22 сентября 2019  19:27 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза № 48


 Картинки по запросу Курбан саид

 

К.урбан Саид

 

Девушка из Золотого Рога


(Окончание, начало в № 44)


 

Глава 23

 

Как удивительно переплетение судеб. Континенты и моря связывает магическое кольцо событий, объединяющих всех смертных. Старый усталый паша разбирает в Берлине узоры древних ковров, а жизнь человека, по имени Джон Ролланд, который живет в Нью-Йорке, катится под откос.

Врач из Вены любуется шеей прекрасной женщины, а эта женщина теряет веру в западный мир. События протекают с непостижимой логичностью. Мертвые и живые, прошлое и настоящее слиты в шумном хороводе, незаметно перетекая одно в другое, и руководят поступками и мыслями живущих.

Ничто не исчезает в земном круговороте, изреченные много веков мысли, ведут призрачное существование в пыли библиотек, на пожелтевших страницах древних рукописей. А потом вдруг превращаются в реальные поступки, события, и этот бесконечный хоровод тянется дальше, обхватывает земной шар, как обручальное кольцо палец.

Много столетий назад мчался на быстром коне через пустыни Сирии, по полям Египта и селам Палестины храбрый воин Усама ибн Мункыз. Десятилетиями проливал он кровь за зеленое знамя Пророка, сражаясь с неверными, которые приходили из земель по ту сторону моря и угрожали народу Пророка.

У врат священного города Иерусалима, бился он с франкскими рыцарями.

Под Эдессой, под Аккой - всюду, где на священной земле сталкивались Полумесяц и Крест, появлялся его одетый в латы конь и на бескрайнем поле звучал его воинственный крик: «Во имя Аллаха! Здесь Усама ибн Мункыз! Выходите, франкские рыцари!»

Но когда великий Саладин заключил мир с народом франков, отправился рыцарь Усама по поручению правителя по городам и деревням франков, жил в замках чужих народов, наблюдал чужие обычаи, слышал чужие языки и великое удивление зрело в нем.

Прошли годы. Постарел и устал рыцарь. И переселился он ко двору правителя в Дамаск, отложил подальше свой меч и взял в старчески дрожащую руку перо. Для своего господина, для своих детей, писал он великую «Книгу назиданий», в которой писал о сражениях своей молодости, а также все, что он знал о франках, пришедших к народу Пророка с другого берега моря, чтобы завоевать его.

Десятилетиями перечитывали эту книгу арабские рыцари, воюющие против франков. Но потом люди забыли «Книгу назиданий».

Шли столетия. Мудрые рукописи покоились в пыли библиотек. Никто не вспоминал о храбром воине Усаме ибн Мункызе, до тех пор, пока западные ученые не отыскали «Книгу назиданий» среди стопок древних манускриптов. С трудом разбирали ученые старые рукописи, а разобрав, издали ее со своими примечаниями. Так из-под руин прошлого вновь восстал рыцарь Усама.

Азиадэ совершенно случайно обнаружила «Книгу назиданий» в океане книг огромной библиотеки. Протягивая ей фолиант, библиотекарь улыбался - красивая молодая женщина интересуется поучениями канувшего в небытие арабского воина. Дома, забравшись на диван, Азиадэ снова раскрыла книгу. Древний арабский язык звучал странно и незнакомо. Она читала об охоте, о рыцарских турнирах и необычайных происшествиях, которые привлекали бывалого воина. Неожиданно Азиадэ остановилась. Улыбаясь и качая головой, прочитала она название одной из глав, написанное крупными арабскими буквами: «Обычаи франков»:

«Слава Господину и Создателю! Любой, кто ближе познакомится с образом жизни франков, будет прославлять Аллаха за то, что Он создал его мусульманином. Ведь франки, они все равно что звери и обладают, как и все звери только одной добродетелью – необыкновенной храбростью.

У франков нет чувства собственного достоинства, им не знакомо чувство ревности.

Они могут идти по улице со своей женой, встретить постороннего мужчину, который отойдет с женщиной в сторону и заведет с ней разговор. При этом муж стоит и ждет, пока они не закончат говорить, а если разговор затягивается, то он просто оставляет свою жену с чужим мужчиной и уходит.

«Очень интересно, - подумала Азиадэ, - значит уже тогда....»

Она увлеченно продолжила чтение.

«Я был свидетелем следующего происшествия: при посещении Наблуса в Иерусалиме, решил я остановиться у моего друга, Муиса, у которого останавливались все правоверные. В этом доме было окно, выходящее на улицу. Напротив располагался дом некоего франка, виноторговца, который часто отсутствовал. Однажды виноторговец вернулся домой и обнаружил в своей постели постороннего мужчину, лежащего рядом с его женой.

- Что ты здесь делаешь, возле моей жены? - спросил виноторговец.

- Я очень долго был в пути и зашел, чтобы отдохнуть, – ответил чужак.

- И как ты оказался в моей постели?

- Она была застелена, и я решил прилечь.

- Но ведь моя жена лежит рядом с тобой, - возмутился виноторговец.

- Так ведь кровать принадлежит ей, как же я могу выгнать ее из собственной кровати!

- Клянусь моей верой, – закричал виноторговец, - если это еще раз повторится, мы с тобой серьезно рассоримся.

И это было самым ярким проявлением его гнева и ревности!»

Азиадэ откинулась на спинку дивана и рассмеялась. Сумасшедший народ, эти франки. Храбрые в бою и ни капли мужского достоинства. Прошли столетия с тех пор, когда мудрый рыцарь изучал обычаи франков. Много изменений произошло за это время, неизменной осталась только мужская душа и неизменными были причины, по которым они разрешали своим женщинам выходить на улицу с открытым лицом.

Хаса был настоящим франком - еще один такой случай и он всерьез рассорится с коллегой Курцем за то, что тот поцеловал его жену.

Тяжелый фолиант вдруг перестал казаться древним. Азиадэ стала читать дальше.

«Еще один пример: однажды я сходил в Тиросе в баню и взял себе закрытую кабину. Только я закончил купаться, как ко мне ворвался мой слуга и закричал:

- Хозяин, что ты на это скажешь - в бане находится женщина.

Я сразу же поспешил в общий зал. И правда, там находилась молодая женщина, которая стояла рядом со своим отцом, франкским рыцарем. Я не поверил своим глазами и сказал другу:

- Ради Аллаха! Это действительно женщина!? Я хочу чтобы ты в этом убедился.

Мой друг подошел к ним и на моих глазах убедился, что это действительно женщина. После этого франкский рыцарь повернулся ко мне и сказал:

- Это моя дочь. Ее мать умерла, и у нее никого больше нет, кто мог бы ее искупать. Поэтому я привел ее, чтобы искупать самому.

- Ты мудро поступил, - отвечал я, - да благословят тебя небеса.

Но про себя я подумал: «Глядите же, правоверные, какие противоречия: франки не знают что такое честь, не знают чувства ревности, и все же они блещут своей невероятной смелостью, хотя смелость рождается из страха потерять честь. Да проклянет их Аллах».

Азиадэ закрыла книгу. Давно ли она выходила на пляж, сгорая от стыда, оттого что посторонние мужчины смогут увидеть ее полуобнаженное тело. Нет, Хаса не был порочным. Он просто был франком, как те рыцари,  которых высмеивал воин Усама. Ничто в нем не напоминает его предков, которые жили в Сараево и оберегали своих жен. Он стал частью мира, в котором родился и в котором чувствовал себя хорошо. И нет его вины в том, что Азиадэ понимает рыцаря Усаму и смеется над франками, которые уходят, оставляя своих жен одних разговаривать с чужими мужчинами. Азиадэ задумалась. Огромная пропасть отделяет ее от мира Хасы и нет моста через нее. И в этом нет вины Хасы. Несправедливо наказывать его, если все люди вокруг поступают так же. Азиадэ вздохнула: нет Хаса не тот человек, который может стать отцом ее детей. Она взглянула на «Книгу назиданий».

Как в каком-то сказочном хороводе представила она себя, идущей рядом с воином Усамой ибн Мункыз, отцом и османским принцем, который находится сейчас в оазисе и называет себя Джоном Ролландом. Она словно воочию увидела этот волшебный хоровод, который тянулся через столетия и обхватывал землю, как обручальное кольцо обхватывает безымянный палец.

Как загадочно переплетаются мысли людей, их сны и воображения.

В берлинском кафе «Ватан» за чашкой остывающего кофе сидит старый паша, уставшими старыми глазами смотрит он на индийского профессора у стойки и думает о принце, который оказался слишком слаб для того, чтобы завоевать его дочь, и о своей дочери, которая живет с неверным и все еще не забеременела.

В своей ординаторской на низком круглом стуле сидит доктор Хаса. Богатая полячка жалуется ему на рефлекторный невроз. Он обрабатывает килианские точки и думает о Азиадэ, которая в соседней комнате читает непонятную арабскую книгу и громко смеется. Он думает о ней с большой любовью и некоторой тревогой, ведь ей всего двадцать один год и она дикарка, которой нужно управлять в мире европейских традиций.

На террасе кафе на Ринге сидит Марион. У нее красивое загорелое лицо и она надменным взглядом наблюдает, как облетает с деревьев листва, и думает о том, что лето уже прошло, о Фритце, который ее бросил, о своей впустую растраченной молодости. Еще она думает о Хассе и его молодой красивой жене, которую она встретила в Земеринге в тот злополучный день, когда к ней в номер ворвался ненормальный, называвший себя принцем и пытавшийся увести ее с собой. Она печально улыбается и качает головой. Этот ненормальный, возомнивший себя принцем, был счастливее ее, молодой, красивой, впустую растратившей свою молодость.

А в нескольких кварталах, на Грабене, в накуренном игровом зале одного из кафе сидит доктор Курц. Лица посетителей бледны, женщины наряжены. Доктор Курц отложил карты и откинулся в сторону.

- А все-таки у коллеги Хаса очень красивая жена, – говорит он сидящему рядом доктору Захсу.

- Да, очень красивая, – подтверждает доктор Захс.

- Но с такими странными нравами. Я не понимаю Хасу, о чем можно говорить с этой женщиной. Стена! Совершенно иной мир! Можете говорить, что хотите, коллега, но все-таки азиаты очень отличаются от нас. И никакое воспитание тут не поможет. Разве я не прав? Когда эта женщина сидит, тупо глядя перед собой, меня охватывает ужас за Хасу. Трудно себе представить, на что способен этот, незнакомый нам менталитет. С таким же успехом можно жениться на эскимоске или негритянке. Ей место в гареме, в окружении паши, принца. Кстати у меня в Земеринге недавно был такой случай. Один сумасшедший заявил, что он турецкий принц. Это как раз для фрау Хаса. Ха-ха-ха.

Доктор Курц смеялся, а перед воротами Гадамеса, на широкой каменистой поляне сидел Джон Ролланд, ничего не подозревающий о мыслях, таинственным образом вьющихся вокруг его особы, о людях в далеких странах, неведомым, загадочным образом связанных с ним. Он сидел на небольшом камне. Перед ним раскинулась унылая, знойная и каменистая Сахара. Ветер веял над пустыней, подобно горячему дыханию невидимого гиганта. Перед Ролландом возвышался каменный идол Эль-Эснама - таинственные ворота Сахары, древние, ветхие, загадочные, будто оставленные здесь циклопом.

Справа и слева простирались убогие шатры племени Тарки. Перед ними сидели укутанные с головы до ног крепкие худощавые мужчины, и с презрением смотрели на чужака. Выжженная земля пахла гарью. Где-то вдали к тунисской границе тянулся караван.

Издалека верблюды были похожи на песок, развеянный ветром. Они несли золотую пыль из Тимбукту, ароматические масла из Гата, слоновую кость и перья страуса с далекого юга.

Стройная женщина, без чадры и с открытой грудью показалась у входа в шатер. Она подошла к Ролланду. Ее огромные темные глаза смотрели вдаль, на пылающую гладь песка и камней, она вдохнула горячий воздух и сказала:

- Красиво здесь, чужеземец. Нигде больше в мире нет такой красоты.

- Да, – ответил Ролланд и посмотрел на женщину со смуглым лицом и обнаженной грудью, – ты из племени Тарки, где женщины правят мужчинами?

Она кивнула и заговорила:

- Много лет назад в нашем племени произошел спор между мужчинами и женщинами. Женщины покинули своих мужей и уехали от них, вооруженные и на верблюдах. Мужчины преследовали их. Произошла страшная битва, в которой мы, женщины победили. С тех пор власть принадлежит нам и мы одели мужчин в чадру, в знак их покорности.

Женщина замолчала, а потом гордо продолжила:

- Так рассказываем мы чужакам, но это неправда. На самом деле никакого сражения не было. Просто мужчинам хорошо под защитой женщин. Мужчина без женщины жалок и беззащитен. Бессмысленно скитается он по пустыни, убивает и ворует, и никто не хочет видеть его лица. Дом и защиту обретает он в шатре женщины, поэтому мы и заслужили эту честь.

- Да, – сказал Джон, – жалок и беззащитен мужчина без женщины.

Он поднялся и пошел по каменистому полю. Горячий ветер обжигал ему спину. Он вступил в оазис. Узкие улицы словно склепы. Беспорядочными треугольниками возвышаются крыши домов. Негритянки с тремя синими полосками на висках проходили мимо, и плечи их все еще немного горбились в память о рабстве.

У квадратного источника Айн-уль-Фрас шелестели пальмы. Пожилой мужчина со старческими слезливыми глазами сидел у водяных часов.

- Айн-уль-Фрас, – сказал он - это святой источник, названный в честь кобылы пророка. Уже более четырех тысяч лет здесь эти часы и ни разу они не останавливались.

Джон содрогнулся. Здесь, на краю земли, время исчисляется тысячелетиями.

Он пошел домой, в свою комнату. Сэм Дут уже спал. Печатная машинка была похожа на пасть некоего зловещего чудовища с четырьмя рядами клыков. Джон разделся. Темнело. В оазисе царила вселенская тишина. Джон лежал в постели и широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту. Он был странником между мирами, вечно гонимым своим беспокойством, как мужчины из племени Тарки, которые скитаются по пустыне, воруя и убивая.

Внезапно со стороны пустыни сначала тихо, а потом все громче послышались ужасные звуки. Джон прислушался. Крик и плач разорвал тишину комнаты. Казалось, что все демоны Сахары бились у порога дома. Джон вскочил с кровати. Далекий плач постепенно перерос в громкое рыдание.

«Рул, - подумал Джон, - ночной призрак пустыни, ужасный вихрь миллиардов песчинок, гонимый ночным холодным ветром». Ему стало жутко. Еще ребенком слышал он рассказы о страшных демонах пустыни. То ли няня ему рассказывала, то ли мать – он уже не помнил.

В древние времена, еще до того, как в мир пришел Пророк, в Сахаре правили Боги пустыни. Когда отряды Мухаммеда покорили мир, они изгнали богов пустыни и те превратились в демонов. До полуночи в мире песков правит слово Пророка, а затем из песочных дюн восстают древние демоны. Со стонами и плачем проносятся они по пустыни, нападают на чужеземцев, совращают странников до часа утренней молитвы, которая гонит их обратно в пещеры.

Джон задрожал. Какая-то невидимая, мощная, древняя сила влекла его наружу, к загадочным голосам ночи.  Пустота комнаты давила на него.

Он вышел из отеля и глубоко, полной грудью вдохнул холодный воздух ночной Сахары. Луна освещала ветви пальм, а их тени были похожи на застывших гигантов. Джон шел по безлюдному оазису, мимо священного источника, мимо рынка рабов с зарешеченными клетками.

Дойдя до водяных часов он замер. Площадь была залита лунным светом. Справа возвышалась большая мечеть Джама-эль-Кабира. Голоса демонов замолкли вдалеке. Джон провел рукой по лбу. Ворота мечети были открыты, словно врата в вечность. Влекомый все той же силой он вошел.

Внутренний двор был освещен светом керосиновых ламп. Колонны напоминали застывших рабов. Джон вздрогнул. Он не был в мечети с тех пор как покинул родину. Он разулся. На коврике сидел старец и читал Коран. В мерцающем свете ламп он был похож на мумию. Мумия поднялась и поклонилась.

- Я хочу помолиться, - сказал Джон.

Старец зашевелил своими сухими губами.

- Здесь, - промолвил он, указав на кафедру, - это Кибла – направление молитвы. Если ты будешь молиться, то и я с тобой. Я - имам этой мечети.

Джон не слушал его, он преклонил колени, и все вокруг исчезло, словно погрузилось в пропасть небытия. Джон коснулся лбом пола, губы зашептали полузабытые слова. Он не помнил, сколько молился, час или больше. Время измерялось тысячелетиями. Потом он сидел, скрестив ноги на ковре, устремив взор на мерцающий свет, и ощущая в душе покой. Ему казалось, что он растворился в тишине старой мечети.

Старик, тоже перестав молиться, с любопытством смотрел на него. Священная книга лежала на коленях имама.

- Мир тебе, принц.

Джон съежился. Это явь, или все происходящее снится ему?

Он встал.

- Ты знаешь, кто я ?

- Наш город невелик, принц. Мы знаем все о чужаках, которые приезжают в пустыню на машинах сатаны. Я собирался завтра прийти к тебе, чтобы приветствовать и предупредить тебя. Потому что ты уже давно здесь и живешь как собака, без молитв. Но Аллах сжалился над моей старостью и сам направил тебя сюда. Хвала ему.

Джон посмотрел на старческие морщины на лице имама.

- Когда-то, - проговорил он тихо, - этот оазис и вся земля вокруг него принадлежал моим предкам. А теперь я здесь, одинокий распростерся перед прахом Пророка. Мир оттолкнул меня, и я словно деревянная щепка разрушенного дома.

Имам молчал. Глаза его были опущены. Окрашенные хной ногти переливались в свете керосиновой лампы. Джона охватил страх.

- Я - путник, который не может обрести покой. Чужестранец в этом чужом мире.

- Абдул Керим, - сказал старик, подняв свою растрепанную бороду, - твои предки сидели на Босфоре и правили нами. Они посылали войска и разрушали наши дома. Теперь ты валяешься в пыли перед Аллахом, и лишь один Он знает истину. Я - простой житель этой пустыни, а ты - принц разоренной империи.

Он всхлипнул, коротко и сердито. Его рука скользнула по растрепанной бороде.

- Мир неверных, - сказал он презрительно, - что это за мир? Все равно что песок в пустыне. Кто его боится? Наши караваны тянутся в Тимбукту, к берегу золота, в Гат и к черным правителям Судана. Мы простые люди и никогда не имели дворца на Босфоре. Год или два идет караван через великие пески. По ночам женщины плачут на крышах Гадамеса. Грустное пение разливается в пустыне. Но мужчины в Тимбукту на берегах золота или в дремучих лесах у идолопоклонников. А родина? Тут каждый хранит ее, в сердце или в голове. Она всегда здесь. Можно потерять ногу, руку, глаз, все можно потерять, но не родину. Ты живешь в каменных домах чужих городов, но ничто ни чуждо в мире Аллаха.

- Покой, - сказал Джон со злостью, - где мне его найти, старик?

Имам с удивлением посмотрел на него:

- В доме, который ты сам себе построишь.

- В моем доме живет другой.

Старец замолчал, лукаво сжав губы.

- Я всего лишь бедный имам из оазиса Гадамес. Но мир полон чудес. Завтра я собирался прийти к тебе, но Аллах уже сегодня ночью послал тебя ко мне. Как раз сегодня ко мне приходил человек в мундире и принес письмо, в котором речь идет о тебе. Я прочел его перед общиной, и все удивились чуду Аллаха. Велика сила Всевышнего. Всего за один час пришло письмо из страны неверных в шатры мира. Вот, прочти его. Я не могу понять его смысл, я простой человек.

Сложенная бумага лежала в руках Джона. Он раскрыл ее и прочел:

«Радио-Австрия, Вена. Гадамес виа Триполи. Наимудрейшему имаму великой мечети. Во имя Аллаха. Принц Абдул Керим из рода Османов находится среди вас. Пойдите к нему. Защитите его. Позаботьтесь о нем. Скажите ему: - Мир с тобой! Его дом строится. Я слежу за этим. И если Аллаху будет угодно, он вселится в этот дом. Азиадэ, дочь Ахмеда из рода Анбари».

Джон сложил телеграмму.

– Во имя Аллаха, - сказал он, - я мужчина из рода Тарки. Несчастен и жалок мужчина, если дом предлагает ему женщина. В этом ее честь и заслуга.

Он поклонился и вышел из мечети. Имам задумчиво смотрел ему вслед. Потом он долго и страстно молился: за принца и за дом, который строится для него, за караваны, которые тянутся через пустыню, за мужчин, которые ведут войны, за оазис Гадамес и за всех верующих Востока и Запада.

 

Глава 24

 

«.....так вот, уважаемая ханум, то, что вас нет рядом и вы не сможете бросить в меня чем-то тяжелым, разорвать банкноты или плюнуть в меня, придает мне смелость написать вам. Вот уже четыре месяца скитаемся мы с Ролландом по пустыням и оазисам и ведем жалкое существование отсталых и бездомных кочевников. Джон покончил очень быстро со своей работой, а продюсер решил все сцены на природе снимать прямо на месте. Так что мы перемещаемся с места на место в обществе актеров и режиссеров, словно бродячие артисты.

Такая жизнь очень угнетает меня, если учесть, что мои предки в отличие от ваших, не были бродячими вояками, а были почтенными греческими патрициями и уважаемыми спокойными людьми. Я похудел на десять килограмммов и никак не могу привыкнуть к финиковой водке, но это все вас, уважаемая ханум, вряд ли интересует.

Мы сейчас находимся на краю человеческой цивилизации и съемки на природе в полном разгаре. Дублеры ловко падают с верблюдов, а главную героиню уже восемь раз крали дикари, но каждый раз пленка к сожалению просвечивалась.

Человеческая жизнь, ханум, всегда находится в руках Господа, но здесь божья рука ощущается еще явственнее. Вчера я нашел скорпиона в моей постели, что привело меня к рзмышлениям о потусторонней жизни. Если так дальше пойдет, то я отойду от активной жизни и как еремит и аскет, отвергнувший мир, закончу свои дни на священной горе Атос в набожных размышлениях. А заботы о дальнейшей судьбе нашего друга Джона Ролланда, о достопочтенейшая, я предоставлю вам.

«Ве эмр бил урф», «придерживайся своих обычаев», гласит священная книга вашей религии. Но правила, по которым живет Джон, вообще трудно назвать правилами и если бы я не любил его, как собственного сына, то бросил бы его на произвол судьбы. Он с таким набожным рвением посещает все здешние мечети и так неприлично долго там находится, что это вызвало у почтенных членов нашей экспидиции волну возмущения.

Однако вчерашний инцидент вызвал у меня уже серьезные сомнения в его рассудке. По мне лучше бы он был пьян, хотя я ни в коем случае не являюсь сторонником злоупотребления алкоголем. Так вот, вчера, после того как он закончил работать над диалогом между похищенной героиней и дикими грабителями, мы с другими членами нашей экспедиции отправились на прогулку по оазису в безнадежных поисках более или менее пригодных статистов. Вы должны понимать, ханум, что люди здесь очень глупы и не имеют понятия, как должен себя вести статист, изображающий араба. По пути нам повстречался какой-то местный оборванец с грязным зеленым платком вместо пояса. Джон заговорил с этим жалким существом, и мы полагали, что речь идет о работе статистом. Как я мог понять из обрывков разговора, этот бродяга утверждал, что он происходит из рода пророка, совершил паломничество в Мекку и теперь возвращался домой. После этого - я готов провалиться сквозь землю от стыда ханум - после этого, Джон обнял этого немытого дикаря, присел с ним в тени пальмы и завел с ним разговор о чуде священного города Мекки. И все это на глазах у всех членов нашей экспедиии. Подумайте только, ханум! Гражданин Соединенных Штатов обнимается с местным бродягой. Все мы сразу же повернули назад, потому что наблюдать эту сцену было невозможно. Помощник режиссера Муни сразу же объявил его сумасшедшим. А другие мужчины даже решили не подавать ему руки, потому что он больше не джентельмен. Мне только с трудом удалось убедить этих господ в том, что Джон был сильно выпившим и не отвечал за свои действия. Только так я смог спасти его репутацию. Но между нами, ханум, он же был абсолютно трезв.

Так как Вы, почтеннейшая ханум, выйдя замуж по любви стали европейкой, я обращаюсь к Вам с большой просьбой: уговорите Джона умерить религиозный пыл и прекратить столь позорно обниматься с местными святыми.

Ибо я подозреваю, что они определенным образом влияют на моего друга и компаньона. Между прочим, недавно, после восьми рюмок финиковой водки, он заявил, что станет отцом ваших детей, а после двенадцати рюмок заговорил о доме, который Вы для него строите, а я понятия не имею, о чем он говорит.

Кстати, я должен добавить, что Джон выучился езде на верблюдах, а иногда даже носит одежду местных жителей, что просто невозможно для члена нью - йоркского клуба сценаристов. Вы должны ему даже поставить себя в пример. При нашей последней встрече вы, теперь я полностью признаю вашу правоту, предпочли остаться со своим достойным уважения европейским мужем (передавайте ему привет, ханум, и да пошлет ему Господь много больных), чем следовать за едва прикоснувшимся к европейской культуре азиатом, каким оказался на проверку Джон.

Наша работа здесь скоро закончится, ханум, и знайте, что мой бедный друг вбил себе в голову остаток зимы по пути в Америку провести в Вене. Я, в свою очередь,конечно, постараюсь сделать все, чтобы оградить вас от его азиатской назойливости, но и Вы выполните мою просьбу и образумьте его. Ведь, честно говоря, выпивка, за которую я его иногда осуждаю, безобиднее в глазах гражданина Соединенных Штатов и достойнее, чем недостойное общение с почитателями Корана, местными певцами или ободранными потомками Пророка.

Я заканчиваю писать, Азиадэ ханум, и я убежден, что мы поймем друг друга, потому что мы оба люди западной культуры - вы австрийка, а я гражданин Соединенных Штатов. Я спешно прощаюсь с вами, т.к. в соседней комнате Джон с местным писарем обдумывает паломничество к гробнице святого Сиди Абдесалама. Я должен спешить, хотя здесь сейчас до сорока градусов в тени.

Ваш Сэм Дут.»

 

Азиадэ сложила письмо. Она с наслаждением обнюхала хрустящую бумагу. Ей показалось, что она ощущает запах пылающей зноем земли. На яркой марке ливийской почты были изображены пустыня, солнце и шествующий верблюд.

Сорок градусов в тени, с удивлением подумала она и посмотрела в окно. Там шел снег. Белые хлопья медленно опускались на асфальт. Ветви деревьев, склоняясь под тяжестью снега, приветствовали дома. Трудно было себе представить, что где-то на земле было место, где солнце, как желтый факел висело на небе, а по пустыне носится песчанный ураган.

Азиадэ погладила письмо. Нет, она бы не обращалась к Джону ни письменно, ни в случае его приезда в Вену. Пусть он хоть сто раз распростершись у трона Аллаха, ведет мудрые беседы с сомнительными потомками Пророка.

Прошло четыре месяца, с тех пор как Джон Ролланд сидел перед ней с гордым лицом и повисшими руками. За это время с веток венских деревьев слетели листья, осенняя листва хрустела под ногами, словно песок в пустыни, белые хлопья падали с неба, земля была белой.

За это время Ахмед паша Анбари гостил у своей дочери в Вене одну неделю и выразил крайнее неодобрение тем, что она отвергла принца и все еще не была беременна. В эти четыре месяца Хаса один раз собрался съездить с Азиадэ в Тироль. В руках у него были две длинные темные доски и палки, о назначении которых Азиадэ имела весьма смутное представление. В Тироле она куталась в меха и зубы ее стучали уже при виде снежных полей. Она сидела в гостиничном номере у горящего камина и с ужасом смотрела в окно. А там Хаса бросил деревянные доски на снег, встал на них, взял в руки две палки и помчался с бессмысленной скоростью по горам и долинам, ежесекундно рискуя сломать себе шею. На нем был шарф, круглая мягкая шапочка, а уверенность движений придавала его облику особую красоту и мужество.

Азиадэ смотрела на него и была горда тем, что он, до тех пор, пока она сама этого хочет, будет ее мужем. И все же, сидя у горящего камина, она дрожала от холода и думала о доме, который должна была построить для принца, и в котором до сих пор не был заложен ни один камень. Хаса был, конечно же, достойным и красивым мужчиной, но точно не был ее домом.

Четыре месяца пролетели быстро и однообразно, и лишь один раз, в течении одной недели обстановка в доме Хасы накалилась. Азиадэ все помнила: стояла середина декабря, Хаса пришел из больницы в хорошем настроении:

- Скоро Рождество, - сказал он и его лицо сияло, как у маленького ребенка, - я достану к этому дню елку и украшения.

- Не надо, - ответила ему Азиадэ, – я не хочу этого.

Хаса был поражен.

- Рождество, – стал он объяснять, - ты вообще понимаешь, что это значит? Елка с яркими свечами и игрушками и под елкой подарки. Когда я был еще маленьким, ко мне всегда приходил Дед Мороз с длинной бородой и я верил в то,что он настоящий. Ты что, не знаешь, что такое Рождество?

- Я прекрасно знаю, что такое Рождество. Это самый важный праздник христиан, но ты же знаешь, что твоя жена мусульманка и ты вообще-то тоже. Мы не должны праздновать Рождество.

- Но, дитя мое, – Хаса негодовал, – Рождество, это же Рождество. Как ты не понимаешь? Я праздновал его всю свою жизнь!

- Ладно, – сказала Азиадэ, – покупай себе рождественскую елку. Я поеду на неделю к отцу в Берлин. В Берлине есть одна мечеть, а я там давно не была.

Хаса очень рассердился. Он метался по комнате, рассказывал о своем детстве, осуждал дикую жизнь Азии и даже упомянул Марион, сказав, что хоть она и недостойная женщина, но тоже не имела ничего против Рождества.

- Она не была мусульманкой, - возразила Азиадэ, - почему она должна была быть против Рождества?

Но Хаса не слушал ее и долго говорил о елке, до тех пор, пока не пришел первый пациент и ему пришлось идти в кабинет. После приема, он очень злой ушел в кафе и поделился с доктором Матушеком своим горем:

- Ты понимаешь, - говорил он, недоумевая, - она не хочет ставить рождественскую елку. Она могла бы найти под ней чудесную меховую шубку. Ты можешь это понять?

- Она просто дикарка, - смеялся Матушек.

На следующий день все кафе уже знало, что жена Хасы запретила своему мужу, покупать рождественскую елку.

Курц подошел с распростертыми объятиями к столу Хасы и участливо спросил:

- И что ты теперь будешь делать в рождественский вечер, бедняга?

А метрдотель услужливо поведал о том, что где-то в городе открыто кафе для бедняг, которым некуда деться в рождественский вечер.

Хаса был вне себя. Но Азиадэ не сдавалась. На Рождество Хаса пошел к доктору Захсу, а Азиадэ провела весь вечер в одиночестве, сидя на диване, укутавшись в теплую шаль.

Всю неделю Хаса ходил надутым по квартире, но под Новый год он торжественно простил свою жену и в знак примирения преподнес ей шубу.

- Но если у нас будут дети, - сказал он серьезно, - мы будем справлять рождество. Дети не должны расти дикарями.

- Конечно, – сказала Азиадэ, потому что она была миролюбивой женой, – конечно, если у нас будут дети...

Потом наступило время карнавала. Вихрь роскошных балов охватил Хасу. Он достал себе календарь балов и размышлял:

- Бал в Опере, – шептал он, - Венский городской бал, Праздник Санкт Гилгенера.

Перед восхищенными глазами Азиадэ раскрылась вся роскошь города. Она смотрела на оперный зал без привычных рядов стульев партера и с ложами, откуда сверкали драгоценностями женщины. Она смотрела на готическую строгость ратуши в праздничном украшении ночного освещения, она видела залы, в которых коммерческие советники в крестьянских одеждах и жены адвокатов, втиснувшие свои ухоженные тела в платья простых деревенских девушек. Она не могла поверить в то, что где-то царит сорокаградусная жара, и Джон Ролланд валяется в пыли перед троном Аллаха и говорит с ученым о святом Абдессаламе.

Хлопнула дверь. Хаса вернулся из больницы. Он вошел в комнату, улыбаясь, явно в хорошем настроении, и погладил Азиадэ по голове. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

- Послезавтра Гшнас, – сказал Хаса, - мы, конечно же, пойдем туда.

Азиадэ рассмеялась. Слово Гшнас показалось ей смешным.

- Такого не может быть Хаса, Гшнас - это не слово. Это же невозможно выговорить.

- Возможно, и к тому же каждый человек в Вене произносит его с любовью.

- Но ради Бога, что же оно может означать.

Хаса с улыбкой покачал головой. Его жена была маленькой дикаркой. Она не знала, что такое Гшнас.

- Гшнас - это маскарад. Половина Вены переодевается в этот день и гуляет в залах театров.

На Гшнасе очень весело и супруги не должны друг друга ревновать, а то может разразиться скандал. Ты пойдешь как байадерка, а я как неандерталец.

Азиадэ смотрела на его сияющее лицо и улыбалась.

- Вообще-то мне не нужно наряжаться, Хаса. Я и так уже с ног до головы переодета. Я ношу платья вместо широких турецких шальвар и шляпу вместо чадры. Нет, я точно не буду ревновать.

Хаса сидел возле нее и гладил ее лицо. Его рука была мягкой и теплой:

- Нам же хорошо вдвоем, Азиадэ, - вдруг сказал он, - хорошо, что мы поженились. Тебе хорошо со мной?

- Да, господин и повелитель. Ты хороший муж. Вряд ли бывают лучше, - Азиадэ замолчала. Хаса оставался верной машиной, чей механизм не был до конца понятен.

- А ты никогда не тоскуешь по Сараево, Хаса?

- По Сараево? Нет, - Хаса рассмеялся, –там живут одни дикари. Я знаю: когда ты так сидишь, уставившись перед собой, то ты думаешь о мечетях, фонтанах и колонадах в мавританском стиле. Но в мечетях нужно сидеть на полу, вода в фонтанах негодная для питья, и в арабесках мавританских колон гнездятся скорпионы. Я бы сошел с ума на Востоке. Мир Востока болен и разрушен. Я много о нем думал и знаю о нем больше, чем ты думаешь. Там все равно что в преисподне. Узкие сырые улочки, дома, в которых невозможно жить, ковры с многочисленными бациллами. Трахома и сифилис в деревнях. Поножовщины, как нормальное явление, грубые бродильные чаны в мрачной тени кафе. Все то, что облегчает жизнь на Востоке пришло из Европы: поезда, машины, больницы. Человеку еще со времен мироздания угрожает природа и он борется с ее мощью. Через покорение природы он выигрывает свою свободу и уверенность. В Европе человеку это почти удалось. Бациллы оспы тоже являются силой природы и в Европе человек ее победил. Мы победили холод и в наших домах тепло, мы покорили моря и реки, время и расстояния.

На Востоке человек полностью находится во власти стихии. Легкое дуновение ветра – и целые деревни вымирают от чумы. Стая саранчи, песочный шторм и целые провинции вынуждены голодать. Я знаю: на Босфоре возвышаются дворцы пашей, а целые городские кварталы ежегодно уничтожаются пожарами. И все потому что человек на Востоке еще не научился управлять природой. Поэтому он молится своему Богу, который только наказывает и судит, но не любит. Нет, Восток все равно что ад, потусторонний мир, полный скорби, бессилия и боли. Я счастлив, что живу в мире, который сумел укротить природу...»

Он собрался говорить дальше, но тут открылась дверь и вошел толстый баритон, умоляюще протягивая Хасе руки:

- Господин доктор, - закричал он, - я жду уже целый час. У меня ужасный синусит. Я не могу произносить «м», а вы здесь нежитесь со своей женой, вы злой человек.

- Мы немедленно идем укрощать синусит, - воскликнул Хаса, вскочив с места и направившись в кабинет.

Азиадэ осталась одна. Слова Хасы звучали у нее в ушах приглушенными ударами молота. Все, что он говорил, было правдой. Восточный человек был просто жалок, беден и беззащитен перед властью стихии. И все-таки: все в ней тосковало по спокойному достоинству родной жизни, по скудным домишкам, по миру мудрых дервишей и тихому благоговению, по миру, в котором никто ни отважился врываться в комнату, в которой мужчина и женщина углубились в беседу.

В Стамбуле преступники, преследуемые полицией, шли к своим женам и полицейские ждали на улице, не отваживаясь прервать разговор мужчины со своей женой. Здесь же посторонний человек врывается в ее комнату и ее муж не выставляет его вон, а выходит вместе с ним, чтобы укрощать природу. Он не плохой, этот мир, пожалуй вообще не бывает хорошего или плохого мира. Человек может быть счастлив в любом мире. Но все миры отличались друг от друга, с самого начала разделенные, прочно и необратимо застывшие в своем своеобразии.

Много веков назад калиф Моавия женился на одной женщине из пустыни. Он привел ее в свой город калифов и она родила ему наследника престола, калифа Йезида. Но как только молодой наследник впервые оседлал боевого коня, пришла она к калифу, поклонилась перед ним и попросила его вернуть ее в свое племя в пустыню, потому что она свой долг здесь, в этом городе выполнила.

- Мы любим друг друга, - ответил калиф, - и мы счастливы. У тебя есть сын, который является наследником престола, твой муж калиф, у тебя есть дворцы и слуги. Чего тебе не хватает, почему ты хочешь меня покинуть?

Тогда женщина опустилась перед своим мужем на колени и прочитала стихи:

 

- Палатка, развевающаяся на ветру – милей мне любого дворца.

Кусок хлеба в моей палатке – вкуснее изысканных явств.

Я скучаю по родине и никакое королевство мне не может его заменить.

 

Пораженный этими словами калиф, отпустил свою жену с миром.

Столетия отделяли Азиадэ от этой женщины, матери давно ушедшего калифа. Но сквозь столетия тянется хоровод, объединяющий живых и мертвых.

Да, Хаса был прав. Мир Запада был безопасным, надежным миром. Хаса не мог бы быть счастлив в каком - либо другом мире. Но Азиадэ принадлежит другому миру, полному иных чувств и представлений. И между двумя мирами, на одном узком мостике, который никогда не мог быть построен, стояли Джон Ролланд, ожидая ее и Хаса, которого она не могла бросить, даже если он был окружен миром, укротившим природу.

В соседней комнате Хаса отпустил осчастливленного певца. В приемной ждали другие пациенты. Они входили, садились в кресла и рассказывали о своих страданиях. Хаса выписывал рецепты и давал консультации. Он даже не заметил, как проводя слуховой тест, стал напевать какую-то веселую песенку. К счастью, тугоухий пациент ничего не сышал, а медсестра удивленно посмотрела на него и Хаса смущенно покраснел. Жизнь была прекрасна. Он был хорошим врачом и у него была прекрасная жена, которую он очень любил. Он был очень заботливым мужем, который не оставлял свою жену без внимания. Его жена была еще слишком молода и неуравновешенна. Сегодня он впервые поговорил с ней серьезно и убедил ее в том, что Европа - прекрасный континент, а она является его частью. Жизнь была прекрасна и проста. Умной женщине можно все объяснить, особенно такую простую истину: что мир, где нет оспы лучше, чем мир, где есть оспа. Вот так нужно вести супружескую жизнь и тогда не будет никаких сюрпризов.

Так размышлял Хаса, а пару домов дальше, в величественном здании на Карлплатц, сгорбленные рабочие таскали тяжелые деревянные доски. Полы были вымыты и натерты до блеска.Официанты расставляли столы. Электрики проверяли проводку. Какой-то толстяк хлопотал у огромного кофейного аппарата. Огромный дом артистов, залы, коридоры, нишы были завешены плакатами, надписями и рисунками. Длинноволосые худощавые юнцы рисовали угольными карандашами на огромных листах бумаги. Повсюду стояли стойки с расставленными на них батареями из винных бутылок. В бюро беспрерывно звонил телефон. Мужчины с помятыми лицами и хриплыми голосами уговаривали директора и требовали у него карты для прессы. Полицейский прохаживался по залу, проверяя плакаты, столы и палатки на пожарную безопасность. Большой дом жил своей особенной и хаотичной жизнью: приготовления к Гшнасу шли полным ходом.....

 

Глава 25

 

По ярко освещенной лестнице поднимались арлекины, цыгане, баядеры и рыцари.

Их размалеванные лица излучали поддельную радость, а топорщащиеся накрахмаленные манишки фраков делали их похожими на пингвинов. Из полутемных ниш, то и дело доносились шумный смех или приглушенное хихиканье. Человек с большой головой, увенчанной наполеоновской треуголкой, стоял посередине зала, с видом победителя скрестив руки на груди.

Женщины в шальварах и пестрых юбках танцевали со средневековыми алхимиками и русскими боярами. Чудаковатые одиночки с приклеенными носами бродили по залу, окидывая окружающих презрительным взглядом. На длинных скамейках вдоль стен сидели пестро разодетые люди и устало утирали пот со лбов. Фотограф из освещенной ниши запечатлевал арлекинов, рыцарей и бояр.

Огромный зал напоминал сцену действа вакхических игр. Полное таинства, магическое игрище было в разгаре. Вся эта пестрая масса хаотично фланировала из одного зала в другой, и казалось, что люди охвачены стремлением вместе со старыми одеждами сбросить с себя и все свои привычки и мысли. В тщательно подобранных костюмах можно было прочитать подавленные желания, стыдливо запрятанные фантазии. На одну ночь люди, преобразившись в наполеонов, бояр, пожарников, с неистовством отдались своим мечтам, ставшим явью. Адвокат превратился в эту ночь в цыгана, а аптекарь – в рыцаря-разбойника. Душа была небрежно брошена вместе с пальто в гардеробе и зал переполняли возбужденные люди, взявшие краткосрочный отпуск у своей судьбы и с бешеной жадностью окунувшиеся в океан сбывшихся мечтаний.

Азиадэ сидела за узким столиком между молчаливым Арлекином и французким маркизом в напудренном парике и с длинным, любопытным носом. На ней был костюм цыганки, а на лбу звенели золотые монетки.

Хаса куда-то пропал. Только иногда мелькал в толпе заостренный кончик его колпака алхимика. Один раз его улыбающееся лицо возникло возле нее. Держа под руки двух женщин, он взглянул на Азиадэ и ей показалось, что он ее даже не узнал. Вслед за ним, в одежде китайского мандарина шел хирург Матес, неся под мышкой бутылку шампанского. Он помахал Азиадэ и запинаясь, крикнул, что его зовут Ли-Тай-Пе и что он хочет повеселиться. Азиадэ рассмеялась ему в ответ и Арлекин обнял ее за плечи. Она осторожно отодвинулась от него и оказалась в объятиях маркиза, который стал предлагать ей сливовицу. Она отказываясь покачала головой, звеня монетками на лбу и показала ему язык. В эту ночь рамки приличий были отменены.

Азиадэ встала, и покачиваясь пошла по залу. Люди, на короткую ночь отбросившие свои привычные обличия, сияли светом своих реализованных желаний. Она увидела худощавого мужчину в переливающихся одеждах старого паши, взгляды их встретились, и он, схватив ее за руку, потянул танцевать.

Она танцуя, поправила его съехавший на бок тюрбан:

- Это надо носить так, - строго сказала она, а паша стал уверять, что хочет взять ее в свой гарем и приглашает на шампанское.

- Я и так уже в гареме! – рассмеялась в ответ Азиадэ, откусывая что-то сладкое.

- Я выкуплю Вас у вашего владельца. Мы, паши, привыкли покупать женщин.

- Я больше не продаюсь, - сказала Азиадэ, и бросив пашу, пошла к стойке, где заказала себе мокко.

Яркий свет, многообразие красок волновали ее. Она болтала с посторонними людьми, а какой-то юноша нежно гладил ей руку, мужчины толпились вокруг с просящими, соблазняющими глазами. Она, словно в полусне, смотрела на этот празднично освещенный зал и вдруг ей показалось, что ей открывается скрытый магический смысл происходящего, где таинственным образом переплетаются мечты и реальность. Границы видимой жизни раздвинулись как в языческой мистерии. Внутренняя правда неукротимой природы торжествующе усмехалась в праздничном триумфе над жалкими тысячилетиями, потраченными на ее покорению. Плененная душа, вырвавшись из застенков обыденности, в стремительном натиске опрокидывала все барьеры и преграды внешнего мира....

    Пьеро, с напудренным лицом схватил Азиадэ и поволок ее в нишу. Взгляд у него был молящим, глаза наполнены ужасом, глаза человека, проснувшегося от кошмарного сна и еще до конца не осознавшего реальность:

- У меня есть жена, которую я больше не люблю, - сказал он Азиадэ и взял ее за руку. Потом он рассмеялся, а Азиадэ погладила его напудренное лицо и рассказала о Хасе, о своем отце и квартире на Ринге.

Пьеро внезапно исчез, а может его и вовсе не было, и Азиадэ увидела Хасу в костюме Алхимика, широко улыбающегося в окружении женщин. Он подошел к ней и обняв повел танцевать.

-Ты что сердишься? Тебе скучно?

Он говорил как будто из сна.

-Нет, здесь очень хорошо. Так должно быть всегда.

Они танцевали, а французкий маркиз с видом шпиона прошел мимо них. Позже Хаса сидел на скамейке и гадал какой-то стройной женщине по руке.

Азиадэ спустилась по лестнице. Стайка молоденьких женщин окружила полицейского у входа. У полицейского был важный, официальный вид. Его голубые глаза наблюдали за этой языческой мистерией со спокойной неуязвимостью властьимущего. Азиадэ дотронулась до руки полицейского. Полицейский был настоящим, он был маленькой дверцей в мир, который начинался по ту сторону дома и назывался действительностью. Достаточно было одного движения руки, всего лишь короткого жеста и спокойствие повседневности укротило бы ночные призраки вырвавшихся на волю душ.

Азиадэ вздрогнула при этой мысли. Она пошла дальше. В полумраке нижнего этажа скромноодетые женщины прижимались к одетым во фраки мужчинам. Душный воздух был наполнен ароматами духов вперемежку с винным перегаром. Азиадэ присела на край свободной скамейки и вдруг почувствовала себя очень усталой. Мужчины, проходя мимо улыбались ей, но она не отвечала им. Она сидела в яркой цыганской одежде и золотые монетки венцом свисали на ее лбу.

На другом конце скамейки спиной к Азиадэ сидела байадерка. Спина была загорелой, молодой и стройной. Азиадэ посмотрела на худые руки, шелковые шаровары и вышитые золотом башмаки. На голове у женщины красовалась шелковая чалма. Она сидела одна, молчаливо и задумчиво, явно уставшая от суматохи праздника.

Вдруг она повернулась и Азиадэ увидела жемчужину в виде слезы свисающую на лбу у женщины, гордо изогнутые брови, карие глаза и узкий нос с дрожащими крыльями.

- Добрый вечер, Марион, - сказала Азиадэ.

Вся ее усталость мигом улетучилась. Она повернулась к баядерке

- Добрый вечер, Азиадэ.

Марион с удивлением разглядывала ее. Глаза ее расширились. У нее было очень красивое лицо, тонкие длинные руки.

- Вы выглядите как настоящая турчанка. Чалма вам очень подходит, - Азиадэ смотрела на нее с восхищением и признанием.

Марион рассмеялась ей в ответ:

- Вообще-то чалму и турецкие шальвары должны были надеть вы.

- Это было бы слишком просто, Марион. Я же дикарка и должна носить чадру.

- Дикарка? Когда в последний раз женщина в вашей семье надевала чадру?

- В последний раз? Я сама еще носила чадру. Всего шесть лет назад. Нет, я на самом деле дикарка.

Азиадэ взяла Марион за руку. От руки исходил аромат. Марион удивленно подняла брови. Она улыбалась:

- Почему же вы не бежите прочь, Азиадэ, как тогда в Земеринге?

Ее голос звучал печально:

- Я была просто дурой, Марион, потому и бежала тогда. Не сердитесь на меня.

Азиадэ серьезно и с любопытством смотрела на Марион.

- Вам хорошо с Алексом? Он хорошо к вам относится?

Она не могла обьяснить внезапную благосклонность Азиадэ.

- У нашего мужа все хорошо. Он теперь алхимик и гадает какой-то блондинке по руке. Рядом с ним сидит Матес, который в действительности Ли Тай-Пе. Курц тоже должен быть где-то наверху и многие другие врачи разных специализаций. Нет, на самом деле, Хаса хороший муж и между нами нет никаких проблем.

Она замолчала. Петр Первый шествовал по залу положив руку на плечо принцессе Нефертити. Какой-то юноша с приделанным носом сидел в углу и беседовал с отважного вида индейцем в очках.

Они серьезно разговаривали, даже если бессвязно, об эстетических проблемах.

Марион погрузилась в размышления. Лицо ее все еще казалось надменным.

- Может выпьем мокко, Азиадэ, - предложила она вдруг, - я знаю по опыту, что наш муж до рассвета останется на Гшнасе.

Азиадэ кивнула. Они поднялись и пошли в кафе, байадерка и цыганка. Серые глаза смотрели в карие, а в зале постепенно становилось все спокойнее. Хмель ночного праздника отступал. Обе женщины вдруг смутились.

- Как у вас дела, Марион?

- У меня? Ах, все хорошо, спасибо. Я ездила на лыжи в Тироль. Теперь я снова в городе.

- Это так странно, Марион. Я сейчас в первый раз разговариваю с вами, но при этом знаю о вас так много.

Марион едва заметно покраснела:

- Да, Алексу всегда нужно было кому-нибудь раскрыть свое сердце. Он все-еще рассказывает о своих пациентах и мечтает о яблочном пироге, который пекла его мама?

-Да, все еще. И приемная все так же полна больными и на столе все еще лежат все те же старые журналы. После приема он также ходит в кафе.

-А потом он едет в Кобенцл или в Пратер. Не так ли? Я чувствую себя помолодевшей, слушая вас.

Она замолчала. Оркестр играл цыганскую песню. По углам зала сидели парочки. Никто больше не танцевал. За соседним столом сидели двое мужчин и говорили о бирже. Действительность постепенно овладевала залом.

- Такое редко случается, чтобы две жены одного мужчины вот так мирно сидели за одним столом, - сказала Марион.

-Почему же? Мой дед имел четыре жены сразу и все четыре прекрасно понимали друг друга. Даже лучше, чем своего мужа.

Марион открыла сумку. Она достала маленькое зеркальце и провела по лицу пуховкой.

- Я очень рада, что у Алекса снова все хорошо. Он тогда все принял слишком близко к сердцу. Боже мой, такое же часто случается в жизни, люди расстаются. Я не могла иначе, я должна была уйти. Вообще-то Алекс счастливый человек, вы же ладите друг с другом?

Голос Марион звучал холодно. Азиадэ спрятала нос и глаза в чашке кофе. Потом она хитро улыбнулась:

- О да, мы отлично понимаем друг друга. Хаса очень терпелив со мной. Я же дикарка, и совсем не такая, как он. Но он всегда очень внимателен и исполняет все мои желания. Но я уверена, что он делает все это не ради меня. Он просто очень хороший муж. Очень внимательный, обходительный, нежный. Он был бы так же мил с любой другой женщиной. Это совсем не трудно быть счастливой с Хасой, так что у нас действительно все хорошо.

Марион улыбалась. Она думала о кваритире, о постели, о Хасе в белом халате и о журналах в приемной.

-Они все так же сидят в гостиной у окна, а Хаса кричит в ординаторской: «Скажите «два».

Азиадэ радостно закивала:

-Да, а пациенты отвечают: «четырнадцать» или «Что простите?», а затем стучат инструменты. По началу я хотела помогать Хасе в ординаторской, но он не разрешил мне этого делать.

- А мне он позволял себе ассистировать.

В голосе Марион угадывалось едва заметое превосходство.

- Мне разрешалось протягивать ему инструменты, выписывать счета и давать детям шоколадки. Вначале мне это нравилось, но это плохо, когда муж с женой целый день вместе.

Из-за того, что я знала всех его пациентов, мы обсуждали их и в свободное время. Так не могло продолжаться долго.

Застывшее лицо Марион вдруг смягчилось. В руках она держала смятый носовой платок. Странным казалось, что было время, когда она протягивала Хасе инструменты и ревновала к красивым пациенткам. Эти времена давно прошли. Между тем временем и настоящим стоял Фритц, по которому сходили с ума все женщины. Были и другие, но об этом лучше не думать.

Азиадэ вздохнула.

- Иногда я завидую вам, Марион. Вы знаете Хасу намного лучше, чем я. Я плохо разбираюсь в европейских мужчинах. Кроме Хасы, я знала в Берлине еще пару лысых сокурсников, которые занимались расшифровкой иероглифов. Мы должны чаще встречаться и говорить о нашем муже.

«Глупая девчонка, - думала Марион, - или у них что-то не так в браке. Что за неожиданная благосклонность!»

Она посмотрела на Азиадэ с любопытством. Серые, необычного разреза глаза смотрели с наивной беспечностью. Мягкие губы были сжаты. Руки были беспомощно сложены на столе. Маленькая, глупая девочка сидела перед Марион, шалунья, которая вероятно ревновала к тому, что ее муж танцевал с другими женщинами. Марион приветливо улыбнулась.

- Хорошо Азиадэ. Я с радостью буду с вами встречаться. Я хорошо знаю Алекса, во всяком случае я так думаю.

Большой зал почти опустел. Только Наполеон одиноко сидел в центре. Пестрые воздушные змеи устало опустились на пол. Яркие бумажные фонарики светили мерцающим нереальным светом. С лиц официантов постепенно сползала важность и строгость, они принимали обычный вид.

Снаружи, на лестнице, которая вела на второй этаж, раздался громкий смех и в кафе вошли несколько веселых мужчин. Впереди, в шелковых одеждах китайских мандарин, с подрисованными косыми глазами шел хирург Матес. За ним шел Хаса. Колпак алхимика немного съехал на бок.

- Вот ты где Азиадэ, а мы ищем тебя повсюду, - закричал он и подошел к столу.

- А пока ты меня искал, – улыбалась Азиадэ, - две твои жены сошлись и вместе пили мокко.

Хаса остолбенел. Только теперь он узнал Марион.

- Добрый вечер, Алекс,- весело сказала Марион, – присаживайся, или мне лучше уйти?

-Ну что ты, Марион. Я очень рад. Мы же....мы.же. ..можем выпить бокал вина. Так значит ты тоже здесь..?

Безграничная смущение звучало в его голосе.

-Паша в своем гареме, - крикнул Матес. – Это нужно отметить. Официант, вина!

Он шумно отодвинул стул в сторону. Доктор Захс разлил вино, а гинеколог Хальм поднял бокал.

In vino veritas, – крикнул он, – за радостную встречу!

Зазвенели бокалы. Никто и не заметил, что и Азиадэ быстрым движением опустошила бокал. Сердце ее забилось. Великий мудрец Шах Исмаил из Ардебиля правду говорил, что есть минуты, когда вино не запрещается. Марион мечтательно улыбалась.

-Подумать только, – произнес доктор Захс с задумчивым видом, - подумать только, я был свидетелем при вашем разводе. А теперь мы все дружно сидим за столом.

Он покачал головой и налил себе бокал.

Хаса сидел рядом с Азиадэ. Он обнимал ее с видом победителя и одновременно, как бы ища у нее защиты. Его чуть раскосые глаза неотрывно смотрели на Марион, а рука тонула в волосах Азиадэ.

- Моя первая жена давно уже снова вышла замуж, но до сих пор подбирает мне галстуки, - смеялся гинеколог Халм, который успел уже два раза развестись. - А в день развода она угрожала мне штыком.

Марион подняла голову и с улыбкой посмотрела на Хасу.

- Алекс, а что стало с пугачом, которым ты меня собирался застрелить?

Марион торжествовала победу. Как долго она ждала этого момента, когда она сможет задать этот вопрос. Хаса покраснел. Действительно было время, когда он угрожал Марион пистолетом. Все за столом знали это, кроме Азиадэ. Но было неприятно, что ему напомнили об этом.

-Я продал тот пистолет за гроши, потеряв на этом пять шиллингов.

Он смущенно улыбнулся, а Марион рассмеялась:

- Я как-нибудь возмещу тебе эти пять шиллингов, Алекс.

В зале стало тихо. Оркестр собирал свои инструменты. Петр Первый зевая пошел к выходу. Один мужчина в очках проходя мимо, улыбнулся Марион, но она отвернулась.

-Как ты находишь мою дикарку-жену? –спросил Хаса, все еще поглаживая волосы Азиадэ

-Тебе повезло, Алекс, у тебя восхитительная жена. Она только что рассказала мне, как вы счастливы друг с другом. Я действительно очень рада за тебя.

Она снова приняла надменный вид и протянула Хасе на прощание руку.

-Пойдемте, сцена становится слишком трогательной, - сказал доктор Захс.

Все поднялись. Азиадэ шла по залу, позванивая золотыми монетками на лбу. Она взяла толстого доктора Хальма за руку и закружилась с ним по залу. Затем она побежала к гардеробу. На улице светало. Люди снова возвращались в свои поношенные души. Нарушенный земной порядок вновь обретал свои привычные формы.

- Увидимся, Марион, – сказала Азиадэ и Марион кивнула ей.

Хаса возился с машиной. Влажный туман расстелался по улице.

- Какая хорошая ночь, - сказал Хаса, заводя мотор.

- Прекрасная ночь, - ответила Азиадэ, – чудесная ночь. Гшнас – это что-то очень хорошее. Я замечательно провела время, честно слово, Хаса.

Она положиоа голову ему на плечо и сразу же уснула.

 

Глава 26

 

По вечерам фрау доктор Азиадэ Хаса обычно ходила в кафе на Штефансплатц. Там-то она и встретилась с Марион. Они сидели за столиком и Азиадэ, по-детски сложив руки, делилась с ней своим женским счастьем. Она рассказывала Марион о своем счастливом браке, о делах клиники и об их квартире на Ринге.

- Знаете, Марион, – говорила она, - я теперь даже не могу себе представить жизни без Хасы. Он просто замечательный муж.

Ее по-детски наивные глаза сияли от гордости.

- Удивительно, – продолжала она - но то, что вы были женой Хасы, и все это с ним пережили, сделало вас самым близким мне человеком в Вене.

Марион терпеливо слушала ее. Азиадэ болтала, словно маленький ребенок, которому нужно было поделиться своим счастьем, и который преисполнился к Марион ничем не объяснимым доверием. До позднего вечера рассказывала Азиадэ о своем браке. Потом она ушла, а Марион затушила свою сигарету и оплатила счет. Потом она тоже вышла из кафе и пошла по заснеженной Штефансплатц, разглядывая витрины магазинов на Грабен. Равнодушным, скучающим взглядом окинула она Пестзойле и завернула на Кольмаркт.

На улице было грязно. Сигналящие машины напоминали дрессированных слонов с поднятыми хоботами, а полукруглый фасад Хофбурга, как мудрый старец, смотрел на нее свысока. Когда-то под могучими арками ворот замка проезжали кайзеры и короли. Из окон замка на круглую площадь смотрели Франц-Иосиф и Наполеон. В окнах мелькали шитые золотом мундиры. Эти стены так много повидали на своем веку, так много пережили. Но судьба Марион, видно была им безразлична. И они смотрели на нее пренебрежительно и горделиво...

Марион вышла на длинную и извивающуюся, как червь, Херренгассе. Слева возвышались правительственные здания и музеи, но Марион не знала, ни как назывались эти здания, ни что в них находилось. Справа сияли в вечернем освещении витрины магазинов. Холодный бетон высотных домов нависал над Херренгассе, как скалы над пропастью. Марион вошла в выложенную мрамором парадную дома, кивнула любезно поздоровавшемуся с ней портье. Лифт мягко и бесшумно пополз вверх.

Войдя в квартиру, Марион окинула взглядом ее скромную обстановку. Комната с видом на бетонный двор больше была похожа на камеру люкс в тюрьме для миллионеров.

На лице Марион не осталось ни следа надменности. Резким движением она задернула занавес. Серый тюремный двор исчез. Женщина включила свет и посмотрела в зеркало. Она все еще была красива, у нее было узкое лицо с карими глазами и гладким лбом. На этом лице никак не отразились ни развод с Хасой, ни история с Фритцем, ни все остальное, что было после, о чем она даже не хотела вспоминать.

Марион села на диван, прикусив маленькими белыми зубками, нижнюю губу. На лице ее было написано страдание. Комната с унылой холодной мебелью напоминала склеп. Марион уже почти не помнила, как она сюда переезжала, как обставляла. Кажется, это было в тот самый день, о котором она не хотела вспоминать, хотя помнила о нем постоянно.

Она покачала головой. Нет, все в ее жизни пошло наперекосяк, и в этом определенно, не было ни малейшей ее вины. Хаса был примерным, но скучным мужем, с детскими выходками и примитивным мышлением. Он любил свою жену, свою квартиру и своих больных. Это было невыносимо...

Марион поднялась, бесцельно прошлась по комнате, потом снова опустилась на диван, уставившись на задернутые окна. Она любила Фритца так сильно, что иногда у нее даже возникало острое желание застрелить его. Все в нем было ярким и чарующим, он был полон загадок и обещаний. У него было больше женщин, чем пациентов у Хасы, и когда он говорил, Марион слушала его с закрытыми глазами, а Хаса навсегда растворялся в бездне забвения.

Марион закурила. Английский табак был немного сладковатым на вкус.

Да, а потом выяснилось, что у Фритца, где-то в провинции есть законная жена, которую он побаивается. Лето в Зальцкамергуте было чудесным. За это лето Фритц дал ей гораздо больше, чем Хаса за три года их супружеской жизни. А потом... Потом появилась толстая женщина с хриплым голосом и крючковатым, как у попугая, носом. Фритц весь сразу съежился. Все чарующее и загадочное в нем, как водой смыло. Перед ней стоял глупый, испуганный прелюбодей, растерянный и смущенный.

Марион вскочила, загасила папиросу и снова зашагала по комнате. Она не знала, что когда-то и Хаса точно так же метался в своей комнате в Берлине до тех пор, пока не спрятал ее фотографию в ящик стола. Марион остановилась перед зеркалом. Она была совсем одна, и глупо было строить из себя гордую даму. Собственное лицо ей вдруг разонравилось. Какое-то время она внимательно его разглядывала, ткнула пальцем в кончик носа, приподняла его. Лицо сразу приняло надменное, но в то же время ужасно глупое выражение. «Так тебе и надо», - сказала она, довольная тем, что она не курносая. Затем снова села на диван. Как хорошо, что ее сейчас никто не видит, никто не догадывается, что она просто испуганная девочка, которую обидела жизнь.

Она снова подумала о прошлом: Фритц исчез вместе с женщиной с носом, как у попугая. От него остались пара носков и воспоминания о прекрасном лете. «Я тебя никогда не забуду», - сказал он напоследок.

Марион стояла перед ним с холодным, гордым выражением лица и жалела о том, что она не дикарка и не может придушить Фритца. Так Фритц уехал, но лето еще не кончилось.

Умытый дождем, славный город Зальцбург лежал у подножия древней крепости. Марион сидела в кафе «Базар» с лицом, на котором, как маска застыла гордость, и думала о мосте, с которого она никак не могла решиться прыгнуть, хотя с удовольствием сделала бы это. Мимо нее проходили англичане в шортах, причудливо одетые американцы. У старшего официанта в кафе были такие мудрые печальные глаза, что казалось, он в состоянии объяснить любые тайны жизни. Марион подумала, что сейчас было неплохо хотя бы понюхать кокаин, чтобы забыться. Но от кокаина у нее начинался насморк и отекал нос. Недаром же Марион была женой отоларинголога. От мыслей о кокаине пришлось отказаться. Она уже почти забыла имена тех мужчин, которые сопровождали ее в сад Мирабель, а затем приходили к ней в Вене. Ей было все равно. Они оставляли после себя неприятные воспоминания, которые нужно было просто вычеркнуть из памяти. Марион снова закурила и почти сразу же затушила папиросу. Она пошла на кухню, заварила кофе и пила его медленно, маленькими глотками. Ей было страшно, она боялась мужчин, которые еще могли войти в ее жизнь, и оставить после себя неприятные воспоминания.

В коридоре зазвонил телефон. Марион подняла трубку.

- Привет, Марион! Это Азиадэ. Мы собираемся с Хасой в воскресенье съездить в Тульбингер Когель. С нами едет доктор Захс. Есть еще одно свободное место в машине. Я подумала, что если вы не планируете ничего более интересного...

Марион самодовольно улыбнулась.

- Большое спасибо. У меня вообще-то назначена встреча, но я, наверное, смогу ее перенести. Да, договорились, в воскресенье в восемь часов. Я буду вас ждать.

Она положила трубку, вернулась на кухню, налила себе еще кофе и пошла с чашкой в гостиную. Какая же все-таки дурочка, эта турчанка. Неужели она не понимает, что ее задевает это постоянное напоминание о годах, проведенных с Хасой. Все-таки это было очень милое время, хотя и немного скучноватое. А ее сияющее турецкое счастье она сочла бы вызовом, почти издевательством, если бы у этого глупого ребенка не было таких невинных, мечтательных глаз. Марион пожала плечами. Ей нет никакого дела до Хасы. Он остался в том времени, когда ее душа еще не сгорела на костре по имени Фритц.

И Хаса тоже, не хотел ничего слышать о Марион. Он стоял посреди гостиной и недовольно бурчал.

- Я тебя не понимаю, Азиадэ. Эта твоя дружба с Марион! Эта высокомерная гусыня с ее никчемной жизнью, меня больше не интересует. Это неприлично, что я со своей бывшей женой еду в Тульбингер Когель.

- Но я же тоже буду там. И доктор Захс тоже.

В голосе Азиадэ звучало искреннее удивление. Она прижималась щекой к воротнику Хасы и с детской преданностью смотрела ему в глаза. Недаром же она была лучшей стамбульской шлифовки. Ее устами говорил многовековой опыт гаремов.

- Послушай, Хаса. Марион очень добра ко мне. Она искренне радуется нашему счастью. И знаешь, я испытываю страшные угрызения совести по отношению к Марион. Я так плохо обошлась с ней тогда в Земеринге. Кроме того, у меня есть ты, а она совсем одна. Я хочу быть немного мягче с ней. Может, она выйдет замуж за доктора Захса. Ты же знаешь, что мы, женщины, все прирожденные сводницы. Я хочу выдать Марион замуж. Тогда мы будем с ней в расчете.

- Ни один нормальный человек не женится на Марион, - мрачно ответил Хаса.

Но глаза Азиадэ улыбались, от ее светлых волос исходил легкий аромат, и он успокоился.

По большому счету ему было безразлично, кто будет сидеть четвертым рядом с доктором Захсом. Пусть даже Марион. Рядом с ним, в любом случае будет сидеть Азиадэ.

- Ладно, - сказал он, смирившись, - мне все равно, Марион может ехать. Своди ее с Захсом, но я не верю, что тебе это удастся. Захс же не сумасшедший.

Азиадэ молчала. Было абсолютно неважно, что думал Хаса, и кто был ненормальным. Принцессе из Стамбула удастся все, даже возвести дворец для лишенного родины принца, который валяется в песке у трона Аллаха, и которого зовут Ролланд.

В воскресенье в восемь часов утра, машина доктора Хасы остановилась перед домом Марион. Та появилась с небольшим опозданием, надменно улыбалась, застегнула воротник до последней пуговицы и села рядом с Захсом.

Через несколько дней в кафе на Ринге компания завсегдатаев была в полном составе. Врачи качали головами. Кофе уже давно остыл. Официант стоял, прислонившись к колонне, и слушал. Доктор Захс докладывал:

- Можно было умереть со смеху, - говорил он, - Хаса с обеими своими женами. Мы поехали в Тюльбингер Когель. Турчанка болтала без умолку. Это же вполне соответствует правилам жизни в гареме, когда муж выезжает с несколькими женами одновременно. Хаса так смущался, что даже не решался смотреть на Марион. Оно и понятно, после того, что между ними в свое время произошло. Когда мы обедали в отеле, Азиадэ смотрела на своего Хасу такими влюбленными кошачьими глазами. Один раз она даже спросила Марион, был ли Хаса так же нежен с ней. У бедной Марион кусок застрял в горле. Говорите что хотите, но Марион все же истинная дама. Она держалась неприступно и в то же время снисходительно, хотя ей явно было непросто.

Доктор Курц с наслаждением выпил свою чашку кофе.

- Эта турчанка, конечно, дикарка, – сказал он, - для азиаток – это нормальная ситуация, когда их мужья имеют нескольких жен. Азиадэ, в своем азиатском мышлении видит в Марион своего рода коллегу, которая должна вместе с ней нести на себе заботы о муже. Я считаю, Азиадэ просто холодная женщина. В этом все дело.

Он довольно улыбнулся.

- Чепуха, – рассмеялся Хальм, - турчанка просто по уши влюблена в своего Хасу и хочет показать всем свое счастье. А самое главное, перед Марион, чтобы та сгорела от зависти. Примитивная месть, хвастовство. Она не знает, что играет с огнем. Марион красивая женщина и одной глупости в жизни ей уже достаточно. Хаса же ее очень сильно любил. Думаю, Хаса женился на Азиадэ, чтобы показать Марион и всем остальным, что он может без нее обойтись. Своего рода компенсация комплекса неполноценности.

Качающиеся головы врачей совсем приблизились друг к другу. Разговор приобрел научную окраску. Зазвучали названия различных комплексов. Азиадэ, Хаса, Марион – три обнаженных души лежали между чашками кофе, как на секционном столе. Лица врачей покраснели. В результате консилиума было установлено, что Азиадэ страдает задержкой пубертатного развития, а у Хасы материнский комплекс.

Наконец, хирург Матес поднял указательный палец и сказал со всей прямолинейной примитивностью своей профессии:

- Это просто наследственность! Мы не должны упускать из виду, что Хаса происходит из рода боснийских мусульман. Азиадэ пробуждает в нем вытесненные азиатские инстинкты. Это закончится банальным треугольником. Хасе будет уютно чувствовать, как паше в своем гареме. Азиадэ будет заполнять азиатский сектор его образа мыслей, а Марион – европейский.

- Невозможно, – сказал Курц. – У Хасы нет никакого азиатского сектора души. Так же, как и у Азиадэ нет европейского. Это кончится тем, что эта турчанка возьмет у Хасы со стола какую-нибудь сильную кислоту и выплеснет в лицо Марион. Мы должны предупредить Марион.

Курц был уверен, что хорошо изучил Азиадэ.

Врачи замолчали. Дверь открылась, и в кафе вошел Хаса. Он устало сел за стол.

- Что с тобой, Хаса?

Голос Курца звучал искренне озабоченно.

- У меня всего две руки, – простонал Хаса, - я не могу одновременно держать скальпель, зеркало и зонд.

Коллеги удивленно посмотрели на него. Хаса опустошил свою чашку кофе и отчаянным голосом сказал:

- Фридл бросила меня.

- Кто?

Бездна порочности отразилась в глазах коллег:

- Фридл, - повторил Хаса мрачно – вы что ее не знаете? Моя медсестра.

- А-а, – успокоенно сказали врачи.

Курц похлопал Хасу по колену:

- Что, Азиадэ приревновала? Это бывает.

- Глупости. Фридл хромает и к тому же ей больше сорока. Но она знаток своего дела. Один знак, и она уже подает мне нужный инструмент. Да, иногда даже без знаков. Она всегда заранее знает, что мне нужно. Просто сокровище.

Врачи засмеялись.

- Зачем же ты ее выжил?

- Я ее не выживал. Она получила в наследство в Гарце дом и уехала туда. Азиадэ ей как-то по глупости сказала, что теперь она может всю оставшуюся жизнь не работать. Сама бы она никогда не додумалась, что можно жить на проценты. А я на самом деле остался, как без рук. Я же, в конце концов, не невролог. Мне нужна медсестра, с которой я могу работать.

Гинеколог Хальм с пониманием кивнул головой.

- Хорошая операционная сестра незаменима. Особенно при легком раушнаркозе. Новая сестра, все равно, что новая жена. Тут нужно хорошенько присмотреться.

- Я не найду себе такую как Фридл, – мрачно сказал Хаса. – Я знаю себя. Я быстро привыкаю к людям. Вот так, воспитываешь медсестру, а потом она уходит к другому, как Марион, или наследует дом, как Фридл.

Он замолчал, грустно уставившись перед собой.

- Лучше всего сразу жениться на медсестре или сделать из своей жены медсестру, - засмеялся Курц, – тогда можно быть спокойным.

Хаса сердито посмотрел на него:

- Неврологам не нужны медсестры, максимум пара смирительных рубашек. У нас же все по-другому. Сегодня мне помогала Азиадэ, но долго так продолжаться не может.

- Почему?

Врачи затаили дыхание.

- Я прошу вас! - Хаса совсем разозлился. – Как вы себе это представляете? Азиадэ такая хрупкая женщина. Она же не может вскрывать носовую пазуху. Она сегодня очень добросовестно трудилась, но я все равно отложил все операции. Вы можете себе представить, чтобы операционная сестра упала в обморок во время операции. Она держалась молодцом, но под конец пришел один старик с ринофимой. Признаю, это не самая аппетитная болезнь, но бедную Азиадэ так сильно стошнило...

Он замолк. Ему было искренне жаль Азиадэ.

 

Примерно в то же время, Азиадэ ринулась в кафе, на Штефансплатц.

- Марион, – сказала она, в серых глазах ее, все еще отражалось глубокое отвращение, - неужели это тоже входит в обязанности жены?

Марион с удивлением посмотрела на нее. Азиадэ была в отчаянии.

- Я даже запаха этого не могу вынести, – сказала она, - не говоря уже о самих больных. Я чуть не потеряла сознание. А завтра утром Хаса должен удалять полипы. Что же мне делать, Марион? Неужели в Вене так трудно найти медсестру.

Она сбивчиво рассказывала ей о том, что Фридл унаследовала дом в Граце, и как Хаса не может без нее обойтись. Потом она рассказала о старике с отвратительной ринофимой, о том, как ее стошнило, и как Хаса с пониманием отнесся к этому.

- Утром он собирается оперировать, Марион. Это уже слишком для меня.

- Вы избалованная девочка, Азиадэ. Нежный цветок из гарема. Выйдя замуж, я прошла курсы и стала его медсестрой. Я даже думаю, что роль медсестры удалась мне лучше, чем роль жены. После развода Хаса жаловался, что не может найти себе подходящую сестру. Так вот, с полипами все очень просто. Нужно просто после каждого разреза наклонять голову больного вперед. Вы должны заранее подготовить кольцевидный нож Бекмана с готтштейнским крючком. Затем вы должны передать Хасе полицер для продувания. Все очень просто, понимаете?

- Нет, - сказала Азиадэ, - я ничего не понимаю. - Она сидела рядом с ней, беспомощная и расстроенная. - Я восхищаюсь вами, Марион, Вы все можете. Я не смогу всего этого запомнить. Я действительно просто избалованная девочка.

Марион смотрела на нее немного свысока и улыбнулась.

Когда Азиадэ вернулась домой, Хаса сидел в приемной и перелистывал какой-то старый журнал.

- Хаса, не переживай за завтрашний день, - тихо сказала Азиадэ, - я подготовилась. Сначала я подам тебе полицер, а затем нож Готтштейна с бекманским крючком.

- Абсолютно неверно, - рассмеялся Хаса, – все, как раз наоборот. Но я сам уже обо всем позаботился. Курц пришлет мне завтра опытную медсестру. Он действительно надежный друг. Пойдем вечером в кино? Не переживай, ты же не виновата, что не можешь справиться с этой работой. Хотя тогда, у дервиша, ты хорошо держалась.

Хаса говорил смущенно и смотрел в сторону. Ему было очень жаль, что Азиадэ не могла видеть ринофиму и путала инструменты.

- Да, дервиш... - На секунду глаза Азиадэ загорелись.

Хаса снова стал великим волшебником, властелином над жизнью и смертью, который смог спасти даже святого человека.

- Дервиш, – повторила она, и ее голос стал холодным, – с дервишем все было по-другому, Хаса. Дервиш был святым человеком, которому я должна была помочь. А здесь старик с отвратительными язвами. Мне надо переодеться, Хаса.

Хаса грустно кивнул. Азиадэ пошла в гардеробную, присела с застывшим лицом на низкий табурет и устало провела рукой по лбу. Ей было очень неприятно играть роль избалованной девочки, неспособной помочь своему мужу. Было совсем непросто сделать так, чтобы тебя стошнило, вместо того, чтобы протянуть мужу нужный инструмент и увидеть признательную улыбку на его лице. Марион наверняка считает ее сумасшедшей, но это не имеет никакого значения. Цель была определена.

Азиадэ откинула голову и улыбнулась. Она сделает все для того, чтобы Хаса не страдал из-за нее. Она закрыла глаза, сложила ладони, и губы ее зашевелились. Если бы сейчас вошел Хаса, он застал бы ее молящейся.

 

Наступил следующий день. Азиадэ задумчиво ходила по комнате. В половине десятого явилась новая медсестра, толстая женщина в белом колпаке. Хаса проводил ее в операционную. Азиадэ проскользнула за ними и напряженно прислушивалась.

- Это ерунда, мелочь, – сказал Хаса, – аденоидные разрастания у молодой женщины. Очень простой раушнаркоз. Потом обычная резекция левой перегородки у одной актрисы. С инъекцией. Вы же разбираетесь в этом, не так ли, сестра?

- Конечно, я разбираюсь в этом, господин доктор, - ответила сестра низким голосом.

Было десять часов. Пришла пациентка. Азиадэ украдкой посмотрела в комнату. Стройную блондинку сопровождала, по всей видимости, ее мать.

- Вы абсолютно ничего не почувствуете, – услышала Азиадэ голос Хасы. - Вы будете спать.

Больная что-то тихо сказала.

Азиадэ прошла в гостиную и стала прислушиваться.

- Садитесь...так...Маску, сестра! Считайте: один...два....три...

Голос Хасы становился все тише. Потом зазвенели инструменты.

- Она спит,- сказала сестра.

Азиадэ продолжала прислушиваться. Проходили минуты. Неожиданно раздался душераздирающий крик, а вслед за ним громкое рыдание.

Азиадэ вздрогнула. Хаса отодвинул стул. Рыдания не прекращались. Хаса, в бешенстве ворвался в гостиную.

- Пошли за льдом, Азиадэ. Больная должна глотать лед, она слишком рано проснулась. Сестра дала слишком мало наркоза. Ничего страшного не случилось, но так не должно быть.

Азиадэ кивнула. Она сама побежала за льдом и помогала больной глотать его. Той было всего восемнадцать лет, и к такой боли она не была готова. Она испуганно смотрела на Азиадэ, не подозревая, что была таинственным образом вовлечена в сказочный хоровод судьбы. Коренастая медсестра приводила в порядок комнату. В металлическом стерилизаторе кипятились инструменты.

- Вы понимаете, сестра, резекция левой перегородки. Вы должны будете ударить молотком. Вы же умеете это?

- Конечно, умею, господин доктор.

Раздался звонок в дверь, и Азиадэ сама пошла открывать. Темноволосая актриса была одета в норковую шубку. Азиадэ провела ее в приемную. Из операционной доносился приглушенный шепот, по-видимому, еще не все было готово.

- Вы фрау Хаса?- еле слышно спросила актриса, нервно теребя в руках старый журнал. - Ваш муж будет оперировать мой нос. Нет, к сожалению, не полипы. Это было бы ерундой. Одной моей подружке, ваш муж удалял полипы. Она осталась им очень довольна, ничего не почувствовала. А у меня что-то с переносицей, это мешает мне говорить.

Она умолкла. Было уже четверть первого. Из операционной все еще доносилось перешептывание.

- Я уверена, что мой муж все сделает, как надо, - сказала Азиадэ. Ей стало жаль актрису.

- Надеюсь, - она боязливо смотрела перед собой. – Только почему они так долго? Ваш муж сказал ровно в двенадцать. Я пришла одна. Он сказал, что я смогу сразу пойти домой.

- Да, конечно, - кивнула Азиадэ.

Дверь в операционную открылась. Появился Хаса с медсестрой. Азиадэ почувствовала угрызения совести, как будто она была в ответе за судьбу актрисы. Она тихо дернула Хасу за рукав.

- Хаса, - сказала она – мне кажется, на эту сестру нельзя полагаться. Можно я тоже пойду, Хаса? Может, я смогу чем-нибудь помочь. Я обещаю, что не потеряю сознание.

Хаса кивнул. Азиадэ набросила белый халат. Актриса села в операционное кресло, слегка отклонив голову назад. Ее тонкие ноздри дрожали. Хаса сел перед ней. Свет рефлектора падал на лицо больной.

- Мне же не будет больно, правда? - спросила она

- Нет, вы ничего не почувствуете.

Он положил руку ей на лоб. Большим пальцем он приподнял кончик носа. Лицо актрисы исказилось от боли. Азиадэ стояла рядом. Она смотрела, как медсестра протянула шприц и подумала о дервише, который когда-то вот так же сидел перед Хасой, и которому ее муж спас жизнь.

Хаса работал молча и спокойно. Актриса сидела неподвижно с дрожащими губами.

- Так, резец, пожалуйста.

Сестра подала резец. Азиадэ стояла с открытым ртом. В руках медсестры сверкнул молоточек.

- Сейчас, сестра, – сказал Хаса, и она ударила молотком по резцу.

- А-а, – вскрикнула больная и отвернулась. В глазах ее отразилась ужасная боль.

Хаса поднял голову. Его лицо покраснело от ярости.

- Что же вы делаете сестра, Вы же не попали!

Молоток ударил снова.

-А-а-а! - Голова актрисы была полностью запрокинута назад. Глаза ее наполнились слезами. Она схватила руку Хасы.

- Довольно, доктор, - прошептала она, – я больше не могу.

Хаса стиснул зубы. Пот стекал по его лбу.

- Вы опять не попали, – прошипел Хаса.

Азиадэ обхватила голову больной и склонилась над ней.

- Сейчас все кончится, - прошептала она, – потерпите еще немного. Сидите спокойно.

Она поцеловала актрису в лоб, потом встала за стулом и обхватила руками ее голову.

Наконец, с третьего раза молоток попал по резцу. Слезы текли по лицу больной.

- Все, марлю.

Хаса встал. Лицо его было красным. «Прямо, как в деревенской амбулатории», - огорченно подумал он.

Актриса плакала. Азиадэ сидела возле нее, стараясь утешить.

- Вы должны некоторое время остаться здесь, чтобы прийти в себя. Может быть, в гостиной?

Он был очень смущен и протянул бедной женщине таблетку, а Азиадэ проводила ее на диван.

- Это было ужасно, доктор, - прошептала актриса, - хотя бы успешно?

- Все в полном порядке, – ответил Хаса, возмущенный тем, что кто-то усомнился в его способностях.

Потом он вернулся в операционную.

- Вам надо работать у ветеринара, – сказал он медсестре, - но я думаю, что тогда общество по защите зверей будет протестовать против этого.

Толстушка обиженно собирала свои вещи.

- Ваши пациенты просто строят из себя, господин доктор. Могла бы немного и потерпеть

Она ушла с высоко поднятой головой.

В гостиной на диване спала актриса с опухшими от слез глазами.

Азиадэ отвела Хасу в спальню.

- Мой господин и повелитель, так не может дальше продолжаться, - сказала она торжественно и серьезно. - Ты же растеряешь всех своих пациентов, если не найдешь приличную сестру.

- Я обязательно найду кого-нибудь, - пробурчал он. - Вена большой город и это всего лишь вопрос времени. Просто все профессиональные ассистентки уже заняты, а я пока буду оперировать в клинике.

- Хаса, - возбужденно начала Азиадэ, – ты не можешь ждать, а я не хочу нести ответственность за страдания больных. Нет, Хаса. Я слишком тебя люблю, и со своей стороны, готова на любую жертву. Ты должен думать о больных, которые нуждаются в тебе. Наши личные переживания не должны играть здесь никакой роли.

Она стояла перед ним, и лицо ее было полно решимости.

- Что ты имеешь в виду, малыш? – Хаса вопросительно посмотрел на нее.

- Хаса, – сказала она, – я позвоню Марион. Ты же привык работать с ней. Бедняжка Марион будет только рада нам помочь. Долг подсказывает мне, что я должна так поступить. У нас такой крепкий брак, что нам нечего бояться Марион.

И не дожидаясь его ответа, она бросилась к телефону и набрала номер Марион. Через несколько минут она вернулась. У нее слегка кружилась голова.

- Марион придет к четырем часам, к вечернему приему. Она сказала, что с удовольствием возьмет часть своих прежних обязанностей.

Она замолчала, слегка наклонив голову, и с покорностью смотрела на Хасу.

Ее устами говорила древняя Азия. Но Хаса этого не замечал. Он подошел, обнял ее голову, и глядя в ее покрасневшее лицо, сказал:

- Азиадэ, ты почти святая.

Азиадэ молчала, ей было очень стыдно.

Марион пришла в четыре. Она набросила белый халат. Ее прекрасное лицо выражало  легкое смущение.

- Алекс, – сказала она, – я рада тебе помочь. Временно, конечно, пока ты не найдешь то, что тебе нужно. Ты увидишь, я еще ничего не забыла.

Она прошла через квартиру и остановилась перед дверями операционной. Удивительно, с какой силой колотилось ее сердце.

Уже темнело, когда Азиадэ нервными шагами вошла в кафе, напевая турецкую песенку. Доктор Курц направился ей навстречу.

- Надеюсь ваш супруг остался доволен моей протеже?

- Он уже выгнал эту особу. Я нашла для него кое-кого получше. - Она помолчала и насмешливо посмотрела на Курца: - Марион согласилась помочь ему, пока он не найдет себе новой сестры.

Она с улыбкой на лице прошла дальше и села одна за столиком у окна.

Курц вернулся к столику, за которым сидели врачи. Она увидела, как головы врачей склонились, как колосья на ветру и угадала причину их удивленного перешептывания. Головы врачей продолжали качаться, как у китайских болванчиков. Хирург Матес поднялся из-за столика, подошел к Азиадэ и поклонился ей. Волосы его были седыми, черты лица - мелкими.

Он присел и внимательно посмотрел на нее.

- Простите меня, – сказал он, – это конечно не мое дело, но вы играете с огнем, Азиадэ. Вы просто загадка для меня. Нельзя намеренно толкать людей на грех, а в данном случае этого не избежать. Вы слишком доверяете Марион или очень уверены в себе. Нельзя так играть со своим счастьем. Вы пригреваете змею на груди.

Азиадэ откинулась к стене, подняла голову и прикрыла глаза. Ее лицо было мягким и спокойным. Она едва слышно смеялась, так что дрожало только горло.

- Вы хороший человек, доктор Матес. Это все потому, что вы собираете китайскую литературу и на Гшнас переодеваетесь в Ли Тай-Пея. Я вам очень благодарна. Марион несчастная женщина, которой я хочу помочь. Она - моя подруга. Дружба – это же святое, не правда ли, доктор Матес? Нет, мой муж мне не изменит. Я в этом уверена.

Она замолчала. Ее лицо стало вдруг серьезным. Она посмотрела в большое окно кафе. С неба падали белые хлопья. Ветви деревьев под тяжестью снега в приветствии склонялись перед окном. Она протерла перчаткой стекло. Белая улица становилась все шире. Снег незаметно переходил в песок. Перед глазами уже  возникла серая и однообразная пустыня. С земли поднимался аромат раскаленного песка, и верблюды шли издалека, медленно покачивая головами.

Она посмотрела на часы. Что-то сегодня прием у Хасы затянулся.

 

Глава 27

 

Ранним утром зазвонил телефон.

- Мерхаба, Ханум-Эфенди - Добрый день, любезная фрау, - произнес голос по-турецки.

Азиадэ сразу проснулась.

- Мерхаба, Хазретинис - Добрый день, Ваше высочество.

Она присела в кровати. Хаса повернулся к ней и изумленно слушал ее чирикание.

- Мой дом уже возведен, ханум?

- Почти. Недостает всего лишь нескольких камней. А вы посетили могилу святого Абдессалама?

- Разумеется, и привез для вас освященные четки. Я попрощался с пустыней. Прощание было очень волнующим. Когда я увижу вас?

Азиадэ прикрыла трубку рукой.

- Хаса, – сказала она, – это те самые двое моих земляков, на которых я этим летом наехала. Одного из них ты знаешь. Они снова здесь и хотят со мной встретиться.

- Ну пригласи их на ужин, - равнодушно ответил Хаса. – Или договорись с ними о встрече в замке.

Азиадэ кивнула и убрала руку с трубки.

- Ваше высочество,– защебетала она, – во дворце монархов этой страны сегодня состоится собрание мудрецов. Приходите туда. Мне бы хотелось приветствовать вас в стенах дворца.

Она положила трубку. Хаса вскочил с кровати и быстро оделся.

- Я хочу еще немного поспать, Хаса, - сказала Азиадэ, - я так устала....

Она закрыла глаза и, слушая удаляющиеся шаги Хасы, неподвижно лежала в постели, сложив руки поверх одеяла. Слабый свет зимнего солнца падал ей на лицо. Веки ее дрожали. Так значит уже пора. Джон вернулся из пустыни, а она пока не знает, готов их дом или нет.

Азиадэ открыла глаза. В спальне было пусто. Казалось, все предметы в комнате медленно исчезали, растворяясь в воздухе. Солнечный луч преломился в зеркале, сделав воздух видимым, почти осязаемым и многоцветным.

Азиадэ поднялась, сунула ноги в домашние туфли и долго сидела на краю кровати, ощущая дрожь в руках. Она боялась поднять голову и осмотреться. Комната, шкафы, столы, стулья давили на нее. Лакированная мебель смотрела на нее подозрительно и отчужденно. Она подошла к шкафу. Полированные полки внушали ей непонятный ужас.

Быстрым движением руки, она распахнула дверцу. Из шкафа на нее смотрела темная, холодная пустота. Платья висели в ряд одно за другим, как солдаты на параде. Азиадэ прикоснулась к ярким тканям. Каждое из этих платьев однажды облегало ее тело, каждое из них несет в себе частицу ее самой. Безмолвными стражами выстроились они вдоль дороги ее жизни.

Здесь, под этим куском шелка билось ее сердце, когда она с Хасой ехала на Штольпхензее, и он купил ей купальник.

Летнее вечернее платье хранило воспоминания о «пятичасовом чае» на Земеринге, об аварии и о незнакомых мужчинах, которым она швырнула в лицо разорванные доллары.

В кажущейся беспорядочной пестроте платьев Азиадэ читала историю своей жизни. Синий костюм, который она надевала в Сараево, еще хранил в своих складках аромат Востока. Рядом – яркий, весь помятый – висел цыганский костюм с Гшнаса. А совсем впереди - нетронутое, девственное – белое шелковое вечернее платье с открытой спиной, без рукав, предназначенное для роскошных залов Хофбурга.

Азиадэ отодвинула платье в сторону. Это был костюм, приготовленный для битвы, но к атаке еще не протрубили. Взгляд ее упал на скромный темный костюм, висевший в дальнем углу.

Она нежно погладила его простую ткань. Этот костюм был на ней, когда она проводила долгие часы в библиотеке, разгадывая таинства незнакомых звуков, а Хаса сидел в машине за углом и ждал ее. Азиадэ сунула руку в нагрудный карман костюма и с изумлением вытащила оттуда скомканный клочок бумаги. Она развернула этот давно забытый клочок и прочитала:

«Все, что дается тебе, приходит и уходит, остаются лишь блаженные знания. Все, сущее в мире исчезает и заканчивается. Остается только написанное, остальное утекает».

Она вдруг покраснела, вспомнив тихую библиотеку и волнение девушки, раскрывшей «Блаженные знания» и пытающейся в витиеватых линиях древних письмен разгадать тайну своей жизни. Она бережно спрятала записку обратно. Неужели это она и была той самой взволнованной девушкой. Ей вспомнилось древнее персидское изречение. Она закрыла шкаф и пошла в ванную, но слова продолжали звучать у нее в ушах: и когда она принимала ванну,  и в гардеробной,  и у трюмо, и во время завтрака.

- Только змеи сбрасывают свою шкуру, с тем, чтобы душа, старея, расцветала. Мы люди, не похожи на змей. Мы сбрасываем душу и сохраняем шкуру, - грустно и рассеянно произнесла она.

Часы скользили, словно жемчужины четок между пальцев. В половине второго пришел Хаса. Он принес с собой орхидеи, похожие на ползучих змей.

- Для сегодняшнего вечера, – сказал он, протягивая цветы Азиадэ.

Они сели обедать. Хаса ел суп и говорил о спинке косули в сливочном соусе и об Италии, куда он собирался съездить с Азиадэ в начале года.

- Это будет прекрасно, - сказал он и Азиадэ кивнула.

- Да будет очень хорошо.

Вдруг Хаса отложил ложку.

- Ты рада встрече с земляками на балу?

Азиадэ подняла глаза. У Хасы было подозрительно невинное лицо.

- Конечно, Хаса, очень!

- Я уже все знаю, - улыбнулся Хаса, – ты будешь весь вечер болтать по-турецки, а я не буду ничего понимать и буду чувствовать себя одиноко. - Он говорил, пряча взгляд. - Я только хотел сказать... эти праздники такие официальные. Если ты хочешь быть со своими турками, что же делать мне? Кстати, Курц тоже будет там. Ты не будешь против, если он, гм… ну, если он приведет с собой Марион? Конечно, если только ты не против.

Хаса говорил быстро, не отводя глаз от потолка, и не знал, что покраснел.

- Ну конечно же, Хаса. Бедняжка Марион! У нее в жизни так мало хорошего. Пусть приходит с Курцем.

Азиадэ смотрела в окно, а в ушах звучал сигнал к атаке.

Наступил вечер. Огромный фасад замка сиял в свете прожекторов.

Мускулы каменных титанов на фасаде купались в ярком свете. Торжественно и гордо смотрел замок со своей, залитой светом, площади. Это был видавший виды, древний замок. В его залах когда-то вершились судьбы целых стран, народов, поколений. Тени прошлого спускались по его ступеням. Дворец видел пышные праздники, многолюдные приемы и тайные заседания кабинета. Его зеркала хранили отражения принцев и придворных.

Настоящее было ему незнакомо, он безразлично смотрел на лакированные ворота, ведущие к парадному входу, на людей на площади, которые устремили свои взгляды вверх. Он ничему не удивлялся, ни о чем не думал. Дворец мечтал. И в его мечтаниях всплывали сокровенные тайны, судьбы и деяния. События разворачивались медленными волнами, будто в сказочном волшебном хороводе. Скучающий замок над площадью равнодушно взглянул на Марион, закутанную в меха, которая шла рядом с Курцем; с тем же безразличием принял он Азиадэ с Хасой, двух незнакомцев во фраках, чуждый мир, распростертый у его ног и тянущийся к нему.

По широким парадным лестницам поднимались гости. Лакеи в старинных одеждах, стояли на ступенях с каменными и грустными выражениями лица. В мраморных фойе прогуливались кутилы, одетые во фраки и вельможи, нагруженные орденами.

В больших залах кружились пары. Пронзительно и незнакомо звучала музыка. Звуки воспаряли вверх, к потолку, отражались от мраморных стен, наполняя помещение самыми модными мелодиями.

В углу у мраморной колонны стоял, опершись на черную трость, увешанный орденами старик. На лице его были написаны страдание и испуг. Маленькие серые глаза смотрели куда-то вдаль. Может быть, он вспоминал те ночи, когда этот зал был освещен бесчисленным количеством свечей. Отражаясь в зеркалах, их свет вновь вспыхивал на драгоценностях придворных дам. По паркету скользили вельможи в шитых золотом одеждах, по залам прогуливались эрцгерцоги, украшенные орденами Золотого руна. Старик с тоской смотрел вдаль. А может, он ни о чем не вспоминал. Глаза его были старыми, усталыми, как и этот, видавший виды замок.

Танцующие бесшумно скользили по паркету. Изредка раздавался звон шпор. Яркие мундиры покачивались в волнах вальса.

Человек с седыми усами и орденом Марии-Терезии на груди стоял у входа и улыбался, отбивая ногой такты вальса. Когда-то ради удачи он бросил на чашу весов честь и славу: у Изонцо, в Карпатах, на залитых кровью полях Фландрии. Теперь он стоял здесь, на груди его сиял орден Марии-Терезии, а глаза его улыбались.

Торжественным ритмичным шагом проходили гости по залам замка. В малом зале играла английская капелла. В проходах стояли небольшие столики, и придворные лакеи с невозмутимыми, торжественными лицами подавали закуски.

Слева, в конце красного зала сидел Хаса. Азиадэ, щурясь, сидела возле него. Она жадно вдыхала воздух старинного замка, чье многовековое прошлое подобно тени нависало над гостями.

- Римский император, - тихо произнесла она, думая о временах, когда мир оказался разделенным на две части: мир венских императоров и мир стамбульских халифов.

- Мы пришли слишком рано, - сказал Хаса, – твоих турков еще нет и Курца тоже. Может, они уже нас ищут и не могут найти.

Он робко посмотрел Азиадэ в глаза, сжимая в руках бокал шампанского.

- Нас легко найти, - спокойно возразила Азиадэ, слыша трубу, зовущую к атаке и подняла голову.

В дверях стояли Джон Ролланд и Сэм Дут. Она помахала им. Увидев ее, они медленно прошли по красному мраморному залу, подошли к их столу и поклонились. Джон пожал руку Хасе, в его движениях было что-то хищническое.

Оба сели. Хаса наполнил бокалы. Джон сидел неподвижно и смотрел на лоб Хасы. Лицо его было холодным и ничего не выражало.

- Моя жена мне много о вас рассказывала, - сказал Хаса, – рад вас видеть. Ваша профессия и имя свидетельствуют, что и вы сбросили пыльные одежды Азии для того, чтобы с головой погрузиться в мир западной культуры. Моя же жена, напротив, и сегодня бы ела, сидя на полу.

Он рассмеялся. Джон долго смотрел на него, затем кивнул:

- Я понимаю, что вы имеете в виду. То, что человек ест, сидя на полу, вы считаете признаком полнейшего отсутствия культуры. Но ведь земля это колыбель человека, и он не должен отрываться от нее. Мы вышли из земли и не можем отречься от нее. Напротив, человек должен стремиться слиться с тем комком земли, из которого происходит. Азиат чувствует свою привязанность к земле и с радостью склоняет колени перед ней. Люди питаются бесконечной, таинственной энергией идущей от земли. Поэтому мы и молимся, сидя на земле, и касаемся лбами земли, в которую когда-то все уйдем.

Джон замолчал. Где-то вдали играл английский оркестр. Сэм смотрел сквозь бокал шампанского на Азиадэ. Она молча сидела, переводя взгляд с Джона на Хасу. Битва была в самом разгаре.

- Да, - сказал Хаса, – я знаю эти молитвы под куполами мечетей, но ведь, человек происходящий с земли, должен стремиться вверх. Этому стремлению он обязан тем, что перестал быть животным. Внешне это можно сравнить со шпилями готических соборов. Они намного выше и благородней всех ваших приземленных мечетей с громоздкими широкими куполами.

Джон кивнул, не сводя взгляда с Азиадэ. Он смотрел на ее слегка приоткрытую верхнюю губку, серые, как пепел глаза.

- Мечети, - ответил он, - это одетая в камень душа Азии. Много людей смотрят на мечети, но ни один «неверный» не в состоянии понять их символику. Никто не понял идеи куполов, кубического фундамента, многогранных перегородок, минаретов, символизирующих огонь. Повсюду на Востоке Божьи дома состоят из этих четырех элементов и отображают одно и то же: душа, обретя земную оболочку, делает ее основой милосердия Господнего, выражающегося в слиянии двух миров. Вы правы – мечетям не хватает четкости линий и движения к небу, присущего готике. Мечети возводятся на широкой прочной основе, и их купола нисходят к земле единой сферой.

Хаса резко закачал головой.

- Мечетям не хватает, поражающей воображение, устремленности к Небесам, - сказал он, - так же, как в вашей живописи напрочь отсутствует любое проявление жизни. Серый мир – мир без красок.

Джон вежливо поклонился и пригубил шампанского.

- Вы правы, Азия стремится к неземному, а Европа - к земному. Поэтому Европе нужны реальные, полные жизни образы. Азия ищет душу вне материи. Это отказ от платоновской идеи представления вещей через изображение человека или животных, то есть преходящего.

Хаса удивленно посмотрел на Джона.

- Я думаю иначе, - произнес он, - поэтому живу в Вене. В противном случае, я жил бы в Сараево. Я выбрал европейский путь и отвернулся от Востока. А вы – вы сценарист из Нью-Йорка и носите в душе Азию. Как вы живете с таким разладом в душе?

Хаса говорил медленно и с легкой насмешкой. Конечно, очень легко мечтать об Азии, живя в Америке.

Сэм заерзал на стуле. Он очень хорошо знал, каким образом Джон преодолевает разлад между бытием и сознанием в душе. Но улыбнулся, невинно глядя на Хасу снизу вверх.

- Родина! - провозгласил он. - Пока у человека есть родина, не может быть никакого противоречия между внешним бытием и внутренним сознанием. Раньше я думал иначе. Но я заблудился в мире внешних форм. Родина это не ванна, в которой человек привык купаться, и не кафе, которое человек часто посещает. Родина, это категория духовная, она создается родной землей лишь раз. Родина всегда с нами, всегда в человеке. Человек в плену у родины пока он жив, и абсолютно все равно, где он живет. Англичанин едет в тропические леса Африки, но палатка, в которой он спит, есть для него Англия. Турок уезжает в Нью-Йорк, но комната, в которой он живет, уголок его Турции. Родину и душу теряет лишь тот, кто никогда не обладал ими.

Хаса не смог парировать этот выпад. К столу приблизились Марион и Курц.

- Ну наконец-то! Мы ищем вас уже около часа.

Голос Марион был как всегда мягким и мелодичным, но тут, заметив Джона Ролланда, она замолчала с открытым ртом и с застывшим в глазах ужасом.

- Ах, – робко пробормотала она, – ..... мне кажется.

Больше она не сказала ни слова, уверенная, что Джон сейчас вскочит и строгим голосом прикажет ей прямо здесь исполнить танец живота. Но Джон не стал ничего приказывать. Он привстал и церемонно поклонился. Конечно же, он прекрасно помнил сцену в Земмеринге. Курц и Марион присели, ошеломленно глядя на Ролланда.

- Это земляки Азиадэ, - сказал Хаса. - Господин Ролланд - известный сценарист.

Курц, ничего не понимая, кивнул. Конечно, это не редкость. Типичное расщепление сознания. Необходимо стационарное лечение. То воображает себя принцем, то – сценаристом. Casus gravissimus. Прогноз неблагоприятный.

Курц осторожно покосился на Хасу. Как же можно было сразу не распознать, что этот человек просто сумасшедший. Вот вам и невежество ларинголога. «Типичная форма черепа», - подумал Курц и сделал еле заметный жест, адресованный Сэму, которого он принимал за надзирателя Джона. Но надзиратель, казалось, не понял его.

Вдруг Джон поднялся. Марион вся съежилась. Однако ничего не произошло. Джон с поклоном пригласил Азиадэ на танец. Она последовала за ним. У нее, очевидно, вообще не было никакого чутья, если она пошла танцевать с сумасшедшим. Как только эти двое затерялись в пестрой танцующей публике, Курц откашлялся и наклонился к Сэму:

- Ему уже лучше?

Сэм раздраженно посмотрел на него:

- Гораздо лучше, а скоро все будет просто замечательно.

Это прозвучало как-то загадочно. Марион посмотрела на обоих врачей, ища их поддержки.

- Он буйно помешанный, - прошептала она Хасе, – я его знаю. Он однажды набросился на меня. Как ты позволяешь Азиадэ с ним танцевать?

Хаса ошеломленно посмотрел на нее:

- Буйно помешанный!?

- Нет, нет, что вы! - оживился Сэм Дут. – Его просто нельзя нервировать, а так он вполне нормальный, просто немного нервный.

Хаса поднялся.

- Я сейчас вернусь, - озадаченно сказал он.

Он прошел через зал. Джон Ролланд с серьезным, неподвижным лицом легко кружился по широкому паркетному полу, обняв Азиадэ за талию. Глаза ее были слегка прикрыты.

- Мой дом уже готов?

- Почти. Недостает лишь последнего камня.

- Кто будет жить в нем?

- Мы с вами.

- А родина?

- Она всегда будет с нами.

Азиадэ посмотрела на принца. С тех пор, как она его узнала, на его лице впервые появилась улыбка.

За столом раздался беспокойный шепот:

- Как вы могли решиться прийти на бал с ненормальным? - прошипел Курц.

- Я не могу на это ответить, они требуют вознаграждения за каждое слово, - сердито сказал Сэм.

Джон был сумасшедшим и теперь их задержат и ему придется сказать, что тот собирается украсть чужую жену. Сэм выпил свой бокал с шампанским и сел с надменным и неприступным видом.

Курц и Марион возбужденно перешептывались между собой, но замолчали, как только Джон Ролланд возник около их стола.

- Господин Хаса танцует со своей женой. Позвольте пригласить вас? - он склонился перед Марион. Та побледнела:

- Я,...спасибо, я не танцую.

Джон сел и громко рассмеялся. Сэм никогда еще не видел, чтобы он так смеялся.

- Вы, наверное, считаете меня ненормальным? – сказал он. - Я действительно должен извиниться перед вами. Тогда, в Земеринге, я вел себя довольно странно. На самом деле, я не сумасшедший.

- Типично, – прошептал Курц Марион, – но в принципе безобидно.

Марион кивнула, а Джон заказал шампанское. Подошел Хаса, держа Азиадэ под руку. Глаза ее были все еще полуоткрыты. Может быть, это был ее последний в жизни танец с Хасой. Она посмотрела на орхидеи на груди. Цветы вдруг показались невыносимо тяжелыми и давили, словно огромные камни. Она осторожно сняла их со своего платья и передала Марион.

- Это вам, - сказала она с неожиданной теплотой.

Она склонилась и закрепила орхидеи на груди у Марион.

Марион поблагодарила и прошептала:

- Азиадэ, будьте осторожны с этим турком. У него не все в порядке с головой. Он ненормальный. Он нападает на женщин.

Азиадэ посмотрела на Марион. Потом ее взгляд перешел на Хасу, который однажды поцеловал ее в машине, на Курца, который не был сумасшедшим, но тоже не имел права нападать на женщин. Она улыбнулась:

- Я знаю, он ненормальный, но не потому, что он нападет на женщин. Я верю, что он способен защитить женщину.

Марион пожала плечами. Курц поднялся. Ему достаточно было общения с сумасшедшими в течение дня, вечером он мог бы обойтись и без них.

- Уже поздно, - сказал он, - может, пойдем?

Хаса кивнул головой. Они прошли через залы и спустились по парадной лестнице. Машины были припаркованы внизу на боковой улочке: маленькая машина Хасы и арендованный лимузин Джона.

- Мы отвезем тебя домой, и Марион, конечно, тоже,– обратился Хаса к Курцу.

Он остановился. Джон надел цилиндр. Потом попрощался вежливо и холодно. Он стоял на снегу и пожимал Хасе руку, когда Азиадэ вдруг крикнула на незнакомом, но хорошо понятном принцу языке:

- Ваше королевское высочество! Тот человек, - она показала на Курца, – запер меня в своем доме и хотел  изнасиловать, в то время, как мой муж находился в том же доме.

Цилиндр выпал из рук Джона. Глаза его дико заблестели, губы дрогнули. Он сжал кулак и внезапно нанес сильный удар по лицу Курца. Курц покачнулся. Джон ударил еще раз. Тело его было напряженно. Лицо пылало от бешенства. Он бил короткими сильными ударами. Волосы упали на лицо. На холодном, залитом лунным светом снеге, он был похож на дикого степного волка во время ночной охоты.

- Помогите, - простонал Курц.

Хаса кинулся на Джона. Сэм замахал руками. Прибежали двое стражей. Джон отпустил свою жертву и одним прыжком оказался в автомобиле. Машина отъехала еще до того, как подоспели полицейские. Курц лежал на снегу с лицом, искривленным от боли и ярости:

- Буйно помешанный, – прохрипел он, – псих. Я же это сразу сказал. Смирительную рубашку на него.

Азиадэ неподвижно стояла рядом, в снегу, задумчиво улыбаясь. Последний камень в ее доме был заложен.

 

Глава 28

 

«Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Глубоко почитаемый, отец мой, Ваше превосходительство, Ахмед паша! Земной шар необъятен и нас разделяет большое пространство. Но что такое время и расстояние перед величием Аллаха?! Лист бумаги, конверт, марка и все - расстояние и время преодолены, и ты уже читаешь мысли своей дочери, преисполненной глубокого уважения к тебе.

Да будет тебе известно, о мой добрый отец, что в Вене произошли значительные события, и явило себя великое чудо Аллаха. Знай же, до того, как мой господин и повелитель проявил ко мне свое расположение, он делил свои ночи с прекрасной наложницей Марион. Но она бросила его, поддавшись грешным желаниям, уехала в Зальцбург и стала вести порочную жизнь в объятиях чужого мужчины. Однако Всевышний сжалился над моим мужем, доктором Хасой, да будет мир с ним, и послал ему меня, как рабу и утешительницу в долине мирской юдоли. Я жила с ним и служила ему, как предписывал мне мой долг и как учил меня ты. Я с радостью исполняла свой долг, в глазах моего мужа было счастье, когда он видел мои глаза, мои губы, мою грудь. Но неисповедимы пути Господни!!!

Он управляет и карает, а люди всего лишь орудия в руках Провидения.

Недалеко от Вены есть гора, которая называется Земмеринг. На ее склонах, по воле Аллаха, люди построили дом отдыха. И я была там однажды, но не было мне покоя в этом доме, потому что там встретилась я с Марион, распутной наложницей мужа моего.

Гневу моему тогда не было предела. Я покинула тот дом, ибо не пристало дочери паши находиться под одной крышей с прелюбодейкой и развратницей. Однако Всевышний покарал меня за гордыню и приготовил на моем пути большие испытания.

Отец, это было тяжелым испытанием - встретиться с человеком, которому я была предназначена, и для которого когда-то изучала арабские молитвы и персидские стихи. Однако мне было вдвойне тяжело, потому что Джон Ролланд разбудил во мне любовь, и пробудил в моей душе грешные мысли в то время, как муж мой лежал в постели и ждал меня.

Но Аллах защитил меня, не позволив вступить на путь греха. Властитель справедливости обрушил свой гнев на Марион, пред которой разверзлись врата ада. Я узнала, что мужчина, с которым она предавалась греху, ушел от нее, и что она осталась одна, хотя была прекрасна и обладала большим опытом в искусстве любви и жизни.

Итак, я осталась со своим мужем, но глаза мои стали острей, а разум напряженней.

Отец, жизнь, которую ведут неверные, хороша и интересна только самим неверным. Для женщины же, рожденной в Стамбуле, эта жизнь дурна и скучна. В их мире слишком много мужчин и слишком мало детей. Тогда как у нас, все наоборот, мало мужчин и много детей. Хотя мужчины здесь сами, как дети малые, а какие здесь дети, я, к сожалению, сказать не могу, потому что я их здесь не видела.

Ты будешь удивлен отец, узнав, что один посторонний мужчина посмел поцеловать меня, а мой собственный муж только рассмеялся при этом, хотя он хороший муж, а не какой-нибудь мошенник. Вот такие странные здесь нравы.

Поистине, пути Господни неисповедимы. В гневе своем Он покарал распутницу Марион, а в милости своей вновь пощадил ее. Правда роль спасительницы, была отведена мне. Марион же, в свою очередь, помогла мне покинуть мир неверных и начать новую жизнь в согласии с самой собой. Мы обе были всего лишь орудиями в руках Всевышнего. Но, если я действовала с открытыми глазами, то Марион была слепа, и по сей день она не знает о том, что я тогда затевала. И это хорошо, о паша, потому что должна же существовать разница между принцессой из Стамбула, хранящей верность своему мужу, и порочной женщиной, которая изменяет своему мужу.

Изо дня в день я сидела с Марион за одним столом, вглядывалась в ее глаза, изучала ее сердце. А ночами, лежа рядом со своим супругом, вглядывалась в его глаза и изучала его сердце. Все это время Джон Ролланд был в пустыне, распростершись в пыли у трона Аллаха, я тщетно старалась не думать о нем, хотя он не шел у меня из головы.

Нет, о паша, и отец мой! Я бы никогда не последовала за Джоном, если бы я не знала, что судьба моего господина и повелителя доктора Александра Хасы, да пребудет мир с ним, не была бы в надежных руках. А руки Марион сейчас уже очень надежны и она будет ему верной женой, преданной и благодарной за милость, которую ей оказывает мой муж.

Ну вот, я снова путаюсь в лабиринте слов, а ты, отец, до сих пор не знаешь, что же все-таки произошло в Вене, и о том, как странно жизнь иногда обходится с людьми.

Это было во дворце старых монархов. Залы были торжественно освещены и все танцевали. Мелькали многочисленные мундиры, на мраморных стенах повсюду висели зеркала и картины, и там я увидела, что жизнь властителей этой страны сильно отличалась от жизни наших повелителей – султанов во дворцах Йылдыз Киоск или Эски Сарай.

Мы все собрались за одним столом, но только я знала нашу тайну. Мне казалось, я все время слышу трубу, зовущую в атаку.

Потом мы стояли на заснеженной улице, и я убедилась в том, что Джон - настоящий мужчина и навсегда покорил сердце дочери стамбульского паши. Он ударил по лицу доктора Курца, которого ты не знаешь, отец, но поверь мне, этот человек воистину негодяй! Джон, как волк на ночной охоте, бросился на него, а затем незаметно исчез. Мы отвезли Курца домой, и все вокруг были злы на меня, на наши обычаи и на моих друзей.

Когда мы вернулись домой, мой господин и повелитель наговорил мне много горьких слов. Он назвал меня дикаркой, сказал, что я позорю его, и что он очень за меня беспокоится. Я ничего не сказала ему и легла в постель, ведь он и не знал, что это я о нем беспокоюсь, и что он был бы сейчас одинок и несчастлив, если бы я не была дикаркой. Так что я лежала и молчала, потому что мудрый человек не нуждается в признании.

Потом наступил очень волнующий день, паша. Сначала пришла Марион, чтобы облачившись в белый халат, помочь моему мужу изгонять болезни из чужих тел. Больные приходили, и Хаса изгонял из них болезни. Я же в это время сидела в соседней комнате и все еще слышала зов трубы, зовущей в атаку.

После ухода больных Марион осталась там, в комнате боли, с моим мужем. Было совсем тихо, и я вдруг услышала, как мой господин и повелитель стал жаловаться на меня, что я мол, дикарка, и что никогда мне не принять законов западного мира. Марион тоже что-то говорила, но очень тихо и я не могла разобрать ее слов, отец.

А потом они совсем затихли, и мне стало жутко. Сердце бешено стучало у меня в груди, паша, ведь мне всего двадцать один год и жизнь меня еще не закалила.

Но я унаследовала от тебя ясную голову, отец, Ваше превосходительство, и всегда буду тебе за это благодарна. Я подкралась к двери и прислушалась. Мне почти ничего не было слышно, но и того, что я услышала, мне было достаточно. Открыв дверь, я увидела Марион, сидящую в кресле, где обычно сидят больные. Голова ее была запрокинута. Свет падал ей в лицо. Я отчетливо видела ее. Она была очень красива, глаза ее сияли. Хаса стоял возле нее. Обхватив голову Марион, он целовал ее губы, глаза, щеки, нос.

Сердце мое забилось как сумасшедшее, хоть я и пыталась сохранять спокойствие. Но человек может иметь ясную голову и глупое сердце.

Я вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Увидев меня, они очень испугались. Мой бедный господин и повелитель отвернулся, а Марион вскочила и стала поправлять прическу. Я смотрела на них, и не знала, что делать - плакать или смеяться. Потом я немного поплакала, ведь я все-таки женщина, которая еще так плохо знает жизнь.

Но когда Хаса подошел ко мне, чтобы успокоить, я вытерла слезы и подняла голову. Я что-то говорила, но уже точно не помню, что именно. Они удивленно смотрели на меня. Потом я улыбнулась и Марион тоже. Только Хаса не улыбался, потому что он мужчина и его мучили угрызения совести. Я погладила его по голове, поговорила с ним, и все его угрызения постепенно исчезли.

Все эти испытания ниспослал нам Аллах, о отец, и я не знаю, кто из нас был орудием в его руках. Наверное, каждый, в той или иной степени. Теперь, спокойная за судьбу Хасы, я переехала к Джону Ролланду. Он сидит сейчас возле меня, улыбается и повторяет мне слова нашего пророка: «Главное сокровище мужчины – это добродетельная жена».

Поверь мне, отец, я добродетельна, и всегда буду таковой. Только глупые женщины вступают на путь греха, умная же задумается и найдет способ избежать его, чтобы не принести несчастья ни себе, ни другим. Ведь очень многое зависит от женщины: счастье и горе, жизнь и смерть. Женщина должна быть умной, чтобы ей хватило сил пробить узкую дорожку добродетели и спокойно смотреть людям в глаза.

И теперь, о отец, я еду с Джоном в далекую страну, по ту сторону океана. Но родина едет с нами, потому что мы несем ее в себе, в наших руках, наших глазах, в наших мыслях, в наших детях, которые, по милости Аллаха, появятся на свет в Нью-Йорке. Толстый мужчина по имени Перикл, тоже едет с нами. Он родом с Фанара и чувствует себя в окружающем нас мире как рыба в воде. Так что мы все в пути, отец мой. Хаса - с Марион. Я - с Джоном, Перикл и мой первенец тоже с нами, правда, он пока не стучит ножками у меня в животе, потому что еще слишком рано.

И ты, отец, тоже должен собираться в дорогу, ехать в Бремен, где мы встретимся, чтобы всем вместе уехать на край света. Джон говорит, что дом османского принца пуст, если в нем не живет паша. И он прав. Ты должен жить с нами, чтобы учить наших детей вере и традициям, чтобы они никогда не забывали, что их предки когда-то пришли с желтых туранских холмов и покорили три континента.

Ахмед паша, мой рассказ подходит к концу. Прощаясь с Хасой и Марион, я видела счастье в их глазах. Сейчас, я еще раз пойду в кафе на Ринге, выпью кофе, увижу удивленных врачей, властвующих над жизнью и смертью, но беспомощных в мире чувств. Я знаю, что нехорошо насмехаться над людьми, но эти люди так часто насмехались надо мной, а мне всего двадцать один год, и я хочу напоследок доставить себе это маленькое удовольствие. Поэтому я пойду в кафе, пожму всем по очереди руки и посмотрю в их ошеломленные и разочарованные лица, потому что они все надеются увидеть мои слезы, но вместо этого они увидят мою улыбку.

Велик Аллах и неисповедимы пути Его. Мы ждем тебя в Бремене, чтобы вместе, с улыбкой идти по пути от рождения к смерти, пути, предписанному нам Аллахом, пути, который дурак проходит со страхом, храбрец - с гордостью, а мудрец - с улыбкой.

Твоя дочь

Азиадэ Ролланд».





Свернуть