

Хоть прошлых веков

Свет не вспыхнет опять.

Хоть нет дураков

Так ходить и страдать.

 

Он тоже сумел бы

Уйти от неё.

Но он в ней нашел

Озаренье своё.

 

Но манит, как омут,

Ее глубина,

Чего за собой

И не знает она.

 

Не знает, не видит,

Пускай! Ничего.

Узнает! Увидит!

Глазами его.

 

Есть песня одна

И один только свет:

Он любит ее,

А она его - нет.

1962



НА ПОЛЕТ ГАГАРИНА


Шалеем от радостных слёз мы.

А я не шалею - каюсь.

Земля - это тоже космос.

И жизнь на ней - тоже хаос.

 

Тот хаос - он был и будет.

Всегда - на земле и в небе.

Ведь он не вовне - он в людях.

Хоть он им всегда враждебен.

 

Хоть он им всегда мешает,

Любить и дышать мешает...

Они его защищают,

Когда себя защищают.

И сами следят пристрастно,

Чтоб был он во всем на свете...

 

...Идти сквозь него опасней,

Чем в космос взлетать в ракете.

Пускай там тарелки, блюдца,

Но здесь - пострашней несчастья:

Из космоса - можно вернуться,

А здесь - куда возвращаться.

 

...Но всё же с ним не смыкаясь

И ясным чувством согреты,

Идут через этот хаос

Художники и поэты.

Печально идут и бодро.

Прямо идут - и блуждают.

Они человеческий образ

Над ним в себе утверждают.

А жизнь их встречает круто,

А хаос их давит - массой.

...И нет на земле институтов

Чтоб им вычерчивать трассы.

Кустарность!.. Обидно даже:

Такие открытья... вехи...

А быть человеком так же

Кустарно - как в пятом веке.

 

Их часто встречают недобро,

Но после всегда благодарны

За свой сохраненный образ,

За тот героизм - кустарный.

Средь шума гремящих буден,

Где нет минуты покоя,

Он всё-таки нужен людям,

Как нужно им быть собою.

Как важно им быть собою,

А не пожимать плечами...

 

...Москва встречает героя,

А я его - не встречаю.

 

Хоть вновь для меня невольно

Остановилось время,

Хоть вновь мне горько и больно

Чувствовать не со всеми.

Но так я чувствую всё же,

Скучаю в праздники эти...

Хоть, в общем, не каждый может

Над миром взлететь в ракете.

Нелёгкая это работа,

И нервы нужны тут стальные...

Всё правда... Но я полёты,

Признаться, люблю другие.

Где всё уж не так фабрично:

Расчёты, трассы, задачи...

Где люди летят от личной

Любви - и нельзя иначе.

Где попросту дышат ею,

Где даже не нужен отдых...

Мне эта любовь важнее,

Чем ею внушённый подвиг.

 

Мне жаль вас, майор Гагарин,

Исполнивший долг майора.

Мне жаль... Вы хороший парень,

Но вы испортитесь скоро.

От этого лишнего шума,

От этой сыгранной встречи,

Вы сами начнете думать,

Что вы совершили нечто,-

Такое, что люди просят

У неба давно и страстно.

Такое, что всем приносит

На унцию больше счастья.

А людям не нужно шума.

И всё на земле иначе.

И каждому вредно думать,

Что больше он есть, чем он значит.

 

Всё в радости: - сон ли, явь ли,-

Такие взяты высоты.

Мне ж ясно - опять поставлен

Рекорд высоты полёта.

Рекорд!

       ...Их эпоха нижет

На нитку, хоть судит строго:

Летали намного ниже,

А будут и выше намного...

 

А впрочем, глядите: дружно

Бурлит человечья плазма.

Как будто всем космос нужен,

Когда у планеты - астма.

Гремите ж вовсю, орудья!

Радость сия - велика есть:

В Космос выносят люди

Их победивший

              Хаос.

1961



* * *

Это чувство, как проказа.

Не любовь. Любви тут мало.

Всё в ней было: сердце, разум...

Всё в ней было, всё пропало.

 

Свет затмился. Правит ею

Человек иной породы.

Ей теперь всего нужнее

Всё забыть - ему в угоду.

 

Стать бедней, бледней, бесстрастней...

Впрочем - «счастье многолико»...

Что ж не светит взор, а гаснет?

Не парит душа, а никнет?

 

Ты в момент ее запомнишь

Правдой боли, силой страсти.

Ты в глазах прочтешь: «На помощь»!

Жажду взлета. Тягу к счастью.

 

И рванешься к ней... И сразу

В ней воскреснет всё, что было.

Не надолго. Здесь - проказа:

Руки виснут: «Полюбила».

 

Не взлететь ей. Чуждый кто-то

Стал навек ее душою.

Всё, что в ней зовёт к полёту,

Ей самой давно чужое.

 

И поплатишься сурово

Ты потом, коль почему-то

В ней воскреснет это снова,

Станет близким на минуту.

. . . . . . . . . . . . . .

 

Этот бред любовью назван.

Что ж вы, люди! Кто так судит?

Как о счастье - о проказе,

О болезни - как о чуде?

 

Не любовь - любви тут мало.

Тут слепая, злая сила.-

Кровь прожгла и жизнью стала,

Страсть от счастья - отделила.

1963



ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ


Сдаёшься. Только молишь взглядом:

И задушить, и не душить.

И задавать вопрос не надо -

А как ты дальше будешь жить?

 

Наверно, так, как и доселе.

И так же в следующий раз

В глазах бледнее будет зелень

И глубже впадины у глаз.

 

И я - всё сдержанней и злее -

Не признавать ни слов, ни слез...

Но будет каждый раз милее

Всё это.- Всё, что не сбылось.

1960



МАСШТАБЫ


Мы всюду,

        бредя взглядом женским,

Ища строку иль строя дом,

Живём над пламенем вселенским,

На тонкой корочке живём.

 

Гордимся прочностью железной,

А между тем

            в любой из дней,

Как детский мячик,

                в черной бездне

Летит земля.

            И мы на ней.

Но все масштабы эти помня,

Своих забыть -

             нам не дано.

И берег -

         тверд.

              Земля - огромна.

А жизнь - серьезна. Всё равно.

1963



НА КОНЦЕРТЕ ВАГНЕРА


Сидишь ты, внимая, не споря...

А Вагнер еще не раскрыт.

Он звуков стеклянное море

Над нами сомкнул - и гремит.

 

Гремит! И весь мир заколдован,

Весь тянется к блеску слюды...

И вовсе не надо другого,

Солёного моря воды!

 

Тепла его, ласки, лазури,

И неба, и даже земли...

Есть только стеклянная буря

И берег стеклянный - вдали...

 

Там высь - в этом призрачном гуле,

Там можно кружить - но не быть.

Там духи стоят в карауле,

Чтоб нам на стекло не ступить.

 

Нас Вагнер к себе не пускает,

Ему веселей одному...

Царит чистота нелюдская

Над жизнью - что вся ни к чему.

 

Позор и любви, и науке!

О, буйство холодных страстей...

Гремят беспристрастные звуки,-

Как танки идут на людей.

 

Он власть захватил - и карает.

Гудит беспощадная медь.

Он - демон! Он всё презирает,

Чем люди должны овладеть.

 

Он рыщет. Он хочет поспешно

Наш дух затопить, как водой,

Нездешней (а, может, нигдешней?)

Стеклянной своей красотой...

 

Так будьте покорней и тише,

Мы все - наважденье и зло...

Мы дышим... А каждый, кто дышит,

Мутит, оскверняет стекло...

 

Тебе ж этот Вагнер не страшен.

И правда - ну чем он богат?

Гирлянды звучащих стекляшек

Придумал, навешал - и рад.

 

Он верит, что ходит по краю -

Мужчина! Властитель! герой!..

Слепец!

       Ничего он не знает,

Что женщине нужно земной.

 

Не знает ни страсти, ни Бога,

Ни боли, ни даже обид...

С того и шумит он так много,

Пугает

       и кровь леденит.

1963



* * *

Заслуг не бывает. Не верьте.

Жизнь глупо вперёд заслужить.

А, впрочем,- дослужим до смерти,

И можно заслугами жить.

 

А нынче бы - лучше иначе.

Обманчиво право на лень.

Ведь, может, и жить - это значит

Заслуживать каждый свой день.

1964



* * *

Ты летишь, и мне летится.

Правлю прямо, курс держа.

Только ты летишь, как птица,

Я - как толстый дирижабль.

 

Не угнаться за тобою,

Не избыть своих границ.

Вот ты движешься с толпою

Легких птиц, бездомных птиц.

 

Мне б сейчас к тебе спуститься:

Вот вам сердце, вот и дом.

Только я - увы!- не птица,

Тут не сесть мне нипочем.

 

И гудят моторы резко.

Я скрываюсь в облаках...

А внизу, свернув на Невский,

Ты летишь на каблуках.

1964



ТЫ ИДЁШЬ


Взгляд счастливый и смущённый.

В нем испуг и радость в нём:

Ты - мой ангел

              с обожжённым

От неловкости крылом.

 

Тихий ангел... Людный город

Смотрит нагло вслед тебе.

Вслед неловкости, с которой

Ты скользишь в густой толпе.

 

Он в асфальт тебя вминает,-

Нет в нём жалости ничуть,

Он как будто понимает

Впрямь,-

        куда ты держишь путь.

 

Он лишь тем и озабочен -

Убедиться в том вполне.

Ты идёшь и очень хочешь,

Чтоб казалось - не ко мне.

 

А навстречу - взгляды, взгляды,

Каждый взгляд - скажи, скажи.

Трудно, ангел... Лгать нам надо

Для спасения души.

 

Чтоб хоть час побыть нам вместе

(Равен жизни каждый час),

Ладно, ангел... Нет бесчестья

В этой лжи. Пусть судят нас.

 

Ты идёшь - вся жизнь на грани,

Всё закрыто: радость, боль.

Но опять придёшь и станешь

Здесь, при мне, сама собой.

 

Расцветёшь, как эта осень,

Золотая благодать.

И покажется, что вовсе

Нам с тобой не надо лгать.

 

Что скрывать, от всех спасаясь?

Радость? Счастье? Боль в груди?

Тихий ангел, храбрый заяц.

Жду тебя. Иди. Иди.

1964



* * *

Слепая осень. Город грязь топтал.

Давило небо низкое, и даже

Подчас казалось: воздух черным стал,

И все вдыхают смесь воды и сажи.

 

Давило так, как будто, взяв разбег

К бессмысленной, жестокой, стыдной цели,

Всё это нам наслал наш хитрый век,

Чтоб мы о жизни слишком не жалели.

 

А вечером мороз сковал легко

Густую грязь... И вдруг просторно стало.

И небо снова где-то высоко

В своей дали прозрачно заблистало.

 

И отделился мир от мутных вод,

Пришел в себя. Отбросил грязь и скверну.

И я иду. Давлю ногами лёд.

А лёд трещит. Как в детстве. Достоверно.

1964



* * *

Освободите женщину от мук.

И от забот, что сушат,- их немало.

И от страстей, что превращают вдруг

В рабыню ту, что всех сама пленяла.

 

А потому - от выбора судьбы:

Не вышло так - что ж!.. Можно жить иначе.

От тяжести бессмысленной борьбы

И щедрости хмельной самоотдачи.

 

От обаянья смелости - с какой

Она себя, рискуя счастьем, тратит.

Какая смелость может быть у той,

Что всё равно за смелость не заплатит?

 

Откуда трепет в ней возьмётся вдруг?

Какою силой в бездну нас потянет?

Освободите женщину от мук.

И от судьбы. И женщины - не станет.

1964



ПОДОНКИ


Вошли и сели за столом.

Им грош цена, но мы не пьём.

Веселье наше вмиг скосило.

Юнцы, молодчики, шпана,

Тут знают все: им грош цена.

Но все молчат: за ними - сила.

 

Какая сила, в чем она.

Я ж говорю: им грош цена.

Да, видно, жизнь подобна бреду.

Пусть презираем мы таких,

Но всё ж мы думаем о них,

А это тоже - их победа.

 

Они уселись и сидят.

Хоть знают, как на них глядят

Вокруг и всюду все другие.

Их очень много стало вдруг.

Они средь муз и средь наук,

Везде, где бьётся мысль России.

 

Они бездарны, как беда.

Зато уверены всегда,

Несут бездарность, словно Знамя.

У нас в идеях разнобой,

Они ж всегда верны одной

Простой и ясной - править нами.

1964



ИЗ СТИХОВ О МОЛДАВИИ


Языки романской группы,

Юность древняя Земли!

Ставить памятник вам глупо -

Вы со сцены не сошли.

 

И пускай в быту правительств

И учёных знатоков

Нынче в моде деловитость

Всяких новых языков,-

Будут люди обращаться

К вам и дальше - вновь и вновь.

Вы и самых чуждых наций

Втайне гордость и любовь.

 

Есть в вас с самого начала

То, что нужно всем другим.

То, пред чем склонились галлы,

Разгромив уставший Рим,-

Нечто самое такое,

Без чего вокруг темно.

Что навек с мечтой людскою

В звуке слова сплетено.

Отзвук вечной литургии,

Гармоничность без прикрас.

Здесь, в Молдавии, впервые

Поражает это нас.

 

И смущён ты чем-то вроде,

И чудно тебе сперва

Слышать в сельском обиходе

Вдруг ученые слова.

 

Но войдя во всё охотно,

Понимаешь суть основ,-

Этот первый,

            обиходный,

Древний смысл высоких слов.

 

Неужели всё так грустно,

И навек уйдут с земли

Ясность мысли, ясность чувства,

Всё, что вы в себе несли,-

 

Звучность памяти и чести,

Благородство не на час?..

Лучше сгинуть с вами вместе,

Чем на свете жить без вас!

 

Пусть звучит всё это глупо,-

Не хочу, чтоб вы прошли,

Языки романской группы,

Мудрость нежная Земли.

1965



* * *

В Кишинёве снег в апреле,

Неожиданный для всех...

Вы чего, Господь, хотели,

Насылая этот снег?

 

Он от Вас весь день слетает,

Сыплет с серых облаков,

Неприятно охлаждает

Тёплый город Кишинёв.

 

И пускай он тут же тает,

Он сгущает серость дня...

Чем, конечно, угнетает

Всех на свете

              и - меня.

 

Очень странно видеть это -

Снег без счастья, без игры,-

После солнца, после лета,

После света и жары.

 

Холодов терпеть не может

Этот город летних снов.

Как в ущелье, расположен

Он на склонах двух холмов.

 

А сегодня снег в ущелье

И туман на лицах всех...

Вы нам что сказать хотели,

Напуская этот снег?

 

Что пора забыть про ересь?

Вспомнить вновь, как Вы нужны?

Всё смешалось. Давит серость,

Скука давит в дни весны.

 

Всё во мне с тем снегом спорит.

Скука? Серость?- Чепуха!

Я ведь помню - этот город -

Город светлого греха.

 

Здесь - два месяца уж будет -

Без венца (о чем скорблю)

Я живу - простите, люди,-

С той, которую люблю.

 

С той веселой и капризной,

Смех вносящей на порог,

Без которой счастья в жизни

Я не знал и знать не мог.

 

С той, что может быть серьёзной,

Но непрочь и чушь молоть.

С той, к кому Вы сами поздно

Привели меня, Господь.

 

В Кишинёве снег в апреле

Сыплет мрачно, давит всех.

Что напомнить Вы хотели,

Напуская этот снег?

 

Возбуждая эти мысли?

Что у страсти дух в плену?

Что права я все превысил?

Лямку честно не тяну?

 

Зря. И так ознобом бродит

Это всё в крови моей,

От себя меня уводит

И от Вас, и от людей...

 

От всего, чем жил сурово,

Что вдруг стало ни к чему.

И от слова. Даже слову

Я не верю своему...

 

В Кишинёве снег в апреле

Ни за что терзает всех.

Ах, зачем Вам в самом деле

Нынче нужен этот снег?

 

Разве честно мстить за страсти?

Не от Вас ли Дух и Плоть?

Не от Вас ли это счастье,

Что открылось мне, Господь?

 

Так за что вконец измучен

Я лишением души?

Что Вам - вправду было б лучше,

Чтоб и впредь я жил во лжи?

 

Иль случайный приступ злости -

Снег, что с неба к нам слетел?..

Часто кажется, что просто

Удалились Вы от дел,

 

И внезапной власти рады,

С упоением ребят

Небо Ваши бюрократы -

Ваши ангелы - мутят.

1965



* * *

Стал я нервным и мнительным,

Сам себя я не чту.

Недостаток,

           действительно,

Неприятный в быту.

 

Чувства глуше ли, звонче ли,-

Трудно меру найти.

Это молодость кончилась

И не хочет уйти.

 

Это тяжесть движения,

Хоть покой истомил.

Это в каждом решении -

Напряжение сил.

 

Это страсть защищается,

Хоть идут холода.

Это жизнь продолжается,-

И ещё - молода.

1965



* * *

Все - загнаны. Все - орудья.

Всем - души не по плечу.

Но всё ж я тянусь к Вам, люди,

И чувствовать Вас хочу.

 

Вам жизнь и в бесчестьи ценность:

Всё ж можно свое отцвесть...

А я? Но куда я денусь...

От вас... Уж какие есть.

 

Мне скажут, что жизнь без смысла -

Не жизнь...

          Чушь! Слова одни...

Не жизнь - так продленье жизни,

Не легкое в наши дни.

 

Не легкое в дни такие,

Где чуть - и загнулся враз.

Так пусть вы не те. Другие

Не явятся в мир без вас.

 

Так ссорьтесь, так пойте песни.

(О чем? Жизнь - как в смутном сне.)

Я зрячий. Но мир исчезнет,

Коль станет подобен мне.

 

И вот я тянусь к вам, люди...

И чувствовать вас хочу...

Все - загнаны. Все - орудья.

Всем - души не по плечу.

1966



* * *

Перевал. Осталось жить немного.

За вершиной к смерти круче склон.

И впервые жаль, что нету Бога:

Пустота. Нет смысла. Клонит в сон.

 

Только всё ж я двигаться обязан -

Долг велит, гнетет и в полусне.

И плетусь, как раб, тем долгом связан,

Словно жизнь моя нужна не мне.

 

Разве рабством связан я с другими?

Разве мне не жаль, что в пропасть - дни?

Господи! Откройся! Помоги мне!

Жизнь, себя, свободу мне верни...

1966



ГАМЛЕТ

                        В.Р.

 

Время мстить. Но стоит он на месте.

Ткнёшь копьём - попадёшь в решето.

Все распалось - ни мести, ни чести.

...Только длится - неведомо что.

 

Что-то длится, что сердцем он знает.

Что-то будет потом.

                   А сейчас -

Решето - уже сетка стальная,

Стены клетки, где весь напоказ.

 

Время драться. Но бой - невозможен.

Смысла нет. Пустота. Ничего.

Это - правда. Но будь осторожен:

Что-то длится... Что стоит всего.

1966


ДОРОГА

 

В драгоценностях смысла я вижу немного.

Но одна драгоценность нужна мне - дорога.

Да, хоть мало мне нужно, нужна мне зачем-то

Этих серых дорог бесконечная лента,

Этот ветер в лицо, это право скитаться,

Это чувство свободы от всех гравитаций,

Чем нас жизнь ограничила, ставя пределы,-

Чем мы с детства прикованы к месту и к делу.

 

Это мало? Нет, много! Скажу даже: очень.

Ведь в душе, может, каждый подобного хочет,-

Чтобы жить: нынче дома, а завтра - далече,

Чтоб недели и версты летели навстречу,

И чтоб судьбы сплетались с твоею судьбою,

А потом навсегда становились тобою,

Без тебя доживать, оставаясь на месте,

О тебе дожидаясь случайных известий.

 

Это мало? Нет, много. Не мудрствуй лукаво.

На великую роскошь присвоил ты право.

И привык. И тоскуя не можешь иначе.

Если совесть вернёт тебя к жизни сидячей,

Сердце снова дороги, как хлеба, попросит.

И не вынесешь снова... А люди - выносят.

За себя и тебя... Что ты можешь?- немного:

Дать на миг ощутить, как нужна им дорога.

 

Это нужно им? Нужно. Наверное, нужно.

Суть не в том. Самому мне без этого душно.

И уже до конца никуда я не денусь,

От сознанья, что мне, словно хлеб,

                                драгоценность,-

Заплатить за которую - жизни не хватит,

Но которую люди, как прежде, оплатят.

Бытом будней, трудом. И отчаяньем - тоже...

На земле драгоценности нету дороже...

1966

Свернуть