21 сентября 2018  14:44 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Кавказские родники № 49 Грузинские мотивы





ВАКЕЛИ

(БААДУР ЧХАТАРАШВИЛИ)


Баадур ЧхатарашвилиРодился в Тбилиси. Окончил Грузинский политехнический институт, специальность — гидротехническое строительство. После были аспирантура МИСИ, заочный университет искусств. Член Международной федерации художников (IFA). Первый свой рассказ написал в 2008 году — опубликован в сборнике «Скажи» («АСТ-Астрель»). В 2008–2009 годах публиковал прозу в журналах «На любителя» (Атланта, США) и «Зарубежные записки» (Дортмунд, Германия). С 2010 года писал «в стол». В 2013 году роман «Хроника Колхиса» попал в длинный список Русской премии. С 2011 года под псевдонимом Vakeli публикует краткие исторические хроники на общественном портале «Новый Геродот». архитектор-строитель, живет с большим дружным семейством, включая пса Гвидо, в Тбилиси.

 

ХРОНИКА КОЛХИСА

 

 

Задача романов обучать развлекая.

Умберто Эко.


Бойся начать как циклический прежних времён стихотворец...

Чем обещанье исполнишь, разинувши рот столь широко?

Всякий писатель, предмет выбирай, соответственный силе;

долго рассматривай, пробуй как ношу, поднимут ли плечи.

Квинт Горациий Флак.

 

 

Периэхоменон

1. Пролалия

2. Пролог

3. Дистопия

4. Метабола

5. Перипетия

6. Анагнорзис

7. Катастрофа, эписодий первый

8. Катастрофа, эписодий второй

9. Катастрофа, эписодий третий

10. Катастрофа, эписодий четвёртый

11. Катастрофа, эписодий пятый

12. Драма

13. Катарсис

14. Эпилог

15. Глоссы

 

 

 

Пролалия от Вакели


I. Понт Эвксинский.


Понт — самое замечательное из всех морей.

Геродот

В Понте есть много полезного для жизни другим народам.

Полибий


«В прежнее время людей племена на земле обитали, горестей тяжких не зная, недостаток был им ни в чём не известен. Большой урожай и обильный сами давали собой хлебодарные земли, они же, сколько хотелось трудились, сбирая богатства…»*

Под «богатствами» Гесиод подразумевал изобилие плодов и ягод в лесах вкупе с предоставлявшим «золотому поколению» шкуры для одеяний и мясо для пропитания многочисленным зверьём. Живописав райские условия жития пращуров, рапсод-козопас напрочь исключил саму мысль о возможных в их быту, столь привычных для нас, сегодняшних, преднамеренных междоусобиц, с чем трудно не согласиться, ибо отсутствовали причины для конфликтов по интересам: всем всего хватало! Думаю, склоки, всё-таки, случались, на то они и были человеками, чтобы засматриваться на чужое: на лучшее место для стоянки, на источник с «вкусной» водой, обдуваемый прохладным ветерком пологий склон с уютной, сухой пещерой… раздоры, конечно же, были, но до «полноценных» войн дело не доходило, ибо не существовало пока ещё в их среде сословного и профессионального деления: война требует вождя-зачинщика, последнему необходимо войско, войску — военачальник.

Предположительно за десять тысяч лет до дней наших на территории будущих Сирии, Палестины, на юге Анатолии случился продовольственный кризис — съели люди зверей вольных, охотой прокормиться уже не получалось, пришлось заводить воспроизводящее хозяйство: «И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец».

Хлебопашество, огородничество, скотоводство обеспечили насельников пищей, а достаток привёл к демографическому взрыву, как следствие — возрос спрос на землю: пастбища и пашни, отсюда — неизбежное противостояние: «И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его…».

Земельный вопрос породил центробежные тенденции: «И будешь ты изгнанником и скитальцем по земле…» — излишки населения стронулись с места, началась миграция в Центральную Азию, в Азию Южную, в Аравию и Северную Африку; многочисленные группы переселенцев двигались к западу, по островам Эгейского моря и через Балканы на Пелопоннес и в бореальную Грецию. Так складывалась Ойкумена — охватывающее Средиземное море кольцо из поселений пришельцев. Процесс сопровождался бесчисленными «малыми» войнами — туземцы отбивались от незванцев.

Постепенно общежитие в Эгеиде сладилось — пришлые смешались с автохтонами, образовавшиеся новые сообщества занимались домостроем: прокладывали морские дороги, торговали, разбойничали, обрабатывали землю, осваивали ремёсла. Конфликты носили региональный, можно сказать — бытовой характер, до потрясавших Восток катаклизмов медитерянам дела не было, своих забот хватало. Однако очень скоро уже многочисленным греческим полисам стало грозить перенаселение и тогда микенцы — наиболее предприимчивое племя в Эгеиде, возглавили разорительные набеги «морских народов» на земли восточных правителей, приступили к колонизации Малоазийского побережья, а после разразилось глобальное противостояние — Первая мировая война: Греция против Трои.

Гомер поводом к войне назвал похищение Елены троянским царевичем: блудливая юница, воспользовавшись отлучкой Менелая, сбежала с Парисом, прихватив казну супруга — поступок, конечно же, гнусный, но и ответ потерпевшей стороны навряд ли можно считать адекватным: Менелай и брат его Агамемнон склонили греческих царей к походу на Трою.

Достославный аэд озабочен был поэтикой и совсем не интересовался политикой, отсюда построение анекдотичного сюжета величайшей в истории словесности поэмы, однако внимание дотошного её чтеца непременно привлечёт одна явно «политическая» деталь — на протяжении всего повествования автор устами большинства героев эпоса последними словами честит финикийцев, которые, как известно, в войну не ввязывались, предпочли оставаться сторонними наблюдателями, и подобная неприязнь греков к сынам Ханаана удивляет. В чём же провинились хананеи, чем заслужили ненависть ахейцев?

Вплоть до «пробуждения» материковых греков, морем поочерёдно владели критяне и финикийцы; после исчезновения с исторической сцены созданной царём Крита Миносом могущественной талассократии, водные просторы Эгеиды достались перехватившим всю торговлю от устья Нила и до Иберийского полуострова хананейским купцам, но вскоре, уже набравшие силу микенцы вступили в соперничество с торговыми флотилиям тирян, беритцев, сидонян. Существовал в регионе спрос на жизненно необходимый товар — олово. Олова, без которого невозможно было тогда получить бронзу, у греков не наблюдалось (месторождения на Пиренеях будут открыты и освоены через шесть столетий после падения Трои). Олово грекам поставляли всё те же финикийские торговцы, везли с Британских островов посуху через всю Европу и морем от Сицилии. Меняли олово ушлые доставалы исключительно на золото, по весу, из расчёта «один к двум», вот и причина раздражительности греков…

А на Севере пенились валы другого моря, в этих водах побывали Аргонавты во главе с Ясоном. Путь туда лежал через узкий пролив, и пролив этот охраняли корабли троянцев.

Троя была кровно заинтересована в контроле Геллеспонта: через Пропонтиду в Илион поступали из Колхиды отборная пшеница, конопля, воск, мёд, смола, льняные ткани, затейливая утварь, украшения, оружие из нержавеющей «ворони чёрной». Илион был «златообильным» — монополия на посредничество в торговле между колхами и финикийцами давала большую прибыль. И ещё: возвратившись из плавания, Аргонавты принесли грекам весть — земля колхидская богата оловянными рудниками! Наличие в Колхиде олова предопределило судьбу Троады: раскопки Шлимана и Дёренфельда показали — до времени Агамемнона Трою жгли, как минимум, пять раз. В шестой раз город сравняли с землёй, и само царство Приама перестало существовать.

Война настолько истощила силы ахейцев, что они не могли уже противостоять давлению надвигавшихся с Севера дорян. Пришельцы орудовали железными мечами, бронза потеряла статус «стратегического» материала, на протяжении четырёх последующих столетий греки были заняты внутренними войнами. Первые греческие торговые фактории появились на побережье Колхиды спустя пять веков после гибели Троады. Во времена Гомера, через четыреста лет после окончания войны, Троя представляла собой поросший сорной травой склон холма, и новое поселение возникло здесь ещё столетие спустя. А победителями в войне оказались финикийцы: могучий объединённый флот греков был уничтожен, сами греки озабочены были сиюминутными проблемами — начиналась новая «пересортица» племён, и Посейдон вновь уступил Иамму** просторы «седого густокудрого моря»…

 

Проникновение греков в Причерноморье живо отразилось на судьбах населявших берега Понта народов: Колхида, вовлечённая в орбиту античной цивилизации, превратилась в оживлённый уголок Ойкумены. С появлением здесь греческих городов древние авторы переименовали омывающее берега Колхиды море: Понт Аксинский, то есть — «негостеприимный», обратился в Понт Эвксинский — «гостеприимный». Но Аргонавты выступили первопроходцами именно неприветного, опасного моря — зачем? Из присущей грекам любознательности? Малыми силами, всего с одним кораблём? Неубедительно. Неубедительно даже для тогдашней «героической» эпохи: греки были авантюристами, однако, в основе их начинаний обычно лежал здоровый прагматизм. Ещё вопрос — кем был Ясон, и с какой стати он зазвал Аргонавтов в опасное плавание? Согласно «Мифологической библиотеки» Аполлодора, Ясон — потомок царей Фессалии, известной в древности, как страна чародейства, бог врачевания Асклепий родился именно в Фессалии (в древности магия и врачевание тесно соприкасались друг с другом). Ясон — сын Эсона, внук Кретея, основателя Иолка, правнук Эола, первого царя Фессалии. Узурпатор Пелий отстранил от власти Эсона и поражённый в правах Ясон долгое время жил в пещере лесистого Пелиона у кнтаврв Хирона, изучая навыки целительства. Ясон отнюдь не могучий и отважный воин, а мирный человек, сведущий в магии и врачевании, знающий целебные свойства растений, на искателя приключений он вовсе не похож. Далее: мысль о том, чтобы снарядить экспедицию за золотым руном, внушил узурпатору Пелию именно Ясон, следовательно, земля Колхиды манила его… Однако, будет, покончим с загадками: вот они перед вами, записки непосредственного участника тех событий, мало того — организатора всей авантюры, самого Колхидского дракона, невольного охранителя пресловутого руна; с этого места я умолкаю, повествование продолжит великолепный… впрочем, автор сам представится читателю, ведь волею богов попавшая мне в руки рукопись есть не что иное, как первая в обозримом литературном наследии попытка художественной автобиографии, и, одновременно, бесценная хроника событий седой старины.

О трудностях, с которыми слуга ваш покорный столкнулся при переводе, умолчу. Упомяну лишь живую непосредственность, характерную для переменчивой манеры авторского письма — от напыщенного, чуть ли не эпического слога, до портовой фени конца второго тысячелетия дохристианской эры, и это при произвольном чередовании бытовавших в те времена диалектов старогреческого и маюскульном способе написания автографа. Учитывая, что писалось для современников и нынешнему читателю будет нелегко разобраться в обильно рассыпанных по строкам малоупотребляемых сегодня географических названиях и архаизмах, сохранённых мною в попытке сберечь чарующую атмосферу мастерски изображённого автором древнего мира, снабдил я хронику комментариями, которые распределены по «телу» повествования с таким расчётом, чтобы не утомить пользователя, ибо — много их. В конце каждой главы приведены разъяснительные схолии, помимо того — за авторским текстом следует глоссарий с пояснениями по древней географии и этнографии. Засим — что до меня говорили двое, с тем справился я один…

---------------------------------------------------------------------------------------

* Гесиод. Труды и дни. Пер. В.В. Вересаева

** Йамму ( ym, «море») — в западно-семитской мифологии властелин водной

стихии.

 

II. Колхеево семейство:


Тифон, отец Колхиса — порождённый Геей от Гадеса исполин с сотней драконьих голов

на затылке. Вступил с Зевсом в единоборство за олимпийский

престол, однако, Мойры обманом накормили чудище плодами

заговоренными, что лишило его силы, и был он низвергнут

Зевсом в Тартар.

Эхидна, мать Колхиса — прекрасная ликом полудева-полузмея, дочь Форкия и Кето,

от кровосмесительной связи с собственным сыном Орфом

родила Немейского льва.

Кербер, братец Колхиса — трёхголовый пёс, страж Аида.

Гидра, сестра Колхиса — девятиголовая змея с ядовитым дыханием, проживала у

источника Лерны в Аргосе.

Химера, сестра Колхиса — трёхголовая (головы львицы, козы и змеи), огнедышащая

бестия. Не брезговала человечинкой.

Сфинкс, сестра Колхиса — крылатая львица с женским торсом. Разоряла Фивы по

поручению Геры.

Орф, братец Колхиса — двуглавый пёс, бдительный страж.

Немейский лев, братец/племянник Колхиса — гиперлев с непробиваемой супершкурой.


III. Пантейон (место всех богов)


Греки

α.Надстоящие:

 

Триединая — Геката-Артемида-Селена — Белая Богиня, мать всего сущего.

Гелиос — дарующий жизнь, всевидящий бог Солнца.


β. Предстоящие:

 

Хаос — первопотенция; бесконечное и пустое мировое пространство.

Эреб — сын Хаоса; олицетворение мрака.

Никта — дочь Хаоса; олицетворение ночи.

Гемера — дочь Эреба; богиня дневного света, спутница Гелиоса.

Гея (Хтония) — мать-земля.

Уран — сын и супруг Геи; олицетворение неба.

Океан — бог бескрайней, омывающей всю Землю реки; на далёком Западе знаменует границу между миром жизни и миром смерти. От Океана

берут начало все реки и морские течения.

Хронос — Хаос породил самое древнее, что было во вселенной — время. Греки прозвали божество времени Хроносом (не путать с Кроносом — этот

породил Зевса и его братцев с сестрицами, правда, он же и пытался отпрысков своих изничтожить, но — тщетно).


γ. Титаны и титаниды:

 

Мнемосина — дочь Урана и Геи; «царица высот Элевфера», родительница Муз.

Понтос (Понт) — сын Геи; бог внутренних морей.

Кронос (Крон) — сын Урана и Геи; владыка неба и мира (до Зевса).

Рея — дочь Урана и Геи, сестра и супруга Кроноса.

Тофида (Тефия) — дочь Урана и Геи, сестра и супруга Океана, от брака с которым породила все реки мира.


δ.Олимпийцы:

 

Зевс — верховный; сын Кроноса и Реи.

Гера — сестра и супруга верховного.

Посейдон — сын Кроноса и Реи; бог морской стихии.

Аид — сын Кроноса и Реи; владыка царства мёртвых.

Деметра — дочь Кроноса и Реи; богиня плодородия и земледелия.

Гестия — дочь Кроноса и Реи; богиня домашнего очага.

Афина — дочь Зевса и океаниды Метиды; богиня справедливой войны.

Арес — побочный сын Геры; бог вероломной войны.

Афродита — дочь Урана; богиня любви и красоты.

Гефест — побочный сын Геры; бог огня и кузнечного ремесла.

Гермес — сын Зевса и плеяды Майи; бог торговли, хитрости и воровства.

Аполлон — сын Зевса и Лето; бог света, предводитель лекарей, покровитель искусств, глава гильдии оракулов.

Дионис — сын Зевса и Семелы; бог виноделия и веселья.


ε. Боги по интересам:

 

Дети Никты: Танатос — олицетворение смерти, крылатый демон.

Гипнос — бог сна и сновидений, любимец Муз.

Эрида — богиня раздора, голода, скорби, несчастья.

Ата — божество помрачения рассудка.

Немесида (Адрастья) — богиня справедливого возмездия.

Мом — бог злословия, интриг; провокатор Троянской войны.

Керы — демоны насильственной смерти.

 

Эвмениды (Эринии) — богини мести, преследуют жертву не только при жизни, но и после смерти.

 

Дети Понта: Нерей — морское божество; обладал даром предвидения, наделял путников добрыми советами.

Тавмант — бог морских чудес.

Форкий — властитель бурного моря.

Кето — сестра и супруга Форкия; богиня морской пучины и чудовищ глубинных вод.

Персефона — дочь Зевса и Деметры, супруга Аида.

Морфей — сын Гипноса; бог сна и забвения.

Фемида — богиня правосудия.

Дика — дочь Зевса и Фемиды; меченосная богиня справедливости.

Астрей — супруг Никты; божество звёздного неба.

Иасион — критское доахейское божество земледелия.

Плутос — родившийся на Крите сын Иасиона и Деметры, бог богатства; слепой

старец, не ведающий справедливости в распределении достатка.

Эос — богиня утренней зари.

Онейр — персонификация сновидения; древние считали, что верные решения, насылаемые богами, приходят в снах.

Гименей — сын Аполлона и музы Каллиопы; божество брака.

Стикс (ненавистная) — божество одноимённой реки в царстве мёртвых.


ζ. Административный аппарат:

 

Мойры — дочери Зевса и Фемиды, богини судьбы: Клото (пряха) – прядущая нить жизни; Лахесис (судьба) – определяющая длину нити; Атропос (неотвратимая) – перерезающая нить.

Музы — покровительницы искусств и наук:

Каллиопа — эпическая поэзия;

Эвтерпа — лирическая поэзия и музыка;

Мельпомена — трагедия;

Талия — комедия;

Эрато — любовная поэзия;

Полигимния — пантомима и гимны;

Терпсихора — танцы;

Клио — история;

Урания — астрономия.

Пейто — богиня убеждения из свиты Афродиты.

Деймос (ужас) и Фобос (страх) — сыновья Ареса, демоны войны.

Хариты — Аглая (сияющая), Ефросина (благомыслящая), Талия (цветущая) — богини воплощающие доброе, радостное и вечное начало жизни.

Харон — лодочник, перевозчик душ умерших через Ахерон.

Протей — сын Посейдона, морской старец, ясновидящий, предсказатель.

Куреты (Корибанты) — на Крите древние доэллинские божества растительности. стражи младенца Зевса.

 

η. Ассистенты, технический персонал:

 

Хирон — кентавр, сын Кроноса, наставник и воспитатель героев.

Фаэтиса (сияющая) — нимфа, охраняющая стада Гелиоса.

Мегера (завистливая) — старшая из трёх Эриний, олицетворение злости; змееволосое

страшилище с вечно оскаленными зубами.

Амалтея — нимфа, вскормившая Зевса.


θ. Боги ветров:

 

Борей — северный ветер.

Эвр — восточный ветер.

Зефир — западный ветер.

Нот — южный ветер.

Иапиг — северо-западный ветер.

Анелиот (Анелий) — дующий с Юго-Востока

Аргест — дующий с Юго-Запада.

Кекий — дующий с Северо-Востока.

Киркий — дующий с Северо-Запада.


ι. Прозвища:

 

Зевс — Громовержец, Кронион, молниелюб, гонитель туч, Эгиох (щитодержец), оградитель, владыка владык, блюститель законов, всецарь, скипетродержец, высокогремящий.

Аполлон — Мойрагет (водитель судьбы), Эпикурий (попечитель), сребролукий,

Боэдромий (помогающий в битве), стреловержец, Пеавон (на Крите),

Мусагет (предводитель Муз), дальновержец.

Аид (Айдоней, Гадес, Агесилай) — безвидный, повелитель безмолвных. Греки избегали называть А. по имени, отсюда вторые, «ложные» имена.

Арес — на доахейском Крите — Энувалис (от «эниалий» — боевой); ксенофаг (разжигатель войны).

Посейдон — Кронид пучины, синекудрый, Гидрий.

Музы — Аонийские сёстры, Парнасиды, Касталиды, Пиэриды.

Афродита — Акадиомана (появившаяся на поверхности моря), пенородная,

Филомедея (любящая срамный уд), Киприда.

Афина — Паллада.

Гелиос — Ээлий.

 

Колхи, иверы

ა. Надстоящие:

 

Среброликая Мтовари (Селена) — богиня Луна.

Золотой Петух (Гелиос) — Солнце.

 

Слуги Мтовари:


Берика — юноша-дерево, повелитель животворящих сил природы, древесных соков, лозы и вина.

Дали златокудрая — повелительница зверей, покровительница справедливых охотников.

Мамбери — повелитель волков.

Шишвлиш — смотритель альпийских лугов.

Игри — повелитель влаги.

Паскунджи — могучая птица-дракон; связывает преисподнюю, землю и небо.

Месепи (муж и жена) — смотрители лесов.

 

Жрицы Мтовари:


Баиа (лютик) — распорядительница праздника цветов.

Тирипи (ива) — нимфа водопадов.

Цацхви (липа) — хранительница деревьев-медоносов.

Нуши (миндаль) — хранительница плодовых деревьев.

Дапна — хранительница лавровой рощи.

Накадули — нимфа источников.

Иа (фиалка) — смотрительница полевых цветов.


ბ. Великая триада:

 

Гмерти всесущий — демиург.

Мориге — смотритель неба, повелитель Хати, Гаци и Гаими.

Квирия — правитель суши, повелитель Хвтисшвили.

 

Хвтисшвили (дети богов):


Элия — громовержец.

Лазаре — дающий погоду.

Барбол — целительница.

Ламария — охранительница рожениц.

Самдзимари — скорбящая; богиня сочувствия.

Пиркуши — покровитель ремёсел.

Миндорт батони — повелитель лугов и полей.

Басили — покровитель скота и земледелия.

Бочи — божество Семи отрогов (Кавказских гор).

Кадаги — прорицатель.

Тедоре — покровитель коней.

 

Хати:

 

общиннно-племенные божества, к примеру — Пирцецхли — божество общины

пшавов (грузинский субэтнос) — огнедышащая дракайна.

Гаци и Гаими — ведуны самого сокровенного.

Мцевари — небесный пёс; дух, посылаемый Мориге в помощь, либо в наказание.


გ. Подземный мир:

 

Беткил — повелитель царства мёртвых.

Бедис мцерлеби — пищущие судьбу.

Тенцо — нимфа реки подземного мира.

Вишап — огнедышащее чудовище, проглатывает проклятые души.


დ. Противостоящие:

 

Тарос — сатана.

Тартароз — слуга Тароса, водитель каджей.

Каджи — злые духи.

Керотани — огнедышащий вепрь.

Алкали — злые духи, вредящие путникам.

Жамни — духи, вызывающие болезни.

 

Пролог

 

Можно ждать чего угодно, можно веровать всему,

Ничему нельзя дивиться, раз уж Зевс, отец богов,

В полдень ночь послал на землю...

Архилох

 

Ярятся боги Колхиды изобильной: Игри, повелитель влаги животворящей, заклубил в тумане гладь полноводного Фасиса — окутал белоснежной хленой неуёмный поток. Квирия, справедливый, повелел Эвру неистовому разметать марево от Амарантских гор и до самого моря: от края до края Киркейской равнины застыли на ветвах белоцветные одежды, укрыли от взора священные рощи.

Гневятся боги: Элия-громовержец одел небосвод в погребальный наряд, козлорогий Берика лозу дарильщицу опутал стеблями ядовитого плюща; ярятся боги, ибо царь Аэт, грозный владыка, Аэт, победоносный воитель, растеряв разум, осушает заздравные чаши — пирует с чужаками, чья ладья пристала к пологому берегу у стен белокаменной Эйи.

С разбойниками пирует Аэт, не ведает — предали венценосца любимые внуки: Арг, Фронтис, Китиссор, Меласс.

Арг, чьи сладкие речи подобно дурману смущают рассудок царя, привлёк во дворец иноземцев, тот самый Арг, что ночами, тайком, на рыбацкой лодчонке ходил к устью Акампсиса, лазутчикам гализонам доставляя вести для Пелия-самозванца. С ворами пирует щедрый Аэт, от львиного рыка которого содрогаются стены, не видит, что царская дочь — златокудрая Медея осквернила девичье ложе, зазвала под своё покрывало сластолюбца Ясона.

Гневятся боги: Гмерти всесущий отвратил ясный лик от алтарных камней — напрасно уложен на угли благовонный тук…

 

Схолии:

 

Хлена — плащ из шерстяной ткани.

Пелий — царь Иолка, захвативший трон, устранив и заточив в темницу законного правителя, своего брата Эсона.

Тук — сжигаемый на алтаре жир жертвенного животного.

 

Дистопия

... у Геракла с висков заструился обильный пот, и черная кровь начала волноваться под сердцем.

Аполлоний Родосский

А всё — Геракл. Все беды от этого олуха. Все невзгоды, что снизошли на голову злосчастного Колхиса, сына Тифона. Все те напасти, что словно дары Пандоры, дуры любопытной, низвергаются на дом повелителя Колхов.

Не раз, совершив возлияние зоркому богу, размышлял я в ночной тишине о причудах Лахесис: нить моей жизни, что Клото свивает, раз за разом ложится петлёй на тропу, по которой подобно взъяренному хряку ломится сей многобуйный болван. Подвержен припадкам безумья Геракл, да к тому же возомнил себя отпрыском Зевса, — будто бы Кронион, приняв облик истинного его папаши, развлекался с Алкменой, пока супруг находился в отлучке. Да чтобы Зевс спутался с внучкой Персея, которого на дух не переносит? Абсурд.

Амфитрион, породивший громилу, вполне был приличный мужчина, разве что дурную кровь через мать — Астидемию унаследовал от сыноубийцы Тантала. А вот Алкмены родня — там сам Сатир ногу сломит: прапрадед Персея — Линкей, тестя собственного жизни лишил (к слову — тот тесть дядюшкой ему же приходился), вдобавок, как овечек прирезал, ни много ни мало — сорок девять сестричек любимой жёнушки. Кознодейка Даная — правнучка Линкея — подбила сыночка на отцеубийство, что Персей и исполнил исправно, а заодно открыл счёт — отправил в Аид красавицу Медузу, тётку мою, и пошло, и поехало: славный отпрыск порочной семейки — Геракл, задушил малолетнего нашего брата, мало того — освежевал убиенного, выделал шкуру, и по сей день, обрядившись в неё щеголяет.

Эхидну, матушку нашу, преследовал долго, в горных Аримах настиг и убил (бился в бессилье под гнётом Этны-громады отец мой Тифон стоголовый).

Из всего семейства самый покладистый — братец Орф-всегда-на-страже, стерёг себе коров Гериона, — подкрался Геракл, стража убил, стадо увёл.

Гидру, сестрёнку, из корысти умертвил, дабы жёлчью её смертоносной наконечники стрел своих смазать: сам не справлялся, Иолая, племянника, в помощь призвал — вдвоём одолели.

Брата Кербера Геракл похитил из Аида, пытал, покалечил, — лишь заботой Эврисфея спасся несчастный.

Дальше — больше: поклялся мерзавец весь род наш сгубить (тут ещё Хирон присоветовал воспитаннику бесноватому от бессонья лечиться толчённым на меду драконьим глазом, вот и рыщет с тех пор ублюдок, меня высматривает. Я-то живо представил, каких сновидений дождётся «герой», попробовав снадобья из ока дитяти Эхидны…), однако, Эврисфей отрядил дурака из-под Авгиевых коней дерьмо выгребать. Раз самому не с руки — братоубийцу Гиппоноя, внука богами проклятого Сисифа подговорил — мечтательницу Химеру тот в Ликии выследил, убил жестоко (чуть позже Пегас отомстил за родню, Гиппоноя изуродовал и до смерти довёл — поделом душегубу).

Вот со Сфинкс Геракл оплошал, не дотянулась рука: самую смышленую из дочерей Тифона, любознательную пышногрудку нашу, Гера послала к фиванцам — вершить справедливый суд (за мужеложество и совращение малолетних, прошу отметить). Эдип, кровосмеситель, довёл деву-львицу до самоубийства, правда, и ему воздалось: сам себе блудодей вырвал глаза, а мамочка его, чадосовратительница, глядя на слепого любовника — повесилась.

Остался Колхис один-одинёшенек, без родни (если не считать стенающего в Тартаре родителя, да калеки Кербера, в Аиде раны зализывающего), без крова, меч над головой занесён (вернее — дубина, этот урод и оружие себе по уму подобрал), только и спасение, как говаривают в Илионе — покинуть своих Пенат.

 

Схолии:

Дистопия — изображение опасных, пагубных последствий, связанных с построением

общества, соответствующего тому или иному социальному идеалу.

Медуза — дочь Форкия и Кето, старшая из Горгон (стражи Пупа Земного — Еврипид),

сестра Эхидны.

... совершив возлияние зоркому богу... — в догомеровские времена, отходя ко сну греки

обращались с молитвой к Гермесу.

Эврисфей — царь Тиринфа и Микен. Геракл по указанию Дельфийского оракула в течении

12 лет служил Э.

Пенаты — домашние божества троянцев. Эней вывез П. из горящей Трои, доставил в

Италию, после чего произошла «популяризация» П. в Ойкумене.

 

Метабола

Край покинуть родной, тебя вскормивший, и хлеба

У незнакомца просить – наигорчайший удел.

Тиртей

Дождался я дня, когда Нот быстрокрылый, Борея сразив, устремился к могучему Гему, встал на крыло и отдался потоку. В Иллирии путь преградил мне кудесник Зефир: не противясь велению птицелюбого мужа, повернул на восток.

Над водами Понта, над степями Тавриды, парил я, беспечный, теснимый Аргестом… нет, каков стиль, разрази меня Высокогремящий! Великого рапсода лишилась Апия — Колхиса, последнего Тифонида. Помнится: Эвлопа-фракийца, шутя, посрамил я, когда сей выскочка затеялся состязаться со мной в Митилене: тужился, бездарь, формингу терзал, путался в кратких и долгих слогах, так и не смог разродиться стройным триметром. Меж двумя ритонами пенистого лесбосского сложил я тогда элегический дистих — бежал сын Мусея с позором, лик сокрывая полою хитона.

А вот, к примеру, не далее как в прошлую ночь, соком лозовника сон призывая, тряхнул стариной, и дифирамбом восславил колхидского Вакха:

 

О, гряди Бериконис благой,

В град Аэта,

В град златой!

О, гряди, в кругу сатиров беспечных,

Бешено ярый,

В шкуры одетый,

С жезлом волшебным,

Юноша славный!

Ведь прелесть, Пан меня забери! Мальчишке Орфею запросто можно нос утереть…

 

Ладно, вернёмся к подсчёту наших баранов, кстати, поговорка, поговоркой, а именно бараны, вернее — белая россыпь на муравчатых склонах, что, словно перси Анадиомены, выступили из пены морской на пути, привлекли взор мой, отчего, умерив силу крыльев, опустился я с высоты, и вот: сотня премилых овнов щиплет сочную травку, да под раскидистым дубом дремлет юный пастух.

Уже уселся я чуть в сторонке, предвкушая обильный обед, набежавшую слюну проглотил, и тут дуновение Эвра божественным ароматом меня одарило; тотчас же, забыв про голодный живот, взлетел к облакам, поспешая к востоку, по зову томящейся девы:

 

Сражаясь с порывами встречного ветра,

По гулким ущельям, меж гор, сквозь теснины,

Летел я к истокам реки, что зовётся – Араг.

И здесь, у опушки покойного леса, нашёл я

Пирцецхли, смуглянку…

Всех козней бессмертных лукавый Эрот ты страшней —

Стрелок златокудрый многоискусный,

Кого — богиня в лёгких сандалиях,

По радуге снизойдя — от Зефира,

Всевластную силу родила, Ирида!

Сражённый стрелой вечноюного лучника, ступил я нетвёрдой ногою и молвил:

Дева, чья кожа, как воронь черна,

С улыбкой нежной! Очень мне хочется

Сказать тебе что-то тихонько,

Только не смею: мне стыд мешает…

Свернулась плутовка змеёй, очами сверкнула:

— Скажи, коли смелости хватит.

В бурной реке пересохшее горло смочив, я продолжил:

В почке таится ещё твоё лето, но соком весенним

Налитый темнеет уже виноград. И если, спасаясь,

В родник обратишься Аретузе подобясь,

Потоком я стану пенистым, чтоб струи твои,

Собою накрыв, поглотить.

Прикрыла Чернушка глаза, когтистой ладошкой ко мне потянулась:

Твой приход — мне отрада. К тебе

В томленье жарком стремилась.

Ты жадное сердце моё — благо странник, тебе!

Любовью сожжёшь!

Что добавить? — Словно ветер с горы на дубы налетающий, души потряс нам всесильный Эрот…


***


Пока бы клейким листом прорезались набухшие почки, и травы, стеблями сплетаясь, окрест поднимались, укрывшись в чащобе, слагали мы песнь пенородной богине. Но, только лишь день уступил первый час свой, и ночь этот дар приняла благосклонно, разъяла Чернушка пояс красы:

В жаркую пору, в роще священной,

Полнились сердца наши жаром любовным.

Уж лету на смену зима подступила,

Суровый Борей снегопады сулит,

Нахмуря седые, косматые брови,

Лес в иней метель поспешает одеть.

Уйдём же в низину, на землю Колхиды,

Где: гроздь пригибает лозу на холмах,

Пастух сберегает стада на лугах,

И море играет на мягких песках,

На брег набегая…

И вот мы уже, предводимые Эвром, парим над стремниною мутного Кира; манит нас ущелье, где твердыня Сарпон проход охраняет к владеньям Аэта. Напитанный силой вершинных снегов, здесь:

Фасис широкий, изумруднобережный

В лазурную зыбь устремляется к морю,

Пенясь и скользя по цветущей равнине…

Будь жива матушка, удостоился бы Колхис похвалы, ведь её стараниями — пристрастна была покойница к стройному слогу — приобщён я был в отрочестве к таинству стихосложения. И опять роковое стечение: сладкоголосый Лин, наставник мой, взялся сдуру за обучение Геракла, и им же был умерщвлён, за то, что признал ученика бестолочью несусветной…

Но, вернёмся к нашей хронике: прилежно исполнив службу поводыря, Чернушка завлекла меня к склону Амаранта, тому, что в вечернюю пору согревается последним лучом нисходящего к гребням морским Гелиоса. Здесь, огородившись скалистым уступом, затаилась пихтовая роща, рядом — лужайка цветом богатая, с отрога густолиственный лес подступает, и грот преуютнейший выбит Зефиром в скале. Узрев чарующий уголок, тут же сложил я простую эклогу:

Вот звенит в прохладе ветвей серебристых

Со скалы низвергаясь ручей сладкозвучный,

И с дрожащей листвы истекает сонно

Томная дрёма…

Однако подруга милая пресекла восторженные речи мои, повелев немедля отправляться на розыск съестного, а когда, разжившись жирным барашком, вернулся я в гнёздышко, ждал меня дар от Чернушки — свежеснесённое яичко, размером с добрый валун

 

***


Первенца мы нарекли Индикос. Красавец вылупился: глаза цвета неба, стройные ножки, головка оленья, поверх чешуи — руно серебрится, а во лбу — витой рог длиной в локоть (не иначе — от тётки, усопшей Химеры, наследство).

Следом Авпия-кареглазка подоспела: эта — вылитая Чернушка, разве что характером поноровистее. А ещё год спустя, опять разродилась дева моя, и явилась на свет быстрокрылая Паскунджи.

Весь погрузился я в заботы — одним разбоем такую ораву не прокормишь, пришлось наниматься на службу к Аэту. Определил меня владыка командовать дворцовой стражей да рекрутов обучать ратному делу.

 

Аэт — щедростью славен, зажили мы сытно, в достатке: ягнята, телки, пенистый нектар Берикониса (тщетна похвальба маронейцев — в сравненье не подходят их вина с багряным соком колхидской лозы). Кудряшка Медея к нам привязалась: не раз, одолев крутую тропу, гостьей являлась в наше жилище. Сердце я радовал, глядя, как Индикос, склоняя изящную голову, срывает на лужайке медоносы, а Авпия сплетает для царевны венок.

Да, а по поводу медоносов и мёда — моя вина, каюсь, но — не было у Колхиса-сиротинушки злого умысла, по воле случая занёс я в Киркеаду семя цветка, что назвали после в мою честь. Когда на острове, что встретился мне посреди Понта, высматривал я овна, дабы подкрепиться, тогда и приметил те цветы — со стеблем высоким и бледным венцом. Не иначе — под чешуйки на шкуре моей попало семечко-другое, ибо, по рождению Авпии уже кругом нашей рощи те же головки поднялись, а на следующую осень ближние луга сплошь пошли белым крапом. Пчёлам пришельцы пришлись по душе, только вот мёд киркейский с той поры горчит, пьянит, как вино, и в тягостный сон погружает.

Не одним только мёдом обильна Колхида: зверь в лесах и рыба в водах, мелкий скот, и стада быков криворогих, табуны благородных коней, что пригодны для службы Палладе. Лоза зеленеет на уступах холмов, радует взор многоплодье садов, электрон созревает под корою стволов, золотистые слёзы роняя… сбиваюсь на стих опять и опять, воспитание сказывается, и сердце к песнопениям расположенное, так и обращаю его поочерёдно: от Клио к Эрато.

Продолжу: дворец Аэта возвышен над берегом Фасиса — к твердокаменной пристани сбегают крутые ступени. За рядом стройных колонн — просторная стоа, следом — покои, залы для пиршеств. В орнаменте сложном триглифы из бронзы, из горной меди метопа литая. На кровле — родник рукотворный: сквозь львиное зёво по чашам резным стекает струя. По правую руку — мощёная площадь, объята в три ряда жилищами колхов; рядом квартал мастеров: здесь зеркала полируют мелкопористой пемзой, медную утварь покрывают искусной резьбой, филигрань навивают по серебряным кубкам, рассыпая по черни драгоценных камней многоцветье.

Далее — дворы виноделов, лавки торговцев, шатры знахарей, брадобреев каморки: всё это Эйа — гелиополь Колхиды.

Несметным богатством обременён Аэт. По воле Игри ручьи несут на равнину самородное золото, в верховьях Фасиса рудники, где колхи, серебристый стим добывая в раскопах, разливают бронзу по затейливым формам. Халибы и мосхи — люди Аэта — не ведая ни пахоты, ни забот о лозе, разыскивают скопления металлов; найдя же — день с ночью равняя, у горнов трудятся в дым и пламень одеты.

Женщины колхов тонкорунную шерсть и кудель льняную в нить обращая, у ткального стана вечера коротают, сложным узором украшают полотна.

 

Из Элама, Хаттусы приходит в Эйю торговый люд, с далёкой страны Айрьянем идут караваны купцов: вплавь, по Оксу, до Гирканского моря, море преодолев — вверх по Киру, в земли иверов; сменив ладьи на месков — к ущелью Сарпон, и вновь по воде, отдавшись течению Фасиса. Полнятся улицы Эйи в базарный день смуглолицыми странниками, полнятся лари Аэта гранатами и смарагдом, кладовые — стеклом из Айгюптоса и кипами шёлка.

А вот вездесущих греков не приметит глаз на площади гостеприимного града, и проныру сидонянина не встретить у торговых рядов — закрыт Геллеспонт для кораблей, что заходят во Фракийское море: Лаомедонт, царь Троас, Илиона властитель, не пускает заклятых врагов в Пропонтиду. Бесится Минос, Крита правитель коварный, — молва донесла: за Фракийским Боспором, меж скалистых хребтов, лежит Элизон, что зовётся Колхидой. Богаче скряги Мидаса богоравный Аэт эвксинянин, широко распахнуты ворота царского двора — ни один путник не покинет город, минуя заставленный яствами стол. Но и о том ведает Минос — псообразным гостям здесь не рады, не знает пощады Аэт для врага, и воинской силы у колхов в достатке:

от верховий Кира, на землях Мешех, по горным навершиям цепью спускаются к морю башни мосхов, у самого берега неприступный Апсар в камень одет. На глади Палеостома — готовые к выходу в Понт боевые ладьи. Как запылает на юге сигнальный огонь, тысячи колхов, оставив селенья, поспешают к мостам, что чередой единят берега серединного Фасиса. У истоков Ингири, за порогами Хоба ополченцы из горцев собирают отряды, дабы вплавь, на плотах, устремиться в долину. Каждый воин в полном доспехе: крепкий лук, стрелы с раздвоенным острием, тяжёлый топор, кнут боевой из буйвола кожи витой, из ворони чёрной заточенный меч, грудь прикрывает бронзы пластина.

На ступенях дворца встречает дружины Аэт. Златом и серебром покрыт панцирь царя, смертоносный лабрис сулит противнику скорую смерть. И добрый Колхис рядом с владыкой, и гвардейцы мои здесь же — сам отбирал головорезов, сам обучал живоглотов премудростям смертного боя, благо не раз представился случай спустить с цепи моих псов: то тёмной ночью воры зихи Псах на бурдюках одолеют — туда же, в пограничную реку их и спускаем, на корм для угрей; то с юга, минуя заставы, прокрадётся ватага меонов — этих по деревьям развешиваем в пример, собратьям охоту отбить…

Вот так и текли мои годы благой чередой: в заботах семейных, службе охранной, и — чего грехи таить — в хмельных пирушках, шумных застольях, под сколий весёлых напевы.

Схолии:

Метабола — превращение.

... птицелюбый муж — Зефир соблазнил предводительницу гарпий — Подаргу.

Ферминга — семиструнная лира.

Триметр — стих из трёх ямбических диподий.

Ритон — кубок в виде головы зверя.

Дистих — двустишие, образованное из дактилического гекзаметра и пентаметра.

Аретуза — нимфа источника в Элиде. Речной бог Алфей полюбив А., преследовал деву.

Спасаясь, А. превратилась в источник, но Алфей принял образ реки, и смешал

свои воды со струями источника.

Пояс красы — пояс Афродиты. В нём заключены любовные желания, слова обольщения.

Эклога — буколическое стихотворение.

Индикос — др. греч. однорогий, единорог.

Авпия — др. греч. безвременная смерть.

... цветок, что назвали в мою честь — Colchicum Speciosum, Безвременник белозёвый.

Эндемное, произраастающее на южных склонах

Кавказского хребта растение, содержит группу

мощных алкалоидов.

Электрон — янтарь. Среди учёных мужей древности бытовало мнение, что янтарь зреет

под корой священной пихты.

Стоа — открытая с одной стороны галерея на колоннах.

Триглиф — (τρίγλυφος, от tri-, в сложных словах — три и glуphō — режу) несущий

элемент, представляющий собой вертикально стоящую плиту

с треугольными в плане продольными желобами.

Метопа — (μετόπη — пространство между глазами) элемент фриза дорического ордера в виде

плит, заполняющих промежутки между двумя триглифами. Обычно украшались

рельефами, либо росписью.

 

Горная медь — латунь.

Стим — сурьма.

Меск — мул.

Сидонянин (здесь) — финикиец.

Лаомедонт — сын Ила, отец Приама — царь Трои.

Элизон — легендарная страна блаженных, райские поля.

Эвксинянин — гостеприимец.

Воронь чёрная — сплав меди и железа.

Лабрис — двулезвийная секира.

Сколия — поочерёдно исполняемая участниками пирушки застольная песня.

 

Перипетия

 

Метит хищник царить,

Самовластвовать зарится...

Алкей

Все критяне – лгуны.

Эпименид


Я, Колхисом называемый ныне, сын богоборца, низринутого в страшный Тартар — пещера в горах Киликийских была колыбелью страдальца, сей день же Этны громада тяжко гнетёт косматую грудь — призываю богов презреть свои склоки на время (Олимп в дом терпимости Зевс превратил не иначе) — судьбы народов зависят уже от прихоти алчных царьков. Вот: позабавился Эврисфей, гоняя прислужника по суше и морю — вся Эгеида, и стар и млад, потешаются над выходками Геракла — развеял скуку Эврисфей, а после надумал заполучить пояс презренного Ареса — на зависть Миносу, дружку своему, для похвальбы.

Геракл только-только отпрыска вероломного бога — Диомеда-фракийца угробил, привёл в Микены угнанных кобылиц (говорят — Автолик обучал Геракла приёмам единоборства, — как там с бросками и захватами у них получалось — не знаю, но воровское искусство от сына Гермеса ученик перенял в совершенстве), кобылы те, до того не знавшие ни вожжей, ни узды, да ещё вскормленные человечиной — так взрастил их прежний владелец-затейник — принялись жрать кого ни попадя, пришлось гнать их со двора на все четыре стороны, а конокраду вновь собираться в дорогу, к берегам Меотиды.

Геракл подельников отобрал тщательно: Иолай — племянник, Теламон-братоубийца и Тесей, конечно — как же без верного пса идти на грабёж?

Двинулись посуху, налегке: мимо Коринфа — колыбели ремёсел, мимо богатой Мегары, у грубиянов беотов пображничали изрядно — Геракл во хмелю в буйство впал, как обычно, еле уняли — минуя Локриду, пробрались к Фессалийской равнине: здесь, в Иолке, царь Пелий — Пелея, соглядатая, навязал ворам в попутчики (про последнего люд говорил, что в юности отнимал у жён он мужей, а в зрелые годы — у мужей заимствовал жён).

Далее лежал их путь через пашни хлеборобов македонян; обойдя Фермский залив, вышли во Фракию; берегом Понта к голубому Истру: киммерийцы, тавры, кочевники скифы чередой встречали бродяг. Преодолев широкий Борисфен, по бескрайней степи добрались, наконец, к устью Танаиса, в страну амазонок.

Золотым поясом дочь самого ксенофага Ареса владела — Ипполита, царица жён-воительниц, мисогину Гераклу любо-дорого над девами насилие творить: осадили разбойники Фемискиру (в пути набрали загодя в подмогу ораву степняков), разорили город. Ипполиту Геракл отдал Тесею для повседневной нужды, тот наложницу забрал в Афины, обрюхатил, как родила ему сына — убил (на Федре надумал жениться мерзавец — Ипполита ему помеха), а после и отпрыска в могилу свёл, ибо пострел с мачехой шашни затеял...

Всё бы ладно — мне, благоденствующему у Аэта, не было заботы об амазонках, да и судьба их царицы мало меня занимала, да тут Геракл, забери его Танатос, прознал: на неприступном утёсе, в горах Амарантских, распят уличённый в асебии юноша, звать его — Амиран (на суде Индикос мой, справедливый оратор, пытался в апологии страстной отвратить суровый приговор, но — тщетно). В заду у Геракла, естественно, засвербило, руки зачесались, — отослал он товарищей к Эврисфею с трофеем, сам же землёй зихов прокрался в Колхиду (я с моими отрядами в те дни гонял за Сарпоном албанов, к крепости подобравшихся), освободил мученика и через Троаду, минуя Киклады, переправил его на Крит, в логово хищного зверя, к Миносу — «гостеприимцу».

 

Пора мне и о Миносе рассказать, благо, этого нечестивца поминал я уже. О Миносе, который, где подкупом, а где и угрозой слух распускал — мол, мудрее и справедливее него не знала дотоле Ойкумена правителя; и о том твердил, подобно Гераклу — якобы Зевс его породил. Я-то знаю, чей он сын: от Линкаста — разбойника финикиянина, понесла Европа Миноса и его братцев, а после Астерий, взявший всеобщую подругу в дом, усыновил всех троих.

Как подросли царские пасынки, вышел меж ними спор: смазливый мальчишка Милет приглянулся всей троице разом. Милет с большей охотой блудил со старшим, Сарпедоном, однако Минос выкрал отрока, увёз в Карию и заложил для любимчика город, где с ним и поселился.

Тем временем царь Астерий, зажав зубами медный обол, отправился на свидание с Хароном. Прознав про то, Минос возвратился на Крит, братьев нагнал в три шеи, а трон приспособил под собственный зад.

В царицы Минос тщеславный выбрал Пасифаю, дочь самого Гелиоса. Свадьбу сыграв, тут же и объявил, что жена дана ему богами, дабы рожать законных детей, а для удовольствия существуют гетеры (по забывчивости не обмолвился любвеобильный владыка про смазливых мальчиков, которых табунами гнали в его покои прибывавшие на Крит со всего света андроподисты). Дворец в Кноссе живо стал походить на доктерион, и этос на царском подворье сложился соответствующий. Тогда же, по велению царя, критяне небылицу про похищение сына Лаомедонта стали разносить по Ойкумене — будто бы это Зевс забрал юношу на Олимп, сделал своим виночерпием… ложь — Минос приказал выкрасть Ганимеда и развратил наследника дома Троады.

Славный царь с таким рвением предавался блуду, что подхватил дурную болезнь — как дикий зверь рычал от боли, извергая семя. Афинянка Проктида, которую он наградил той же хворобой, вылечила сластолюбца травяными настоями, однако, в отместку, панакею составила с умыслом — лишила ёрника мужской силы.

А Пасифая наказ повелителя к тому времени исполнила, родила двоих дочерей — Ариадну и Федру, после, убедившись в бессилии мужа, стала подбирать ему замену, для уестествления тоскующей плоти. Случилось так — воспылала царица страстью к священному быку, который обычно кормился себе на лугу возле наоса Посейдона. Царица-то быка возжелала, да только тот никак не мог сообразить, чего добивается почтенная матрона — то в паху у него пощекочет, то поцелует во влажный нос. Тогда Пасифая совсем уже непотребство затеяла: во дворце обретался мастер на все руки — Дедал, зодчий из Аттики, обустраивал для Миноса купальни и залы, заодно сводничал, шлюх поставлял царедворцам. Вот он-то и изготовил из досок кленовых подобие коровы, обтянул древесный скелет шкурой, царицу внутрь поместил соответствующим образом, и быка, распалив, на чучело напустил. У быка после содеянного рассудок смешался — принялся крушить всё вокруг. Справиться с озверевшей скотиной критяне были не в силах, пришлось Миносу отправлять гонца к Эврисфею с просьбой прислать Геракла в помощь. Геракл быка изловил, отвёл в Микены, там отпустил сдуру, а тот и рад — стал Пелопонесс разорять. Тут уж Тесей закончил дело — этот вечно за Гераклом подчищает — настиг он животное в Марафоне и жизни лишил.

Пасифая от быка понесла, в положенный срок родила мальчугана — наполовину человек получился, а голова скотская, с рогами, — Астерием нарекли, в честь неродного деда. Всё бы хорошо, а только человекобык грубияном рос — так и искал, кого изувечить. Повелели Дедалу построить лабиринт в подземельях дворца, туда Минотавра и заточили.

Минос, сообразно извращённой натуре своей, к чудовищу душой прикипел — баловал пасынка всячески, для того Афины обложил данью: семерых юношей и столько же дев присылали из града Паллады ежегодно на прокорм людоеду. В конце концов, Тесей решил отвратить напасть от земляков. Пробравшись на Крит, искал пути, как к Минотавру подступиться — тут подвернулась ему Ариадна, приголубил афинянин царскую дочь (влюбилась дурочка без памяти), с её помощью проник в лабиринт, чудищу шею свернул, а обратно к белому свету, по настоянию соблазнённой Дедал его вывел.

Ариадне Тесей пообещал скорую свадьбу, отправилась тайком дева с героем в море, на Наксосе истребитель быков её продал, говорят — Дионису.


***


В двух словах изложил я историю милой семейки, а теперь — о последних деяниях «справедливого» правителя.

Старанием Прокриды потерял Минос интерес к плотским утехам, разогнал наложниц, смазливых юнцов раздарил своим экветам и занялся устройством дел государственных.

Для начала сам себя объявил верховным жрецом — иерургом, взял в управление земли святилищ. Согнав во дворец вольных аэдов, наказал впредь гимны слагать лишь во славу царя, пообещав вероятным ослушникам снятие кожи живьём. После, обратил царственный взор в сторону моря.

Морем владели финикийцы: от Офиусы Иберийской и до Сиены на Нейлосе — гистионы сынов Баал-Шамима воронью пятнали прибрежные воды. Со всех сторон света поспешали к причалам Сидона, Берита, Библа быстрокрылые морские кони, со всех концов света — к Ханаану, минуя Крит. Сбросив в чужих водах бесполезный камень, по широкому днищу, до круглой кормы, заполняли тиряне красногрудые эйкосоры заморскими товарами. А от портов финикийских протоптаны караванные тропы к Вавилону, Ашшуру, Ниневии, древним Сузам, Уриму халдеев…

Минос сказал: «Власть над морем — власть над миром». Дедал получил наказ: в Амнисии, близ Кносса, заложить обширную гавань и поспешать со строительством флота.

Гавань спорый зодчий отстроил за полгода — хватало у царя рабов рубить и обтёсывать известняк в каменоломнях, а с кораблями случился конфуз — нет на Крите леса: голые скалы да редкие рощи. Минос и тут нашёл выход, мол, что принадлежит другим, то станет моим — стал заманивать финикийских купцов в Амнисий, обещая высокий барыш.

Если в гавань заходил одинокий торговец, корабль его топили, сбрасывая со скал загодя припасённые валуны; судно после поднимали с мелководья и мастера ловко чинили повреждённые части. Если же кораблей собиралось несколько, морякам гостеприимно давали возможность сойти на берег, а после — Тал, личный палач Миноса, отправлял их в новое плавание, по водам Ахерона.

В скором времени ворованных судов набралось изрядно, родственных критянам карийцев и лелегов, знатных мореходов, призвал Минос на службу, составил команды и отправил «свой» флот в море — грабить встречных и поперечных. Морской разбой Минос довёл до такого совершенства, что греки сложили стих: Критяне все нечестивцы, убийцы и воры морские. Знал ли из критских мужей кто-либо совесть и честь?

Награбленные ценности Минос обернул для приумножения числа кораблей: на берегах бурного Стримона лесорубы эдоны валили мачтовые сосны, сплавляли к большой воде и, увязав в плоты, через три моря поставляли на Крит. От берегов Пегасийского залива, из Йолка, вёз Минос стволы акации для прочных каркасов, из Орхомена, что у Копаидского озера — ольху для обшивки бортов, из Эпира — славный додонский дуб, настилать крепкие палубы.

Дедал, хоть и слыл прохиндеем, но мастер был отменный: похерив корабли египтян, финикийцев, греков — за низкие борта (который вал ударяет в борт, тот и тревожнее для сердца моряка), за короткие мачты — принялся строить иные, дотоле невиданные: с высокой палубой, изогнутыми реями; тараны на корпус наставлял и с носа, и с кормы; спереди и сзади — вёсла для кормчих, дипрорами прозвали эти суда. Минос нарадоваться не мог: точь-в-точь подходили дипроры для его замысла, и нападать и отступать на таком корабле с руки.

На Кифере и Эгилии устроил Минос воровские логова: у причалов суда в полной готовности — закрыл переправу Ио; по всем Кикладам отстроил крепости при надёжных гаванях, главное гнездо разбоя свил на Наксосе; на Тринакрии, дабы подчинить себе ещё и воды Африканского моря, заложил порт Миною. С богатого медью Кипра выбил финикийцев, прибрал к рукам рудники.

Торговлю затеял Минос. На первых порах вино кипрское и масло из плодов оливы отправлял в Айгюптос, на Спорады, в Мизию; дальше — больше: стекло и лазурит из Чёрной земли, благовония из Угарита — на Запад, до Сардона, Кирна, к далёким Пиренеям; из Маврусии, Нумидии, Пунта — в Эгеиду: камедь, страусиные перья, шкуры леопарда, слоновые бивни, особо почитаемый сластолюбцами и блудницами пахучий сильфий; от берегов Аравийского залива — кораллы и жемчуг. Так, стараниями алчного царя критян, Йамму уступил Посейдону просторы густокудрого моря.

 

Одна печаль у Миноса — олово. Без олова нет бронзы, а в землях, до которых дотягивалась загребущая рука царя, не знали оловянной руды. Весь Лаврион изрыли рудокопы Миноса, нашли свинец, обильную россыпь серебра, и только. На Кикладах старался Минос — долбил в скалах глубокие лазы: Сифнос золотоносной жилой одарил критян, но не оловом. К фракийскому берегу согнал Минос сотни рабов — искать в земле металл. На Фасосе пробились к пластам малахита, поставили печи — варить черновую медь, олово так и не объявилось.

Нет олова — нет бронзы, а оловом богаты всё те же, ненавистные Миносу финикийцы: с далёких Касситерид, через Кельтику, везут сидоняне олово до Тринакрии, и здесь, в Миное, владыка морей, царь Крита, отдаёт за вожделенный металл золото, по весу отдаёт — две меры за одну. Лишь Борей да финикийцы знают, где, в каких водах, скрыты оловянные острова. Говорят ещё — Аполлон частый гость в тех местах, однако Стреловержец не числится в покровителях у Миноса и его подданных, гневается на критян Мусагет за то, что, не выказывая должного уважения, подобно простому лекаришке, называют его Пеавоном.

Страшным пыткам предавал Минос пленённых хананейских корабелов, отправлял с самыми опытными кормчими в Иберийское море — под угрозой медленной смерти указывать верный путь. Ни одна из ушедших за Мелькартовы Столпы дипрор не вернулась в Амнисий.

Утекает царское золото в Ханаан, чёрная жёлчь разливается по жилам царя, полнит сердце, лишает покоя. Тщетно ищет встречи с критским вором Морфей — еженощно, как только разольёт серебро по небосводу Селена, поспешает Минос к Идейской пещере, вымаливать у Зевса совета и помощи… Нет ответа, молчит Громовержец.


***


К этим самым ночным прогулкам и подоспел Геракл, и беглец с ним (в дороге богоборец имя сменил, для сокрытия проступка своего назвался на фракийский лад Прометеосом). Минос гостем живо заинтересовался, принял радушно, одарил богатым нарядом, позвал к царскому столу (прислужников предупредил в кубок, мол, пришельцу не забывайте подливать).

Прометей хиосского, на изюме настоянного, отведал изрядно, и развязался у невольного сикофанта язык. Минос слушал со вниманием, иногда вопрос-другой задавал, направлял болтовню юнца в нужную сторону, а тот, лаской царя ободрённый, заливался соловьём.

Геракл, до тонкого вина дорвавшись, нализался до изумления, безобразничать начал. Минос велел отвести его к флейтисткам (оставались ещё во дворце девы, которые наряду с музыкальными способностями имели опыт и в некоторых других ремёслах), сам допрос продолжил.

Всё выведал Минос о Колхиде: про армию Аэта, про воинское вооружение, где, на каких подступах укрепления отстроены, из каких земель купцы идут, да что за товары в обороте. И про то прознал: на Фасисе, у верховий, стоит город Кутайя, в десяти стадиях от того города — богатые оловом копи.

Уже проспался Геракл после загула, ушёл в Арголиду, Прометей, ясное дело — хвостом за спасителем. Минос же заперся в палатах, велел не звать по пустякам, принялся план составлять — как учинить вероломство над властителем колхов. И ведь придумал — горазд был царь строить козни, да и советчика для темных дел держал под стать себе — Фрикса, беотийца.

Об этом змеёныше расскажу подробно — чьим дурным семенем был сотворён, и какие мерзости успел совершить, пока бы Минос его не приютил, ибо он-то и вдел последнее звено в цепь обременивших нас тяжких бед.

Дед Фрикса — Эол, слыл очень даже порядочным человеком, царствовал себе в Фессалии, чуть ли не дюжину наследников породил. Из его отпрысков — последыши, опять же, справными детишками оказались, в отца, а трое старших, чтоб не сказать большего — изрядными сумасбродами числились. Солмоней, первенец, жить перебрался в Элиду, заложил город (в свою честь назвал поселение, естественно), от трудов таких устал рассудком — стал уподоблять себя самому Зевсу, жертвы, подносимые Щитодержцу, присваивать. Заимел манеру выезжать на колеснице при скоплении честного народа и, громыхая волочащимися следом связками медной посуды да подбрасывая вверх пылающие факелы, вещать, что порождает гром и молнию…

Второй — Сисиф, царь Коринфа — хитрец и стяжатель, законы богов и людей презревший, старшего брата ненавидел люто, вплоть до того, что совратил его дочь. Разбойничал: нападал из засады на путников и убивал их, забрасывая каменьями.

Третий — Афамант — поселился в плодородной Беотии и там варварами маниями (говорят — из Иллирии пришельцы) был избран царём. Поначалу вёл себя пристойно, жену ему сам Зевс подобрал — им же из облака сотворённую Нефелу — та и родила Фрикса; однако, пресытился царёк ласками небесной девы, и, по примеру своих подданных, привёл во дворец ещё одну женушку — Ино, дочь Кадма. Зевс подобного непотребства Афаманту не простил (можно подумать — сам убеждённый однолюб) — велел Эвменидам наказать развратника, что блюстительницы первопорядка и исполнили тотчас — наслали на сластолюбца безумие. Ино родила двоих сыновей, а после, как это частенько случается у греков, принялась пасынка соблазнять, в чём и преуспела.

Тут надо сказать — эта самая Ино ещё та дамочка оказалась, что и не удивительно — кровь есть кровь. Папенька её — сын финикийского царя Агенора (и дядюшка вора Миноса, надо отметить, ибо являлся братом единоутробным блудницы Европы) — восемь лет верно служил Аресу. Аресу, которым брезговали небожители и которого Гонитель туч прогнал с Олимпа. Тому Аресу, что на пару с Эридой, порочной товаркой своей, только и занят посевом раздора, беспричинной вражды и обустройством кровавых сражений. Один лишь жадный Гадес нежно любит слёзы родящего бога, и не без причины: ведь трудами браннолюбого мужа весомо пополняются ряды обитателей подземного царства…

Так вот: Кадм верой и правдой отслужил хозяину, тот, в награду за труд, отдал прислужнику в жёны отроковицу свою — Гармонию. Хромец Гефест преподнёс новобрачной подарок к свадьбе — им же изготовленное ожерелье. Арес на поделку тотчас же по обычаю своему наложил заклятье, ещё Эрида постаралась, добавила свой злой наговор. У супругов народились четверо дочерей — наша Ино в их числе, после чего перебрались Кадм и Гармония в Иллирию, где обратились чудовищными змеями и пакостничают по сей день (кстати, с финикийским царевичем знаком, встречались как-то, и кой-чему от Кадма научился: не подумайте дурного — весьма полезную науку познал, но об этом позже). Ино в наследство от матушки досталось проклятое ожерелье, а от деда — гнусный дух: бесноватая баба завлекала Фрикса на Лафистий, навешивала ему дар Гефеста на шею, после наливались они смешанным с соком ядовитого плюща вином и предавались самому изощрённому блуду.

Всегда найдётся доброхот при дворе — донёс кто-то из челяди Афаманту про те тайные забавы. Царь от приключившегося по воле Блюстителя законов недуга и так наполовину пребывал в им же придуманном мире, подозрителен стал донельзя, а тут такое известие: прихватив с собой пару верных дикарей, проследовал тайком за парочкой, да и застал жёнушку с отпрыском в самой пикантной ситуации. Озверел царь, выхватил меч, и тут… ну конечно же — Геракл, больше ведь некому: направлялся меднолобый Алкид к Миносу, ловить критского быка-разорителя, видит: обезумевший муж с обнажённым оружием за юнцом гоняется (Ино к тому времени бежала с глаз долой), скрутил насильника, придушил чуток, заодно спутников-телохранителей побил нещадно, а Фрикса забрал с собой, на Крит.

Афамант после всего окончательно обезумел — перебил остальных своих детей, а блудницу Ино сбросил в море с Молурийской скалы.

Минос в спасенном мальчишке сразу угадал родственную душу, да ещё получил от него в дар ожерелье (напомню — любовника украшала Ино мерзкой побрякушкой при соитии, вот и проделала та путь до дворца в Кноссе вместе с беотийским царевичем) — приблизил Эолида, скоро тот сделался самым доверенным советником и соглядатаем царя.


***


Издревле греки почитают эгидоносную Палладу — покровительницу справедливой войны, войны в защиту свободы, но не Минос — этот был слугою вероломного Арея. По всему Криту отстроил царь храмы Энувалиса, повелел жертвовать разрушителю городов отборных быков. Не знала до Миноса омываемая седыми волнами колыбель Эгиоха запятнанных кровью алтарей — кидонийцы поклонялись бессмертным янтарной гроздью, зерном и плодами, нектаром панакрид, цветами, вином.

Благосклонно принимали подношения песнелюбивые Куреты, набиравший силу Молниелюб дарил мир и покой суше, где:

Пышнокудрые девы под напевы свирели,

Кружась в обрамленьи алтарных огней,

Взвивали тонколодыжные стройные ноги,

Цвет полевой приминая на мягких лугах.

Не с чужих слов веду рассказ: бывал на Крите, и не раз, ещё при добром Астерии. Вдоль и поперёк исходил породивший идиллию остров — страну, не знавшую усобиц: ни одно поселение не окружали защитные стены, не было в них нужды. Страну, не знавшую рабства — каждый критянин рождался свободным. Страну изобилия: недаром критяне истово верили, что, получив от Деметры зерно, златоколёсный Триптолем первым чередом просыпал часть дара над Мессарской равниной.

Царство, где правитель распределял землю меж дворами по жребию, и полученный надел обрабатывали сообща, всем родом, а урожай делили сообразно канонам старца Иасиона (с соизволения Зевса раз в году покидал первопашец Аид, чтоб самолично убедиться в безобманном разделе). Таким был Крит, пока не явился самовластвовать хищник.

И опять родится во мне справедливый упрёк олимпийцам, ведь не ново суждение: там, где тиран свивает гнездо — умолкает глас закона! Чем прогневил Крит Оградителя, что дозволил он проходимцу надругаться над жемчужиной Срединного моря? Или Владыка владык так погряз в семейных склоках, что позабыл, где был вскормлен молоком козлорогой нимфы? Спросить — так Зевс располагает началом, серединой и концом всех событий, без его волеизъявления Мойры не позволят даже волосу упасть с головы смертнорождённого, неумолимая Дика по указке Скипетродержца немедля карает отступников-злорадетелей…

Прав мой Индикос (хоть и прослыл вольнодумцем за смелые речи) — на небесах надобно порядок навести, прежде чем требовать с земнородных благопристойного быта. И себе позволю позлобствовать: вообще, ранжир небесный дело тёмное: первым, мол, Хаос возник!? Ну и как это явление должно представить? Раз он был «первым», то ему не из чего было прийти и не во что! Где же тут столь почитаемый греками логос?

Однако вновь прервал я поток повествования досужими мыслями, исправлю оплошность, направлю ладью Мнемосины в нужное русло: Минос ясно себе представлял — нет пути для разбойного флота к берегу Колхиды. В устье Скамандра, у причалов Сигея, передовые корабли дарданцев стерегут подходы к узкогорлой тропе в Пропонтиду, а далее, за проливом, вкруг Тенедоса, что ослиным хребтом вздымается из винноцветного моря — вся наводная мощь Илиона: многопарусные, с крепкими килями, сработанные из клёна и возросшей в лесах Антандра сосны, медноносые суда Лаомедонта.

Другой бы отступился, но не таков был Минос — преступных сил тёмное детище: решил, лиходей, сокрушить могущество Аэта, подбросив колхам вредоносный талисман Арея. Исполнить злое дело вызвался царевич коровьей страны — Фрикс.


***


Первым делом Фрикс отправился в Магнесию, родовое гнездо кентавров. На лесистом склоне Оссы разыскал пещеру Хирона. Сам мудрец пребывал неподалеку, у источника, в кругу учеников, втолковывал молоди правила устного счёта. Фрикс конечеловеку с наилучшими пожеланиями от Миноса пару мехов молодого фестского преподнёс, завёл беседу. Врал, не краснея, двуличный юнец — мол, царь надумал посольство направить в Колхиду, союз и дружбу предложить Аэту, а путь в Понт илионским злодеем закрыт. Спросил совета. Хирон за долгую свою жизнь вдоволь побродяжил, все ходы-выходы Ойкумены знал не хуже, чем тропки вскормившей его Фессалии: на свитке изобразил очертания Понта, обозначил стороны света, фракийский берег серпом выгнул. Поучал: от Пропонтиды и до Финийского мыса вся земля принадлежит чубатым астам, таких воров свет ещё не видывал: отмежевываются отдельные ватаги друг от друга столбами и грабят корабли, что попадают на мелководье против их становищ. Дальше, к Истру — страна гетов. Эти самые отчаянные из фракийцев, через их владения к морю не пробраться. А вот в устье Истра хозяйничают синеволосые, ведут они род от Агафирса, сына Геракла и змееногой богини Гилеи; в обычаях сходны с соседями, однако любят роскошь и золото. Можно с ними договориться — за щедрый дар получить корабль и пропуск в море.

Далее искуснорукий поведал: добыв судно, плыть корабелам в виду берега смерти подобно — про фракийский уже сказано, а по противоположному бродят тавры и зихи. Эти, завидев корабль, устремляются к нему на малых ладьях, грабят и предают огню вместе с людьми. У тавров ещё обычай бытует — рубить чужакам головы, после выставлять трофеи возле своих жилищ, насадив на шесты. Островов на глади Понта мало, не получится, как в Эгеиде, делать переходы от суши к суше. Одна лишь возможность исполнить задуманное — плыть по открытой воде против полёта Гелиоса днём, и по следу его золотой ладьи ночью. Плыть без устали, налегая на вёсла и уповая на милость Зефира, иначе теченьем снесёт прямиком на отмели астов.

Фрикс в сомненье впал: как же держать путь на восток в ночную темень, или облачным днём, когда Гелиос не виден? Хирон папирус обернул, на обратной стороне наметил созвездие Быка, багряный глаз Арея обозначил, черту провёл через весь лист, велел в ночную пору корабль направлять словно бы по этой черте, глядя на звёзды (премудрости толковать небесные знаки научился кентавр у ашшурских жрецов). После дал Фриксу выкованную из тёмного металла стрелку, велел, как выйдут в море, повесить за просверленное посреди её стержня отверстие возле рулевого весла, под стрелой начертать круг, и чтоб кормчий держал нос корабля на четверть от острия.

Как сказал Хирон, от устья Истра, и до места, где Фасис дарит Понту свои воды — шесть тысяч стадиев морской дороги. При попутном ветре, да ежели Посейдон, снизойдя к мореходам, не нашлёт бурю, и если минуют их козни Борея, весь путь займёт дней десять, двенадцать.

Вернулся Фрикс на Крит, отчитался перед царём, и, не мешкая, приступили к сборам. Минос, отобрав для похода две дюжины самых отчаянных карийцев, Дедала назначил беотийцу в помощники, подробно изложил ему план действий, пообещав в случае малейшей оплошности отдать Талу для забавы. Из казны выделил изрядно золота и дорогой утвари на расходы, Фриксу на тощую шею намотал Ареево ожерелье, и скрытно, на малом корабле, направил ватагу в сторону Киклад, где у Наксоса таилась пара боевых судов, для охраны, они и сопроводили путников до Стримонского залива, к загодя уведомлённым союзным эдонам.

Лесорубы помогли критянам подняться против течения норовистой реки, кое-где, подсобляя гребцам, подобно волам, впрягаясь в постромки, довели ладью до самого Сколия, к своему поселению. Дальше двинулись пешим ходом: вождь лесорубов свёл Фрикса с пастухами киконами (совсем уж чудной народ: в шкуры одеты, в чулки меховые обуты, свирепые, но честные), те за небольшую плату взялись проводить отряд до владений давов — кочующих по берегам Истра почитателей волка.

Голубоглазые лукофроны к золоту интереса не проявили, тогда Дедал явил своё мастерство, обучил варваров мастерить пароконные повозки по греческому образцу; сам, своими руками соорудил несколько. На этих же, Дедалом построенных наземных «кораблях», и доставили волколюбы критян к синеволосым, с почестями довезли, на прощанье шапками из волчих хвостов одарили.

С агафирсидами договорились без помех: Дедал осмотрел суда понтийцев, одобрил — у камар, так эти корабли называют, острые носы, борта поверху сдвинуты друг к другу, а ниже корпус расширяется на манер пифоса — выбрал которое покрепче, надстроил палубу, добавил скамьи для гребцов, вытесал из ясеня крепкие вёсла. Запаслись водой, снедью, вином: готовы к походу.

Перед самым отплытием Фрикс сторговал у гуртовщика барана двухлетку, привёл на корабль. В каюте, скрытно от чужых глаз, выкрасили овна хной, тщательно, до последней шерстинки; на выю нацепили ожерелье Ареса, велели команде оберегать животное пуще живота своего. Фрикс, как и было предписано Хироном, навесил у весла волшебную стрелку, на манер бабилониуса халдейского свиток со звёздными знаками развернул и отдал приказ мочить вёсла, а Дедал... сбежал.

Уже поднимал парус корабль, готовый направиться вверх по Истру, в страну певкинов (говорят, вино для питья эти кельты смешивают с молоком кобылиц, порядочная мерзость должна получаться, меня если спросить…), на этом самом корабле и спрятался Дедал, вручив кормчему увесистый серебряный отливок.

Бежал Дедал, бежал от Фрикса, от Миноса, от вечного страха попасть по прихоти царя в руки беспощадного Тала. Не знаю — воля Зевса на то была, или же Мойры тайком от повелителя сговорились прекратить бесчинства тирана в этом мире, но побегом своим Дедал обозначил скорый конец критскому деспоту, и не только — вся Эгеида вновь встала «с ног — на голову».


***


Послал Дедал Миноса к воронам, а царь дни считает, вестей дожидается. Уже пришло по цепочке известие — Фрикс благополучно отчалил от берега синеволосых. Минос пальцы позагибал, сроки прикинул, — послал быстроходную галеру на Наксос, чтоб немедля, как объявится Дедал, поспешали с ним во дворец, а тут — пришло в Амнисий судно из Минои, кормчий к царю явился, доложил — зодчего видели на Тринакрии, в стране сиканов, в столице Инике… Минос, как взбесился — вестника заколол в ярости, призвал Тала, велел готовить к отплытию личную дипрору; ещё не застыла на лезвии кинжала кровь убитого кормчего, а царский корабль уже покинул гавань.

Прибыв в Миною, критский вор с ватагой разбойников поспешил в Инику, потребовал выдать Дедала, пригрозив поджечь город с четырёх сторон. Какал, царь сиканов, хитрец был известный, чуть ли не на колени пал перед Миносом, нижайше просил посетить свой скромный дворец, отдохнуть с дороги: мол, тем временем преступника разыщут, схватят, и доставят к ногам высокочтимого гостя. Минос так ярился, что и соображал уже с трудом, дал себя уговорить, прошествовал в баню — смыть пыль тринакрийских дорог.

Какал тем временем Дедала тайком отправил на кровлю купальни (мастер с месяц уже как на службе у него состоял), следом послал рабов с чанами, полными крутого кипятка. Дедал в перекрытии тихонько проделал отверстие, и на Миноса, с жирного брюха грязь соскребавшего, весь кипяток и вылил. Только раз заорал Минос, неразборчиво, вроде как проклял богов, и отправился к давно уже поджидавшему его Айдонею.

Тал после, как и положено, сложил погребальный костёр, спалил недоваренную тушу хозяина, пепел развеял над морем и поступил на службу к Какалу (искусный палач в цене при любом дворе), говорят: сдружился с Дедалом — водой не разольёшь, вместе пьянствуют и шляются по девкам.


***

 

Слагать по сыну шлюхи Миносу трен я не стану, не стоит он того, — верноподданные критяне, прознав про бесславный конец венценосца, тоже слёз не проливали, даже больше — оповестили царей Арголиды: зверь издох, разбойный лагерь без вожака остался. Аргос, Микены, Тиринф — объединили воинов, поспешили ахейцы на Крит, заседавших в Керосии дружков Миноса отвели в ближайшую рощу, и, привязав за ноги к пригнутым верхушкам молодых сосен, пристроили вялиться на солнце. Дело сделали обстоятельно, не поленились для каждого по два деревца согнуть — распяленная свежатина лучше проветривается, это любой мясник подтвердит.

Натерпевшиеся от морского произвола дети Пелопса всех корабелов, кого на Крите застали, вырезали, дворец в Кноссе сожгли, разграбив предварительно царскую сокровищницу, дипроры, собрав у входа в Амнисийскую гавань — потопили, после чего, повелев мирным критянам возвращаться к старым обычаям, отправились восвояси. На острове оставили изрядный гарнизон, для порядка.


***

 

И снова задаюсь я вопросом: если Зевс превратил Хаос в мировой порядок, ничего не убавив и ничего не прибавив к сущности вещей, и поставив каждую вещь на подобающее ей место, привёл природу от беспорядочности к прекраснейшему образу, отчего же не хватило Вседержцу силы, а может быть умения, или, в конце концов — желания, сотворить то же самое с человеком? Почему сплошь и рядом являются миру подобные Миносу алчущие безмерной власти — а власть и насилие есть единоутробные близнецы — дети Стикс, чудовища? И чудовища эти, достигнув желаемого, ухватив власть, сразу же привлекают на службу слепца Плутоса, и дары незрячего бога затмевают им порочный их разум: богатство — бездушье человека, от богатства родится спесь, злоба; обуреваемый злобой спесивый правитель желает иметь ещё больше — суть богатства в его безмерности, оно порождает насилие и бесчинство, злодеяния, тлен. Обезумевший деспот объявляет себя посланцем богов, служение себе — священной обязанностью, а непослушание — преступлением против небожителей.

Существуют народы, которым волей судьбы достались справедливые властители: у колхов власть и сила ни на мгновение не удаляются от трона, однако Аэт не считает себя наперсником высших сил, а наоборот — представляет свой народ перед богами.

И все-таки неразумно полагаться только лишь на добродетель властителя, ибо боги непредсказуемы, их волей и самый разумный может лишиться мгновенно рассудка. Я думаю, верная мера в том состоит, чтобы, сокрушив власть алчных, покончить с порабощением простого люда, и вместе с тем избежать разрушения основы государства… хотя о чем это я — в Эгеиде покамест и не знают государства. Спроси любого, ответит — да, варварские царства существуют уже тысячи лет, у них многому можно научиться, но ведь мы, греки, ещё дети…

Индикос настаивает на необходимости даровать власть народу в той мере, в какой он в ней нуждается, но и лишних прав не давать, ограничить права единым для всех, и для бедных и для богатых, законом. Утопия. Нет пока ещё в Ойкумене места, где бы смертные доросли умом до подобного уклада, разве что Аид, где, как вещает в Элоусисе прохиндей Мусей, праведники после завершения земного пути, взобравшись на пиршественные ложа без сословных различий, наслаждаются неземными благами.

Однако, вернёмся в этот мир: пока Минос царил над водами, у греков по известным причинам не получалось практиковать премудрости мореходного дела. С завершением талассократии опустели тропы Посейдона, но не на долгий срок: заброшенное поле порастает сорной травой — скоро объявились у берегов Эгеиды красноносые корабли финикийцев, уродцы кабиры скалили зубы, потешаясь над ахейскими мужами. Вновь Мелькарт выпустил на пенистые просторы заскучавших было хананейских корабелов. Всё стало, как встарь.


***


А что же наш юный богоборец? Забыл я на время про Амирана-Прометеоса, прервал повесть о дальнейшей судьбе беглеца, когда ушёл он вместе со своим спасителем на Пелопоннес. Расскажу: добрались дружки до Микен, Геракл — в предвкушении царской милости за добытый у амазонок Ареев пояс, ан нет, бесноватый Эврисфей задумал новое воровство: приказал подневольному отправляться к горам Атласским, дабы похитить плоды золотой яблони из садов самой Геры. Где искать эти самые Атласские горы неуч Геракл представления не имел, решил идти через всю Грецию, Иллирию к реке Эридан, что петляет меж авзонийских болот, к вещему Нерею, выведать дорогу к владениям супруги Всецаря. Пошли. Через Коринф, Беотию, Локриду, не одну пару плесниц износили. Надоело Прометею гермы считать, отстал он от спутника в обрамлённой заснеженными вершинами Малиде, у берега неспешного Сперхея. Очаровали юного колха зеленолиственные лавры, отливающие багрянцем отвесные скалы, карабкающиеся по склонам серебристые ели — походила Фтиотида на далёкую Колхиду.

Мирмидоны приняли чужака, даже дочь царя разделила с ним ложе. После перешёл к нему трон Фтии.

Сын Прометея — Девкалион взял в жёны благочестивую Пирру, дочь взращённой харитами Пандоры. По зову крови первенца в честь Селены-Эллы нарёк отец Эллином, и стал тот царственным жрецом ночного светила, и дал начало новому народу, который по сей день, подобно своим заморским единокровникам, поклоняется царице ночи.

 

Схолии:

Перипетия — (греч. — перелом) острый, переломный пункт в действии трагедии, возникающий из самого действа, а не извне, по сверхестественному происхождению.

Тартар (Tartaros) — нижняя часть преисподней, в которой томились богопреступники.

По Пиндару находилась под горой Этна, на Сицилии.

Диомед — сын Ареса, царь воинственных бистонов во Фракии.

Автолик — сын Гермеса, дед Одиссея, искусный вор.

Мисогин — женоненавистник.

Федра — дочь Миноса, сестра Ариадны.

Асебия — (греч. — безбожие) действие, несовместимое с почитанием богов.

Гостеприимец — функция, заключающаяся в защите беглеца.

Европа — дочь финикийского царя Агенора.

Харон, перевозчик душ умерших через Ахерон, получал плату в виде мелкой монеты, которую клали перед похоронами в рот усопшему.

Обол — мелкая монета в 1/6 драхмы.

Андроподист (букв. «делатель рабов») — работорговец.

Доктерион (дейктерион) — публичный дом, бордель.

Этос — (греч. θος — нрав, характер, душевный склад) обычай, образ мысли.

Астерий — «звёздный».

Минотавр — (др.-греч. Μνώταυρος) бык Миноса.

Экветы («э-кве-та» — критское линейное письмо Б) букв. «товарищи» — свита царя.

Аэд — певец, слагатель эпических гимнов.

Гистион — четырёхугольный парус.

Баал-Шамим — у финикийцев Властитель мира.

... воронью пятнали — финикийцы красили паруса в чёрный цвет.

... бесполезный камень — камни использовались древними мореходами в качестве балласта для придания судам остойчивости.

Эйкосора — двадцативёсельное парусно-гребное судно.

... через три моря — Эгейское море с Севера на Юг греки делили на Фракийское,

Миртосское (между Пелопонессом и Кикладами) и Критское моря.

Сильфий (гладыш) — эндемное растение Киренаики (Ливия); прянные семена С. являлись афродизиаком и одновременно контрацептивом.

Йамму — властелин водной стихии у финикийцев.

Мелькартовы столпы — Гибралтарский пролив. Мелькарт – верховный бог Тира, покровитель мореходов-финикийцев.

Селена — (др.-греч. Σελήνη – сияющая) олицетворение Луны. Считалось, что мистические действия особенно эффективны при полном сиянии С.

Идийская пещера — пещера близ Кносса в которой Рея прятала от Кроноса новорождённого Зевса, древнейшее святилище.

Сикофант — доносчик, шпик.

Кидонийцы — критяне.

Панакрида — пчела, мёдом которой Мелисса кормила младенца Зевса.

Идиллия — (от греч. ειδύλλιον — картинка, маленький образ) форма буколической поэзии — буколики.

Козлорогая нимфа — Амалтея, кормилица Зевса.

Триптолем — первый жрец Элевсинского храма, которому Деметра подарила золотую колесницу с крылатыми драконами и дала зёрна пшеницы, дабы обучить смертных засевать землю.

Логос — (от греч. λόγος — «слово», «мысль», «смысл», «понятие», «намерение») термин, введённый для обозначения проникновения в смысл явления; означает одновременно "слово" и "смысл" (или "суждение", "основание"); при этом «слово» берётся не в чувственно-звуковом, а исключительно в смысловом плане, но и "смысл" понимается как нечто явленное, оформленное и постольку "словесное", рационального свойства — «логическое».

Дарданцы (дарданиды) — потомки Дардана, царя Фригии, прямого предка Лаомедонта, т.е. — троянцы.

Узкогорлая тропа в Пропонтиду — Геллеспонт (Дарданеллы).

Коровья страна — Беотия.

Золотая ладья — Гелиос днём мчится по небу на огненной колеснице, а ночью в золотой чаше-ладье переплывает море в обратную сторону, к месту своего восхода.

Созвездие быка — Телец

Багрянный глаз Арея — Марс.

Лукофрон — отважный как волк.

Хна — краситель из листьев произрастающего в Индии, Египте и Северной Африке кустарника лавсония.

Бабилониус — звездочёт, вавилонский прорицатель.

Керосия («ке-ро-сия» - критское линейное письмо Б) — совет старейшин.

Дети Пелопса — греки с материка; мифический Пелопс был владыкой всего Пелопоннеса.

Утопия — (др.-греч. ου-τοπος — «не место) букв. место которого нигде нет.

Мусей — ученик Орфея, прорицатель, маг и фокусник, основатель Элефсинских мистерий.

Трен — погребальная песнь, плач.

Кабиры — божества финикийцев, изображались в виде вооружённых молотками карликов, помещались на носу финикийского корабля.

Герма — символ Гермеса. Деревянный стержень с вырезанным на навершии изображением головы бога. Устанавливались в континентальной Греции как путевые указатели.

Пандора («всем одарённая») — первая женщина созданная Афиной и Гефестом.

Эллины — по Павсанию пришли на Пелопоннес из Фессалии, поклонялись Элле (Селене).

 

Анагнорсис


Скорпион под любым камнем тебе может попасться, друг:

Бойся жала его.

Праксилла


Стасим:

 

Напев боевой запевайте, богоравные Музы!

Время приспело враг подступает в близь стана Аэта.

Были вы где, когда хищник подкрался коварный,

Где были вы, Парнасиды, там, где струится Пеней?

Или, быть может, на Пиндских высотах?

Вас в этот день не видали неспешного Фасиса воды,

Амаранта крутая скала, Киркеады священные рощи…

Напев боевой запевайте, богоравные Музы,

Время приспело!

Славлю вас, неистовые Пиериды! Тифона я сын, Колхей — воин-рапсод. Дар песнопевца — плод щедрости вашей — берегу, как святыню. Осушив заздравную чашу, продолжу козлиную песнь.

В то время, как творилась метаморфоза окрест Эгеиды, в Колхиде — мир и покой. Месяц зрелой луны наступил — на сносях земля. Аэт, царские одежды на простую рубаху сменив, днями пропадает в лозовнике, что зелёным шатром окружает стены дворца. Сам, своею царственной рукой, пестует лозу: медной водой каждый лист омывает, жучков вредоносных сбивает с налитых гроздей, известковую пыль насыпает обильно в межрядья. Всяк знает — себе дороже беспокоить царя, когда он милуется с Эригоной.

Сестра владыки, Кирка-волшебница встала на хозяйство: бортников отослала в угодья Мелиссы отворять должеи; мужей созвала — жнитва подоспела: ополченцы, серпа наточив,

поспешают в поля, на сечь с ратью ячменной. Виноделы, воскуряя ядовитую серу, очищают утробы бродилен — готовят к соитию с соком киркейской земли.

Все при деле, даже мои воины, клинки в эписферы одев, разбрелись по садам — сбирают с ветвей зрелую смокву, груши, гранат…

Один лишь Колхис от суеты удалён в покойном своём обиталище, под сенью тенистого дуба, что чуть слышный шелест листвы к напеву ручья прилагает. Под прохладной струёй стынет полная пелика, у корня древесного многоголосый авлос к служенью готов: пригубив чашу с багряным нектаром (воистину, вино — души зерцало), серебристую трель вплетает Тифонид созвучно в голос потока.

Однако, отнюдь не праздно было времяпрепровождение моё (только сторонний наблюдатель, не ведая сути, мог склониться к подобной мысли) — который уж день занят был составлением табели нужных для обозначения речи рисованных знаков. Обременительное, скажу я вам, дело, но — необходимое. Как иначе могу я сохранить эту повесть до тех, кто будет после меня? На манер халдеев высекать безликие клинья по каменным плитам? Нет уж, увольте — остатка дней моих на подобный подвиг не хватит. И египетские письмена мне не подходят: в этих закорючках только лишь египетские же жрецы смыслят, тем и держат своих царей за глотку, учёностью. Пора покончить с графократией магов и писцов! На что уж Минос (не к добру поминаю вора), чинов не разбирая, скор был на расправу, а перед крючкотворами дворцовыми лебезил, ибо сам в премудростях графики ни пса не ведал. Да и как такое запомнить: в критской грамоте сотня знаков, мало того — несколько сот сочетаний их, и каждое означает какое-то действо, или часть слова. А как прикажете такой вот корявой наукой изобразить напевы эклоги, или, к слову — краткую гному? Ерунда. Анахронизм.

Кадм (кто не помнит — зять Арея) обучил меня тайнописи сидонян: двадцать два глифа, и любую речь можно начертать, чередуя буквы — так эти символы финикийцами названы. Однако, хананеи — плуты: дабы сыновья сторонних племён не могли разобрать их записки, обозначают исключительно щёлкающие, шипящие и твёрдые звуки, а звуки мягкие, составляющие ядро слога, основу голоса, в записи пропускают — пойди, догадайся, что за слово прописано…

Говорят, что мудр только тот, кого почтили боги. Не знаю, не знаю: сам я не избалован особой благосклонностью олимпийцев, но, думается мне — не уступаю в сообразительности иным любимцам бессмертных: одолев финикийскую науку, поразмыслил и понял — всего-то шесть недостающих букв надобно придумать и добавить к сидонийской таблице, дабы сладкозвучную речь ахеян на библион наносить. И ещё: хананеи буквы чередуют справа налево, не подходит для меня подобная анаграфика: лапы у дракона выгнуты локтем наружу — мне сподручнее вести концом тростинки по листу от тулова в сторону, как бы тропу словесную для жаркого сердца моего строкой намечать.

Финикийские буквы я слегка подправил — слишком уж угловатые, хищные, чуть упростил, округлые очертания придал, развернул «лицом» на правую сторону. Из недостающих мне голосовых для пяти звуков знаки уже подобрал, оставалось только «у» обозначить, и готово дело, плод трудов упорных. Вот и обдумывал последний рисунок, губы трубочкой складывал (ведь так мы «у» произносим — вытягиваем губы вперёд и колечком сворачиваем), а чтоб настроиться на нужный лад — музицировал, поощряя вдобавок разум глотком-другим доброго Аладаста.

Нарушил моё уединение (Чернушка с детьми гостила у Кирки) гонец из дворца — царь звал явиться немедля. Пока мы спускались в долину, посыльный рассказал: близ устья Фасиса рыболовы наткнулись на бездыханного юнца: пальцы утопленника повитую серебристой нитью ветку оливы сжимают, рядом — златорунный баран наслаждается хрусткой порослью: на загривке алые каменья сверкают. Поспешили доставить найдёныша и животное в Эйю. Кирка снадобье изготовила, оживила мальчишку. Теперь нужен толмач — пришелец лопочет непонятное, похоже из греков.

Пришли: Аэту на террасу дворца малый трон выставили, сидит, в замызганной хламиде — видать, только от лозы оторвался — хмурый. Рядом, на ложе, бледный отрок, тут же и баран: шерсть, действительно, медью отливает, поверх выи — золотое ожерелье с гранатами. Аэт мне знак подал — начинай, мол, ордалию. Так я с Фриксом в знакомство вступил.

Врал, мерзавец, как стих слагал: сам, де — царевич из Беотии, оклеветан был злой мачехой, после чего полоумный отец отчаялся на преступление, отвёл сына на вершину горы, дабы смерти предать. Но всевидящий Гелиос помешал свершиться злодеянию — послал к месту казни златого овна: подхватил спаситель безвинную жертву и в стремительном полёте перенёс через море. Уже в самом конце пути, когда миновали они последние завитки прибойной волны, уставшие пальцы разжались, ударился беглец оземь, дальше ничего не помнит.

Аэт бровями поиграл, изрёк: «От Гелиоса, свет несущего, дар нам этот, а что даруют боги — принимай».

У нашего владыки есть строгое правило: следует почитать, во-первых — богов, во-вторых — родителей, в третьих — молящих о помощи чужестранцев. Фрикса передали заботам царских дочерей, овну отвели помещение, приставили служителя — кормить, поить, руно расчёсывать.

Ненавидит подменных речей словеса правосудный Аэт, однако — слеп ко лжи бывает порой в благородном порыве. Завладела бедоносная Ата рассудком царя, но не моим: старый Колхис много чудес повидал — одни только агнаты мои убиенные чего стоили — а вот летучих баранов встречать мне покамест не доводилось. Далее: что, оливы нынче на небесах произрастают? Или чадоубийца неудавшийся заранее жертве вручил опутанную шерстью ветвь? И ещё — не стал бы дарующий благо Гелиос украшать посланца кровавыми каменьями, всяк знает: гранат — знак Арея, а баран — его верный слуга.

Неспокойно стало сердцу моему, понимал — злое дело затеялось: тлеет пламя под пеплом, и готов уж в изобилии насушенный хворост… однако, сути не знал, ибо пребывал вдалеке от тех мест, где задумано было коварство.

У Колхиса тоже есть правило: раз пришло время действовать — не медли! Аэту я зявил, что отправляюсь инспектировать гарнизоны окраинных крепостей, обнял Чернушку, и в тот же день на самой быстрой камаре вышел в море.


***


Пока кормчий замирял парус со вздорным Кекеем, я размышлял, как без потерь пробраться в Эритры, что лежат аккурат напротив разбойного Хиоса на ионийском берегу (согласитесь — изрядная глупость своим ходом направляться всей командой к продавцам живого товара). Дабы гребцов моих не пересадили на другое судно, заковав предварительно в цепи, решил корабль оставить в Троаде, а далее двигаться в одиночку. Бадиотикус из меня никакой — анатомия не способствует — так что, предстояло Колхису размять крылышки и пускаться в полёт следовало ночною порой, иначе у какого-нибудь бродяги могло появиться желание поупражняться в меткости, натягивая тетиву. Ничего, с пути не собьюсь, когда возникнет нужда, и осветить панораму сумею… кстати: какой дурак первым сочинил небылицу, что пламенем мы испепеляем противника? «Огнедышащий» — что за глупость? Не огнедышащий, а огне… извергающий, ибо огонь мы испускаем отнюдь не из глотки, а из противоположного оной отверстия, и нуждаемся в этом действе исключительно для придания полёту наибольшей скорости, в помощь крыльям. Тут и неудобства свои есть — частое использование подхвостья вызывает мучительный геморрой, а в мои, уже достаточно преклонные годы, надобно следить за здоровьем (беспечность юности свойственна), отсюда следует — лети помедленнее, дальше заберёшься! Да, о чём это я? Снова отвлёкся, но, старикам болтливость простительна.

Вернусь к сути: в Эритры я стремился с одной целью — повидать давнюю подругу, Герофилу. Обворожительная была дева в младые годы, изрядное число славных мужей столкнулось лбами, добиваясь благосклонности юницы; поговаривали — сам Аполлон с ней шашни водил. Чем промеж них дело закончилось — не ведаю, но на красавицу дар провиденья снизошёл, а Мойрагет известный скупердяй, за просто так у него и дырявый хитон не выпросишь…

Оставил я спутников в Сигейском порту, в два перелёта достиг своей цели, но ионяне меня огорчили: Герофила сменила имя — Сибиллой назвалась и отбыла в Троаду, в родной город Мернесс. Переждав день, вновь воспарил к небесам, наперекор капризам Борея волю дал отдохнувшим крылам. К тому часу, когда Божественная волчица уступила Гелиосу тропу, завиднелась предо мной вершина краснокаменной Иды. Вот и город — прижался к пологому склону. Вот и дом сердечной подруги.

Беспощаден неумолимый Хронос: где ты, стройный стан, где вы, пышные кудри?.. седые пряди да паутина морщин. Только глаза остались, как встарь: живые, горячие, с лукавинкой.

Дарданцы весьма искусны в виноделии, и гроздь на краснозёме вызревает размером с мой кулак: промочив пересохшее горло, засыпал вопросами Герофилу-Сибиллу. Всё вызнал: про козни критского вора, про путешествие двуликого Фрикса. И ещё новость: орясина Геракл добрался-таки до плодовника всевладычицы Геры: Гесперид разогнал, яблоки, естественно, своровал, и (ну, как же без крови обойтись?) — отправил прямиком в Эреб престарелого дядюшку моего — садовода Ладона.

«Ну что ж, дракон, — сказал я себе, — загадка открылась, завесы упали. Храни же в тайне замысел жестокий, не посвящай своих, чужих, — молчи; вымышляй умом осторожным, как препоны учинить лиходейству»…

Пора было прощаться, однако пророчица велела повременить — разожгла в жертвеннике огонь, дождалась багровых угольев, разметав по жару горсть застывших капель — смолистый ладанон, вдыхала пахучий дым. И вот, — Сибилла отступила от алтаря, прилегла, обессиленная, на подушки, смежила веки:

— Уже отозвались на зов ожерелья Демос и Фобос, с двух сторон грозят Киркеаде варваров орды: саранча извела каскейцев посевы, — голодное племя подступилось к земле тибаренов; сокрушив рыбарей простодушных, хлынут в пределы Колхиды. А на Севере доители кобылиц одолели суровых киммеров, в Таврику оттеснили кочевников вольных. Побеждённые упокоили павших соратников, на берегах Тираса сложили погребальный курган; теперь же идёт меж вождями яростный спор: сверкают мечи, крови жаркий напор бьёт струёй из натуженных жил. Теушка, могучий воитель, склоняет всадников устремить ветроногих коней на Восток. Ты знаешь: дурные помыслы вождей — причина гибели народов. Иди, Тифонид, в союзницы призови терпеливую Пейто, отомкни разум упрямца Аэта…

Схолии:

Анагноризис (узнавание) — переломный момент в драматическом произведении, когда тайное становится явным.

Стасим — вступление, пение неподвижно стоящего хора.

Рапсод (от греч. rapto - сшиваю, слагаю и odn - песнь) — исполнители эпических поэм; в отличии от аэдов Р. не импровизировали, но декламировали уже закреплённый в устной традиции текст.

Козлиная песнь — трагедия, от др. греч. τραγδία — букв. «козлиная песня».

Медная вода — купорос.

Эригона — дева, чьё имя связано с виноградарством. Символическое изображение — лоза.

Бортник — сборщик дикого мёда.

Должея — продолговатое отверстие с противоположной стороны дупла борти, через которое нарезаются и вынимаются соты.

Эписфера (ἐπίσφαιρα) — кожаный наконечник для меча (Полибий)

Пелика — двуручный кувшин.

Авлос — двуствольная свирель.

Гнома — краткое стихотворное изречение поучительно-философского толка.

Глиф (др.-греч. γλύφω — вырезаю, гравирую) — элемент письма, графическое представление графемы.

Библион — так называли греки поставляемые из Библа свитки папируса.

Анаграфика (ana — ноборот и graphein — писать) — написание в обратную сторону.

Аладаст (Аладастури) — сорт винограда.

Увитая шерстяной ниткой ветка оливы — знак мольбы о защите.

Ордалия — судебное дознание.

Агнаты (agnatio — кровное родство по отцу) — братья и сёстры по мужской линии.

Бадиотикус (др. греч. badiothikos) — «опытный пешеход».

Божественная волчица — Селена, Луна.

Ладон — дракон, сын Форкия и Кето, брат Эхидны.

Доители кобылиц — скифы (Гомер).

Ладанон (др.-греч. λήδανον, λάδανον) — ладан; ароматическая древесная смола, получаемая с деревьев рода Босвеллия.

 

Катастрофа, эписодий первый


Множество стрел и коней быстроногих стремительный натиск…

Симонид Кносский


Поспешая к родным берегам, заклинал я богов оградить наши жизни от буйства пучины, отвратить судно наше от встречи с ладьёй промышляющих морем мужей. Снизошли к моей просьбе евпатриды Олимпа (в конце-то концов Форкис — дед мой родной, кровь обязывает порадеть за внука), без помех проводил быстрокрылый Аргест сыновей Киркеады до самого дома, и меня, сироту, заодно.

Изрядно утомлённый плаваньем (надо признаться — терпеть не могу шаткой палубы: стеснение в брюхе и кружит голова) побрёл я к семейному гнёздышку. Добрался. Индикос, в задумчивости пребывая, прогуливается по лужайке, Чернушка курам зерно рассыпает (кстати, наука грекам: очень полезную в хозяйстве птицу колхи разводят на своих подворьях — всего-то по жмени ячменя в день на каждую, и взамен несушки вкуснейшие яйца кладут), в сторонке Паскунджи и Авпия, разбросав астрагалы, сражаются в бабки. От умиления готов был я прослезиться, но тут — краем глаза что-то чужое уловил, зловредное. Глянул в ту сторону и… о, боги! На ветви моего дуба, в уголке блаженного моего уединения — рыжий автон повис, и каменья Арея на нём.

— Чернушка, дети! — возопил я в гневе, — откуда взялась эта мерзость? — Задыхаясь от ярости, шагнул к древу, сорвать подменную шкуру, но Индикос преградил мне дорогу:

— Постой, Колхей, уйми свой порыв. Аэт велел сохранять здесь руно, беречь пуще глаз своих…

Совсем уж растеряв стройность мысли, подогнул я ослабевшие лапы, уселся наземь, глупейший задал вопрос:

— А где баран?

— Баран околел, иначе с руном не расстался бы. Видать, надорвался, бедняга: шутка ли —

перелёт через море, да ещё с грузом немалым… — глянул на меня пытливо сынок.

— Ну да, известное дело — полёты дело утомительное. А что беотийский найдёныш, этот жив?

— Был найдёныш, а нынче царский зятёк: третьего дня свадьбу сыграли — Халкиопа в

жёны Фриксу досталась.

Сломили меня новости, так и сидел, понурившись, в тщётной попытке смятённый разум оживить. Чернушка подступилась, взяла в оборот: мол, хватит уже в загадки играть — не даром же пропадал неведомо где, да и всё одно, корабелы проболтаются, у каких берегов обретались.

Когда подруга моя берётся за дело, противиться ей без пользы: рассказал я про всё, что узнал от Сибиллы, ждал совета.

Паскунджи не любит долгие разговоры — расправила крылья, пообещала вернуться с рассветом и устремилась на юг. Следом Авпия поднялась, собралась проведать киммериан. Сговорились — дожидаться возвращения лазутчиц я буду у ступеней дворца.

Продолжили мы семейный совет: правдолюб Индикос потребовал без промедления схватить перевёртыша, — учинить врагу допрос с пристрастием на глазах у царя. Чернушка предложение отвергла, рассудила здраво: Аэт новоиспечённого родственника в обиду не даст — зять владыки вне подозрений — а вот нас наветчиками может посчитать и наказать сурово. Помочь делу мы сумеем, только лишь соблюдая тайну руна. А Фрикс — он уже своё злодейство устроить успел, пускай походит пока в параситах у царя. Рано ли, поздно ли — возмездие настигнет.

Я хорошо знаком с Немесидой — даже законченный жизнелюб не рискнёт уверовать в мягкосердечие дочери Никты, да и память у Неотвратимой отменная, так что, дальнейшая судьба засланного Миносом вредителя мало меня занимала, а в суждении моей мудрой подруги присутствовал явный резон, посему, так и постановили: историю Фрикса держать в строгом секрете, все помыслы и действия обратить на преодоление надвигающихся бедствий; буде — выстоит Колхида, рассудим, как навсегда избавиться от заклятья Арея.


***


Уже Гелика опустилась низко, и женолюб Орион склонил над ней свои могучие плечи, когда Чернушка с Индикосом отправились почивать. Сон удаляет заботы, дарует советы прозорливца Онейра, но я в поучениях нужды больше не испытывал, и так уже сверх меры расстаралась в тот вечер говорливая жёнушка моя, посему — подставил макушку под холодную струю, отогнал прочь накатывающую дрёму и, размяв затёкшие члены, двинулся по тропинке, мною же проторенной за годы безбедные, что миновали с того дня, когда впервые открылись моему взору заснеженные вершины Амаранта.

Розоперстая Эос погасила звёзды одну за другой, когда приблизился я к дворцовым стенам.

Аэт — на кровле, дожидается появления огненной колесницы, приветственное слово готовит Гелиосу. Приметил меня зорким глазом, кулаком пригрозил, после указал на внутренний двор — жди, мол.

Есть страны, люди которых посвящают чуть ли не половину отпущенного им богами срока восхвалению тех же богов, особенно склонны к таинствам египтяне, халдеи. Колхи и греки схожи в одном: они больше тяготеют к тому, чем общение с бессмертными завершается — к хорошей пирушке, вот и взяли за обычай — молитву заканчивают, едва приступив. Не успел я отдышаться, преодолев крутые ступени, Аэт появился меж колонн, уставил руки в бока, заломил бровь:

— Ну, и где это мой стратег пропадал? Слух пошёл — у дарданцев гостил. Что, по смолистому вину соскучился? Или какая смазливая дракониха объявилась в Троаде?

Под горячую руку нашего владыки пусть подпадёт мой злейший враг: глаза сверкают, ноздри играют, слова подобно стрелам жалят… тут, на моё счастье, тень упала меж нами, Аэт вверх поглядел, вторую бровь скобой сложил: Паскунджи над двором зависла, в когтях человек болтается. Снизилась, ношу осторожно уложила к ногам царя, поклонилась, отошла в сторону.

— Это ещё что? — У Аэта щёки багрянцем налились, жила на лбу вспухла. — К завтраку мне подношение? Может, ты чего напутала — я мертвечиной брезгую…

— Жив он, царь, — Паскунджи крылышки сложила, глазки потупила, невинную изображает, — струхнул, когда я его подхватила, оттого и сомлел.

— Да кто он таков, Тарос вас забери, вот семейка скудоумцев на мою голову…

— Из касков, что страну тибаренов разорили уже, сейчас жгут дома халибов, умельцев твоих.

Аэт страшен стал на мгновенье, после разом лик успокоил, ткнул ногой пленника в бок:

— Каскейцы? Дикари голодранные осмелились моих людей тревожить? И много их?

— Много. — Паскунджи прилегла наземь. — Прости, повелитель, с вечера порхаю, аки бабочка, устала. Все каски идут: воины, женщины, дети. С повозками — скарб свой везут. Поселения рыбарей предали огню, скот угнали. Орда на отряды поделена, цепью идут, от предгорья, до берега морского. Этот, которого я умыкнула — из предводителей, несколько их, верхами — гоняют меж отдельными сотнями, командуют. Халибы отбиваются, как могут, но долго не продержатся, и половины мужей не наберётся против числа разорителей.

Пока дочурка моя рассказывала, царедворцы собрались. Аэт не оборачиваясь, через плечо:

— Кто-нибудь, принесите воды, да побольше.

Стражники бросились исполнять. Тем временем царю кресло поднесли. Уселся Аэт, бороду теребит, размышляет. Доставили жбан с водой, по знаку владыки окатили каскейца. Тот заворочался, голову приподнял, узрел Паскунджи, взвыл и пополз к царю, распластался, ноговицы целует. Аэт пятку в хребет пленнику вдавил, склонился, прорычал:

— Понимаешь наш говор?

Вывернул несчастный шею, поглядел опять на похитительницу, закивал — лбом о камень бьётся.

— Как надумали, ничтожные, войной пойти на меня?

— Нужда заставила, Солнцеликий, голод. Руби мне голову, если такова твоя воля, только чудищу этому не отдавай…

Отпихнул Аэт червя ногой, промолвил брезгливо: «В темницу эту падаль». После ко мне взор обратил:

— Собирай, Колхей, своих псов. Справитесь сами, или поднимать ополчение?

Я оглядел небосвод, приметил вдалеке тёмное пятнышко, попросил повременить с приказом, дождаться второй вестницы.

Усмехнулся Аэт, перст на меня наставил:

— Вижу, хитрец, не зря ты корабль гонял по волнам. Будь по-твоему, подождём.

Долго ждать не пришлось, прибыла Авпия вскоре. Спросила напиться, утолила жажду, пристроилась рядышком с Паскунджи, повела рассказ о том, как, добравшись до пределов

страны тавров, приметила с высоты конников полчище, укрылась в зарослях на их пути и рассмотрела всё как есть: скачут по два десятка воинов в ряд, тьма их — дважды можно было бы опорожнить большой мех винный, прежде чем последний всадник миновал схрон разведчицы (Аэт, внемлющий чутко, прикинул на пальцах, покачал головой, стал слушать дальше). У каждого лук диковинного вида — концы наружу загнуты, по два колчана, короткий меч. Одеты в шкуры: на спине, груди, на плечах, на шапках — бронзовые пластины нашиты. Идут налегке — ни женщин, ни обоза. Противления им никакого: тавры, зихи — загодя оставили дома свои, скрылись в горах.

К ночи остановились у болот Тумусса, возле Вшивого леса: поили коней, жгли костры, стряпали какое-то варево.

Аэт не утерпел, встал, начал меж нами вышагивать, лоб морщил. Остановился, оглядел придворных:

— Что приуныли? Или неведомо вам — тот, кто надеется зря на победу, со мною тягаясь, прахом своим удобряет наши пашни обычно… зодчего моего сюда, живо, конюха моего, хранителя оружейной, да пусть пук стрел принесёт. Где управитель дворца?

— Здесь я, владыка. — Всегдашний соперник мой в застолье, носатый Лушни вышел вперёд.

— Вели запалить тревожные огни, созывай войско. Отбери гонцов, не медля им следовать берегом Понта, кричать мой указ: всем мужам при оружии поспешать к Палеостому; малосильные, старики, жёны, дети должны дома покинуть, укрыться в ущельях, вместе с живностью своей. После — сестру мою Кирку найди, предупреди — нужен воск, сколько наберёт. Ещё: сено стогами свозить сюда и на ладьях спускать к устью Фасиса; сено сгрузив, по морю, к Моргу — земляное масло заливать в меха и назад. Туда же весь запас горной смолы, что есть в кладовых. Иди, время не терпит.

Горбун зодчий появился, сообразил абакон прихватить; установил столик, посыпал песком, разровнял. Следом оружейник прибежал, протянул царю связку стрел. Аэт переломил пяток, сложил в кулаке остриями наружу:

— Всех кузнецов к делу, чтобы к утру вот здесь стояли три дюжины корзин с такими ежами. У сестры моей заберёшь воск, этих бездельников, — указал на челядь, — отдаю под твоё начало: сюда, во двор, несите весь запас стрел, принимайтесь вощить наконечники.

Смотритель конюшен появился, в бороде зёрна ячменя, травинки пожелтевшие. Аэт глянул, повеселел:

— Из одной кормушки с лошадьми подъедал? Скажи-ка мне — сколько раз на дню по нынешней жаре надобно поить коней в походе?

— Трижды, иначе падёж начнётся, — конюх на Солнце указал, — распалился что-то Покровитель.

— Вот она, наша победа. — Аэт обломком стрелы начертал на песке дугу — берег морской, с правой стороны волнистые линии подвёл — реки обозначил. — Обоз за конницей не идёт, это значит — корма для лошадей у них нет. Должны будут сегодня отойти от болот, пустить коней на выпас. Двинутся завтра, с рассветом; вскоре достигнут пограничья — Псах обеспечит им водопой, после вступят на нашу землю. Их десять раз по пятнадцать сотен, у Копоэти такой гурт не напоить, река разливается к этому времени, едва жеребёнку копыта покроет. Сугум весь скалами стеснён, не подойти к воде, придётся им обходить мелководьем, по морю. К полудню Кодори им путь преградит, вот и надумают дать отдых коням. Колхей, ты дождёшься их там, ты и воины твои, и погоните вы их дальше, вдоль отрогов. На Ингири — половодье, много их в стремнине потонет; Хоб — болота до самого устья, придётся им вновь морем обходить — корабелам нашим потеха. А у Фасиса я их встречу, встречу по-царски, надолго запомнят те, которые в живых останутся.

Аэт руки за спину заложил, вновь принялся двор мерить шагами:

— Зять мой (Кирка-младшая, дочь Аэта, женой царя сколотов была), когда гостил у нас, рассказывал: степняки побеждают, отступая, убегать от противника не стыдятся; убегая, оборачиваются и пускают стрелы на скаку, целят и по всадникам, и по коням. Как приметят, что строй преследователей сбился, многие безлошадными сделались, обращаются вспять — кони у них приучены без узды ворочать во все стороны — сражаются храбро, разоряют и побеждают врага. Но и то знаю: на скаку всадник навесную стрелу запустить не горазд, бьёт на сто локтей, может, чуть дальше. Понял, стратег? — Аэт возле меня встал, — в рукопашную не вступать, разить стрелами и гнать ко мне. С моря тебе помогут и вдоль всего пути лучники затаятся. Горбун, — Аэт к зодчему подступился, — плетёные щиты нужны, в рост человека и широкие — щитоносец и воин должны укрыться за каждым. Жителей города моего отправляй лещину рубить, дай им повозки, месков, пусть прутья везут на площадь; гонцов в ближние поселения — самых спорых плетельщиков сюда, спешно. Подручных своих ставь приглядывать, сам возвращайся с землекопами, у нас с тобой ещё заботы есть, к месту встречи дорогих гостей направимся. Всё пока, расходитесь, и предупредите люд: ежели мои стражники сегодня кого застанут за распитием вина — будут сечь плетьми, невзирая на чины и звания.

Разбежался народ, и юницы мои засобирались, да и мне пора было приниматься за дело, но царь нас задержал:

— Постой, лукавец, может, ещё чем порадуешь? Больше нечем? Хвала Гелиосу, и того уж достаточно, что есть. Отправляйся к месту засады, осмотрись, после найди меня, сообщи, что надумаешь. Если добром всё для нас обернётся, а иначе и быть не должно, будет тебе и семейству твоему от меня достойная награда, за труды ваши и за верность, — дотянулся Аэт, Паскунджи поцеловал в горячий нос, после Авпию обнял, меня, шутя, кулаком в бок ткнул и к пристани направился: уже через миг слышен стал его рык над водами — распекал кого-то нещадно.

Отпустил я детей отдыхать, сам разыскал Лушни-управителя — тот, весь в поту, по складам метался с помощниками — предупредил: нужны мне будут две сотни глиняных горшков, сера — столько, чтоб горшки эти заполнить, и три мерки горной смолы (так колхи асфалтос называют). Тут лохаги мои объявились — посылал я за ними ранее — получили приказ вести отряды к месту, где Кодори на равнину сбегает, становиться там лагерем, ждать моего появления. Полусотне воинов велел я повременить с выступлением, для них особое задание было: жители Эйи, кто порасторопнее, находят выгоду, сплавляя по Фасису от самого Сарпона товары иноземных купцов. Для этого изготовляют они такие челны: остов сплетают из ивовых прутьев, обтягивают плотными шкурами, швы защищают асфальтом. Челны получаются лёгкие — двое мужей без труда перенесут с места на место — груза берут до тысячи талантов, и мелководье им не помеха. Два десятка этих ладей забрали мы у старосты перевозчиков, загрузили, после разделились вояки мои: кто уселся в челны и повёл их к морю, кто берегом Фасиса последовал за караваном, ведя на поводу лошадь товарища.

Закончил я приготовления. Лететь на Кодори, дабы место осматривать, как Аэт повелел, нужды не было — и так каждое деревце в том лесу и каждый валун у берега знал наперечёт, посему, решил прикорнуть после бессонной ночи где-нибудь в укромном уголке до вечера, а после разыскать царя для доклада.


***

 

Вырвавшись из ущелья, Кодори на два перегибистых потока разделяется. Суша меж ними, где расширяясь, а где, сужаясь, на сотню стадиев тянется, пока не встретит её солёная морская волна. Кругом густой лес — стеной стоят могучие стволы; на острове — редколесье: печальные ивы склоняют к воде гибкие плети, да остролист меж ними топорщит колючую бороду. Правый поток стеснён корневищами — клокочет и пенится у отвесных промоин; второй — разливается вольно, песчаное ложе проглядывает сквозь радужную струю. От кромки леса и до лёжбища Понта неширокий проход — лишь дюжина всадников бок о бок сумеет пробраться.

 

В предвкушении бранной потехи венком из побега тиса покрывают Керы обагрённое кровью чело; для выделки дальнеразящего лука срезают безлунной ночью упругий остов тиса оружейники колхи; из кудрей своих свивают женщины Колхиды прочную тетиву: страшен в бою тисовый лук, вестник смерти.

 

Над промоинами, по всей длине протоки, в густой листве затаились мои ратники с полными колчанами. Лошади укрыты за скальным изгибом, там же челны готовы к отплытию. В каждом с десяток горшков, наполненных серой вперемешку с горной смолой. И факелы припасены — поджигать ядовитую смесь, и Квирия-ветродув проявил свою милость — с утра не унимается порывистый Напиг. Ждём.

Первыми всполошились птицы, с криками взвились над пологом леса, кружили, не спешили вернуться под защиту ветвей. Следом от топота тысяч копыт задрожала земля, и дрожь эту переняли деревья. Дух разгорячённых коней покрыл аромат отцветающего разнотравья: гости прибыли.

Без опаски, как в собственных угодьях, переправлялись всадники через первую протоку, спешивались, вели коней к пологому берегу, поить. Вскоре заполонили весь остров, чего я и дожидался терпеливо. Вот первая ладья источая зловонный дым отдалась течению, за ней вторая, следом — третья. Порыв ветра отраву подхватил, расстелил низом; приподнялось марево, коснулось конских ноздрей, а позади, незаметные в кронах древесных, душегубы мои натянули тетивы.

Сколько степняков полегло на том острове, я не считал. Некогда было. Меж двух потоков носились обезумевшие лошади, стенали побитые стрелами люди, а я и подручные мои всё сплавляли новые челны, тыча факелами в горловины горшков. Но вот, враг, взбираясь на коней, начал уходить меж деревьев, пробираться сквозь подлесок к проходу вдоль моря. Вдогонку настигали их новые стрелы, падали киммерийцы наземь как перезрелые плоды, давили их кони поспешавших следом…

Дым рассеялся, стрелки покинули верхушки деревьев, коноводы подоспели, подвели лошадей. Собрал я отряды на морском берегу, велел продолжить славный почин. Гон начался.


***

 

Отяжелел я с годами — довольство последних лет виновато, не могу уж подняться от земли в заоблачную высь, как когда-то. Поэтому, помня наставление Аэта, дабы какой сноровистый степняк не попортил мне шкуру, летел в стороне от берега, над морем. Летел и поглядывал — славная складывалась гоньба: мои псы на свежих лошадях быстро нагнали степняков, после уравняли бег, не наседали, опасались метких стрел. Киммерийцы коней погоняли истово, видно, надеялись скоро выйти на равнину, чтобы по своему обычаю рассыпаться и вести привычный бой. Не знали, по чужой земле продвигаясь, что долго ещё придётся скакать им в стеснении меж отвесными скалами и кудрявыми волнами Понта. Чаще стал махать я крылами, обогнал растянувшихся цепью конников, спрямил себе путь и устремился к неистовой Ингири, готовить пришельцам новые напасти.

 

***


Расстаралась Фаэтиса, начистила доспехи хозяина: ярким пламенем полыхает Ээлия шлем золотой, опаляет жаром просторы Колхиды. Подтаяли вековые снега, переполнили талые воды ложе Ингири — сокрушая скалистый берег, рвётся к морю неуёмный вал. А вот и горцы-мушваны (я их на ахейский манер мисимианцами зову): нарубили уже вдоволь древесных стволов, у стремнины сложили (выбрали поветвистее — от самого комля и до верхушки заостренными сучьями каждый ощетинился), теперь корзины наполняют каменьями, тянут к обрыву, вываливают груз вдоль края.

И Лушни, друг мой, здесь — начальствует над соплеменниками, подгоняет. Встретил меня, увёл за валуны, запустил руку в тайник, явил мех с добрым вином. Наспех глотнул я живительного нектара, ублажил пересохшую глотку, расправил крылья и поспешил назад, править гон.


***


Степняки тем временем добежали до горячих ключей: горы здесь отступают, озерцо разлито, зловонный пар клубится над гладью (говорят, сам Тарос порой, утомившись от чёрных дел своих, окунается в тухлую эту воду, вновь набирает злую силу), а кругом и дальше, вдоль берега морского, заросли — не пробраться. Твёрдоствольный самшит, ядоносный сумах, перед ними малинник топырит колючие ветви, низом — иглица: сплошная стена.

А за стеной зелёной — воины колхи сотнями выстроились и, не целясь, пускают поверх навесные стрелы — каждая находит жертву. Падая с высоты, тяжёлая стрела с вощёным острием легко пробивает защитную пластину.

Раз попытались киммерийцы оборотить коней, столкнуться с преследователями, не получилось, слишком уж растянулось сжатое меж зарослями и морем полчище — сбились посредине, потоптали друг друга, кое-как выровняли строй и продолжили бег.

Прервалась колючая стена, вновь стеснили путь отвесные скалы, лишь у самого Ингири чуть отступили, обозначили проход в ущелье, откуда изливался вспухший поток, стремился к морю, покрывал встречную волну, в неистовом танце сплетался с водами Понта. Встали киммерийцы, скопились на берегу речном — под нависшими утёсами топчутся кони. И мои гончие встали поодаль. Сам я парил над сборищем, следил внимательно; над обрывом — Лушни затаился, ждал моего знака.

Принялись киммерийцы поворачивать коней, решили атаковать; я сигнал подал — пустил огоньку из подхвостья, посыпались со скал каменья — приступили мисимианцы к потехе.

Тяжко было наблюдать за убойной этой работой: по всему берегу бились на песке покалеченные скакуны, падали замертво конники, стон стоял, проклятья мешались с хрипами умирающих.

Вождь степняков послал коня в мутную волну, следом хлынули всадники из передних рядов. Многих затянуло течением в водоворот, отнесло в море, там и поглотила их пучина. Камнепад усилился — старались горцы, новые ряды киммериан гнали в реку коней. Подождал я, пока не заполонили стремнину от берега до берега противившиеся буйству Ингири всадники, вновь подал знак. Первое бревно, вращая вертелами-ветвями, вырвалось из теснины, понеслось, подхваченное цепкой струёй, второе, третье. Уже сплошной гребёнкой прошлись по реке смертоносные стволы, багрянцем окрасила завитки морской волны кровавая пена. Те степняки, которых Игри пощадил, не отдал на потеху Тавманту, выбрались на дальний берег, ушли в болота, во владения караксов.

Загонщиков моих я пожурил по-отечески (всегда найдётся повод: не так скакали, строй не держали…), после велел возвращаться к месту засады, в Кодорский лес, собирать использованные стрелы, сбивать в табун коней убитых чужаков, гнать в Эйю. Сам решил передохнуть — наведался к тайнику Лушни. Поджидал меня уже приятель с нетерпением, заветный бурдюк в ручейке остудил, перекусить на скорую руку кой-чего раздобыл у земляков — незаменим был «Орлиный нос» и в бою, и в быту, за то и дорожил Аэт его службой, а я — дружбой. Только-только успели мы здравницу молвить, осушили по чаше — Авпия прибыла, доложила: киммерийцы пробрались вглубь болота, к топям приближаются, вскоре караксы ими займутся — с самого утра дожидаются, притомились без дела. Попивать нектар хмельной с добрым другом — праздник для сердца, однако: война — есть война, долг есть долг, служба есть служба! Летим, дочка, показывай место.


***

 

От Ингири и до самого Фасиса угодья Селены тянутся. Колхи рассказывают: перед новолунием два дня и три ночи проводит в земных владениях Белая богиня, сойдя с небосвода, слуг своих призывает для наставлений: златокудрая Дали, юноша-дерево Берика, в тину и лист кувшинки одетый Игри — спешат предстать в эту пору перед повелительницей.

Густой ольховник покрывает здесь топкую землю, скрытые камышами протоки единят заросшие рогульником и нимфеей озёрца — под ковром листвяным до самого дна свисают переплетения гибких корней; редкие островки обрамлены тростниковой преградой; посредине болот — Хоб неспешно струится, вдоль берегов — трясина, не зная потайных троп, не подойти к реке: гиблые места для чужаков.

Караксы на островах жгут уголь — известно ведь, лучший уголь для кузни и плавильной печи из ольхи, дерева Мтовари, — на долблёнках поднимают вверх по Хобу, торгуют в предгорьях с литейных дел мастерами. Для трудов своих выменивают у литейщиков клювастые топоры с длинной, в четыре локтя, рукоятью. Сподручен такой топор: заросли расчистить, ствол древесный свалить, всадника с коня сбить, в тех же зарослях затаившись — ловко получается. Прежде чем добрались степняки до топей, сотни три воинов обратились в корм для раков, нырнув безвозвратно в затянутую ряской водицу.

Среди всех колхов — маргалы самые злые лошадники (поговаривают, что и конокрады искусные), дороже золота ценится добрый конь меж Ингири и Хобом, опрометчивым для инородцев бывает намерение путешествовать верхами по этим пределам, а тут — орава всадников набежала, плутают по болоту: такая удача раз в сто лет случается. Когда мы с Авпией прибыли, действо в самом разгаре было: киммерийцы, кто в трясине не сгинул, уходили к морю вдоль топи; челноки караксов сновали в тростниках: то сбоку подберутся к ватаге, то настигнут отставших. Вот привстал в челне гребец — короткий взмах (не хуже, чем топором, владеют дротиком и пращой гипполюбы) — вскрикнет степняк, повалится в бурую жижу, испуганный конь прянет в сторону, в заросли, а здесь уже заботливая рука к поводу тянется, ведёт скакуна по неприметным кочкам к сокрытому в камышах острову.

Дело спорилось, моего участия не требовало, Авпию я отправил с докладом к Аэту, сам, опережая конников, направился в сторону устья, поглядеть, что там творится…

… а творилось здесь интересное: на расстоянии полёта стрелы от мелководья — с десяток камар выстроились в линию, над палубами прочные сети натянуты, под сетями — корабелы с луками наизготовку. Дабы не скучать — песнопениям предаются. Когда три сотни морских бродяг заводят боевой напев, птицы покидают прибрежные заросли, рыба уходит на глубину; даже волна смиряется, сглаживается, тайком крадётся вдоль смолистых бортов, украдкой приникает к подмытым корням пограничного тростника.

Одни лишь слуха лишённые аспиды покойны — обвили источающие медвяные слёзы ветви одинокой ольхи, согревают в жарких лучах расписанные причудливыми узорами тулова.

Но вот, змеиный царь расправил тугие кольца, скрылся в стоялой воде; за ним остальные ползуны поспешили: раздвигая ломкие стебли: всадники вступили на намытый Понтом песчаный вал, приметили встречающих, разом вскинули луки. Взвились в небо хищные стрелы, замерли на миг, устремились к цели… и, отбитые сетями, потеряли силу, ссыпались в набежавшую волну.

Множеству киммериан гостеприимный Аид предоставил приют после той переправы: в свои объятья взяли струи Стикса души их. Самые отчаянные гнали коней на глубину, вплавь пытались подобраться к судам… тщетно. Уже иссяк у нас запас стрел, когда, преодолев речной разлив, ушли в заросли замыкающие. Дальше, до самого Фасиса, вновь предстояло старательным маргалам сопровождать пришельцев, не без пользы для себя.

Корабелы луки отложили, подняли якоря и взялись за вёсла. Я, крылья изрядно натрудивший, устроился на палубе самой ходкой посудины, умница кормчий, зная про дурноту, что накатывает на меня от колебания пучины, расщедрился на мех подслащённого мёдом вина, изрядный кус вяленой буйволятины разыскал в кладовой: война войной, но — от стратега с пустым брюхом такая же польза, как от лука с отсыревшей тетивой.


***


За годы, что провел я в благодатной Колхиде, сложилось у меня суждение: хоть греки и колхи род свой ведут от разных предков, схожи они и в помыслах, и в поступках, как будто бы один народ в стародавние времена разделила праматерь Тефида и, удалив разнятые части друг от друга, поместила их на разных концах Ойкумены. В равной степени обуреваемы они страстями; и те, и другие постоянно сражаются сами с собой, влекомые разумом по одному пути, а неуёмным духом по другому. И колхам, и грекам хватает ума постичь природу богов, однако своеволие постоянно побуждает их перечить бессмертным. От богов в дар полученный логос придаёт им способность к стройности мысли, постижению сути явлений, но характер склоняет их к невоздержанности во всём: в добродетели и в грехе, в вере и в отрицании веры, в стремлении к познанию и одновременно в излишнем суеверии. И те, и другие считают позором преклонить колени не только перед смертным, но даже творя молитву, ибо они слишком преисполнены жизненной силы и задора, чтобы подобно сопредельным народам принять веру, отвергающую радости этого мира и переносящую истинную жизнь в потустороннее. Они недоверчивы — с сомнением внемлют речам жрецов и оракулов, и в то же время, как малые дети, верят в чудеса, даже больше — дабы разнообразить будни, сами же и способствуют невольно превращению достоверного эпоса в мифос — общую для всех и желанную небылицу, сказку. Так, с их лёгкой руки, строгий эйдос — достояние Клио, передаваемый из уст в уста, подобно многоликому Протею, претерпевает метаморфозу неоднократную и обращается в лалию — слух, молву. К примеру: колхи Аэта почитают безмерно, боготворят владыку, вот и наделили его образ сказочными чертами: де — сын самого Гелиоса, бессмертен, с богами разговаривает на равных... Аэт, умница, посмеивается про себя, однако и не препятствует слухам, мол — ничего не стоит тот царь, про которого анекдотосы не слагают, а по поводу вероятного бессмертия своего сказал как-то, что умереть он не хотел бы, а быть или нет мёртвым — ему всё равно.

Грекам в одном не повезло — слишком уж развелось у них царей: кто ни заложит город — царём себя объявляет, на свой лад составляет законы и правит сообразно своей прихоти, не пойму, куда смотрят олимпийцы? Хотя, чему удивляться, и боги грекам достались чудные: на Востоке боги — созидатели и повелители мира, а Зевс и его присные подобных притязаний не выказывают, да и не с чего им: самое большое, что они свершили — завоевали мир и утвердились на Олимпе, а после содеянного не очень-то утруждают себя заботами об управлении своим хозяйством. Воистину — они считают, что легче, пребывая в праздности, получать подношения, чем взваливать на себя бремя мирских забот. Они воюют, пируют, прелюбодействуют, музицируют, изредка, для острастки, пару-другую строптивцев из числа смертных поразят ударом молнии, и вновь надолго забывают про земные дела, предоставляя грекам самим выпутываться из хитросплетений повседневных. Отсюда результат: подобно грибам вырастают по всей Эгеиде царства, сатрапии, деспотии — в кого ни плюнь, в царя угодишь, либо в важного сановника. Один мой знакомец из Стагира (мудрецом слывёт в Халкидике) утверждал, что неправильно рассуждают те, которые полагают, будто понятия «царь», «государственный муж», «домохозяин», суть понятия тождественные. По мнению умника — домохозяин, это тот, кому подвластно небольшое число людей, государственный муж — тот, кому подвластно большее количество людей, а кому подвластно ещё большее число — это истинный царь. По мне, так ерунда несусветная — поставь деспота над каким угодно числом людей, он всё равно будет тираном, а не «государственным мужем» и не «царём». Правы именно те — рассудительные, которые выступают за тождество семьи и государства. Ничем, по сути, не отличается государство при справедливом управлении от ладной семьи: несколько, проживающих общим хозяйством родов, образуют поселение, несколько поселений — государство; власть царя над ним есть власть над своими детьми в силу своей любви к ним. Царь должен по природе своей умом и прозорливостью превосходить простой люд, но быть одной с ним крови. И ещё: царю следует заботиться больше о подданных, нежели о накоплении бездушного богатства, более о добродетели первых, нежели об изобилии последнего. Аэт дал своему государству справедливые, человеколюбивые законы и уже этим прославил своё имя, но и тем он велик (одно дело создать закон, другое — строго соблюдать его исполнение) — с мздоимцами и лживыми чиновниками расправляется без церемоний: не раз были мы свидетелями того, как нарекался такой-то человеком без роду, без племени, вне общины и без очага, после чего изгнан бывал за пределы страны. Ежегодно, принеся жертву у алтаря Гелиоса, присягает Аэт перед подданными, что будет править согласно законам, и, в свою очередь, принимает от народа присягу на верность закону. И то знает твёрдо наш повелитель: полдела обустроить семью по справедливости, рачитель должен уметь защитить своих чад, и ведь справляется Аэт — и правит, и оберегает.

Презирает Аэт тех, для чьей алчности не служат пределом ни море, ни горы, ни безлюдная пустыня; чьи вожделения не останавливаются перед границами чужих земель, которые не довольствуются тем, что имеют и посягают на жизнь и достаток соседей. Праведный гнев распаляет царя в преддверии битвы с нагрянувшими ворами, однако — стоит начаться бранной потехе, холодным умом управляет он войском; сражаясь в первых рядах, делом умеет доказать — доблесть его воистину соответствует славе, и в то же время, не теряя хладнокровия, отдаёт приказы так, словно следит за сражением со стороны.

 

«По-царски» пообещал Аэт встретить незваных гостей у Фасиса и сдержал своё слово: от самых болот, что на пару стадиев всего не дотягиваются до разлива речного, за ночь вырыт глубокий ров, дно выемки устлано сеном, сено полито земляным маслом. За рвом — лучники, возле каждого щитоносец с плетёнкой. По всему острову, что прежде, чем слиться с солёной волной, охватывают неспешные струи — волчьи ямы приготовлены, поверх циновки разложены, присыпаны песком.

 

Преодолеть раскоп степнякам не удалось: изрыгая клубы липкого дыма, вспыхнула нафта, прилетели из-за огненной стены певучие стрелы, смертоносными молниями просыпались тяжёлые копья. Кто пробрался на остров, сгинули в ловушках. За островом — глубина: всю, накопленную за время долгого разбега силу, являет здесь Фасис... ухватившись за конские хвосты выбирались оставшиеся в живых на неширокую, протянувшуюся меж потоком и вязким берегом Палеостома сушу. Здесь их ждали. Сам Аэт, блистая доспехом, повёл конницу на смятённого врага, следом горцы хлынули лавой.

Передние ряды киммериан были смяты, растерзаны, сброшены в реку. Остальные ушли, нахлёстывая измученных коней, побежали на юг, стиснутые меж двух вод: справа — море, слева свинцовая озёрная гладь. Дабы придать им задора, по озеру малые суда двинулись, держались вровень: вдоль бортов — лучники, погружают острия стрел в разогретый асфальтос, рядом с чаном — жаровня с угольями: словно искры от множества наковален рассыпаются огоньки над цепью всадников; ежи-триболы таятся под копытами непоеных скакунов. Думается мне — не раз проклял Теушка, коня погоняя, тот день и час, когда поддались соплеменники на его уговоры, покинули степи покорной Тавриды...

 

Длинный выдался день, не иначе Эос, охочая до объятий пригожих юнцов, соблазнила какого отрока, скинула шафранное одеяние, укрылась с любовником от взора ревнивца Астрея, увлеклась, забыла зажечь Вечернюю звезду.

Разве что треть от числа всех, вступивших во владения Аэта степняков, добралась до устья Акампсиса. Остаток пути от Палеостома киммерийцы преодолели с новыми потерями: от беспоицы стали падать кони, безлошадных истребляли преследовавшие врага ополченцы. Возле Могра сложилась стычка — мосхи, засаду устроив, не подпустили чужаков к реке. Брели дальше, уже собрав последние силы: кони едва переступали израненными копытами, из поросли, что зеленела на вновь примкнувших к морю за Могром пологих склонах, летели стрелы...

 

Подступ к Акампсису твердокаменный Апсар преграждает: на два стадия тянутся зубчатые стены от скалистого уступа и до самого моря. Крепость надвое проход разделяет, в обычный день заполнен пришлым людом: мореходцы, купцы; сборщики пошлины досмотр учиняют товарам, что сгружают с синегрудых ладей неулыбчивые сыны Илиона. Нынче же в гавани боевые камары стоят, проход надёжно замкнут — отражает прощальный сполох поспешающего за море Гелиоса бронза врат цельнолитых.

За зубцами возвышенной башни — Аэт с приближёнными, и я, Колхей, конечно же, здесь. В пристенке Индикос дремлет, утомился за день, как и подобает расторопному гонцу. Паскунджи рядышком, медноцветные пёрышки разглаживает, прихорашивается. Неугомонная Авпия в дозоре, парит над ущельем, поглядывает окрест.

Никта покинула чертог свой подземный, разыскала любвеобильную сестрицу Ээлия, призвала к порядку: скупое мерцание сокрытых Зевсом на небосводе Титанид возвестило о скором явлении Селены. Тишина, покой, даже Понт замер, застыл, обездвижил шумнобурлящие обычно волны, только изредка всхрапнёт под стеной обессиленный конь киммерийца.


***


Авпия к утру высмотрела искомое, сообщила: каски добрались до реки, встали лагерем в ущелье, готовят отряд для разведки низовья, вскорости объявятся. Аэт, на походном ложе прикорнувший, встал, шагнул к парапету, оглядел равнину перед крепостью — беспорядочное лёжбище степняков, велел отворить ворота. Киммерийцы всполошились, помстилось им — нападают колхи, силком поднимали обездвиженных лошадей, пытались выстроить боевой порядок, но кони учуяли запах реки, и, срываясь с узды, один за другим исчезли в тёмном проёме. Тесня друг дружку, промчались кони по гулкому междустенку, вырвались к берегу речному. По самые уши погружали головы в живительные струи истомлённые жаждой скакуны, и пили, пили, раздувая бока. Для степняка потеря коня лишает бытие смысла: прикрыв головы щитами, выставив мечи, вступили киммеры в проход. Крадучись, опасаясь подвоха, после — ускорив шаг, прошли сквозь крепость, сами, смешавшись с лошадьми, жадно глотали воду, обливались из шлемов, погружались в прохладный поток.

Тут началось новое действо, можно сказать — «комос наоборот» (комедией называю я с тех пор подобные несуразицы) — каскейцы появились из-за перегиба речного в самый разгар веселья. Степняки, завидев вооружённых людей, похватали мечи, заскочили на коней и ринулись в атаку, излить всю горечь и злобу, что переполнили их сердца за минувшие день и ночь. Клубы пыли скрыли место встречи непрошенных наших гостей — наблюдать потеху уже не получалось, но слышали мы отчётливо: лязг оружия, проклятья, вопли раненных. Вскоре степняки погнали незадачливых разорителей вверх, вдоль реки, шум схватки отдалился, стал еле слышен. Аэт хохотал полной грудью, до слёз. Отдышался, приказал привести пленного каска (я и не знал, что загодя доставили бедолагу в крепость из Эйи). Паскунджи «дружка» узрела, заурчала от удовольствия — так кошка мурлычет в предвкушении лакомого куска. Похищенный опять в ногах у царя ползать затеялся, — Аэт взял его жёстко за ухо, подвёл к краю площадки:

— Смотри, вшивец, это твоих братцев там киммериане бьют. — Отпустил, вытер пальцы полою хламиды, — как тебя звать? Пихуния? Слушай меня, Пихуния: я тебя сейчас отпущу, не нужен ты мне здесь. Пойдёшь туда, к своим, велишь подчиниться степнякам, и мой вам указ —поворачивайте назад, уходите вместе с киммерийцами к Евфратосу, в той стороне много богатых городов, может быть, там вам, ворам, больше повезёт. Мои воины вслед за вами двинутся, проводят за пределы Колхиды. Буде твои соплеменники воспротивятся — до прихода ночи вырежу всех, не пощажу ни жён, ни детей. А ежели сам ты слукавить надумаешь, на волю вырвавшись, сбежишь или слова мои переиначишь, наша красавица, — указал на дочурку мою, — тебя разыщет и съест. Ты понял? Вот и ладно. Паскунджи, Пихуния ходы-выходы Апсара не знает, заплутать может, не поленись, детка, доставь его к реке...

— Нет, не надо, я сам! — Заметался каскеец, к лестнице устремился, но — летунья мигом его подмяла, перехватила когтями поперёк живота, прижала чуток, чтобы не орал, расправила крылья и взвилась в небо. Следом Авпия поднялась, в дозор, наблюдать, чем дело закончится. Аэт велел вина принести, снеди — мудрое решение, все мы изрядно устали...

Стасим: Пусть стремительны их кони, луки их метают молнии,

Несть числа смертям их.

Стрелы — разговор ведут в полёте, убеждая чужестранцев

Поспешать смятённо прочь...

 

Схолии:

Катастрофа (от др.греч. καταστροφή «переворот, поворот») — момент или период в жизни

героев трагедии, характери –

зующийся остро кризисным

положением.

Евпатриды: «происходящие от благородных отцов» — родовая знать в Афинах.

Астрагал ( др. греч. «тара́нная кость») — кость для игры в бабки из надкопытной части

бараньей лодыжки.

Автон (от др. греч. ωτον — шерсть) — руно.

Парасит (др. греч. παράσιτος — сотрапезник) — паразит, нахлебник. Впервые

использован с унизительным

оттенком как литературный

типаж в комедиях Эпихарма.

Гелика — возлюбленная Зевса, дочь Аркадского царя Ликаона, превращённая Зевсом в

медведицу и вознесённая на небо — созвездие Большой Медведицы.

Орион — сын Посейдона и нимфы Эвриалы (Гесиод), герой великан; погиб от укуса

посланного Геей чудовищного скорпиона, когда преследовал Плейону с

дочерьми (Пиндар). После смерти превращён Зевсом в созвездие.

Абакон (абак) — всякий, для особого употребления стол.

Сколоты (скилоты) — самоназвание скифов у Геродота..

Асфалтос — битум.

Мушван — самоназвание грузинского субэтноса — сванов.

Караксы — название протомегрельских племён у греков (Гекатей, Псевдо-Скилак).

Рогульник — водяной орех (Trapa Natans L.)

Нимфея — водяная лилия, кувшинка (Nymphaea alba L.)

Эйдос — вид, образ — то, что видно. У Гомера — наружность, у Парменида — видимая

сущность, у Аристотеля — форма, у Платона — идея.

Лалия — пустословие, болтовня; у Полибия — слух, молва.

Триболы — соединённые между собой металлические шипы.

Вечерняя звезда — Венера. Так же называли утренней звездой, ибо максимальной

яркости достигает через некоторое время после захода, или незадолго

до восхода Солнца.

... вознесённые на небосвод Титаниды — Плеяды.

Комос — весёлая процессия, шествие с пением и музыкой.

 

(Продолжение следует)

Свернуть