18 августа 2018  02:32 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза № 47


 
 
Умберто Эко

Нулевой номер

 

Глава X


Воскресенье, 3 мая

Браггадоччо был явно безумен. Но окончательно судить я не мог: недоставало самой колоритной части рассказа. Я решил подождать с выводами. Пусть оно будет и выдумано напрочь с начала до конца, но сюжет все же, что ни говори, лихой. Поглядим, разберемся, а уж потом решим, как относиться к сумасшедшей версии.

Размышляя о безумии, я коснулся в мыслях и предполагаемого аутизма Майи, как будто меня интересовала ее психология. Теперь я знаю, что меня интересовало в ней совершенно не то.

После работы я повел ее домой и не остановился в воротах, а вошел во двор вместе с нею. Под небольшим навесом смирно стояла красненькая ржавая «чинквеченто».

– Двадцать лет, но замечательно ездит. Ее только надо время от времени подкручивать. Но тут рядом механик, у которого даже есть старые запчасти. В настоящий порядок ее привести – нужно целое состояние. И она тогда будет антиквариат. Коллекционеры покупают их за дикие деньги. Я ее держу, чтоб ездить на озеро Орта. У меня там, представь себе, дача. Мне досталась от бабки чудная хижина на холме, продать ее вряд ли возможно, но я там все чудно оборудовала, печка есть, телевизор есть, хотя, как ты понимаешь, черно-белый. Из окна видно озеро и остров Святого Юлия. Это мой рай в шалаше. Езжу туда по выходным. Регулярно. Кстати, вот в этот уикенд хочешь поехать? Давай в воскресенье утром, потом я тебе что-нибудь состряпаю, готовлю я неплохо, а к ужину вернемся в Милан.


Утром в воскресенье в машине Майя сказала:

– Видел? Вот уже разваливается, а ведь она совсем недавно была такая крепкая, краснокирпичная…

– Она кто?

– Да станция обходчиков, по левой стороне проехали только что.

– Слушай, ну это невозможно. Если она по левой, то ее видела только ты, я могу видеть дорогу по правой. В этом гробу для новорожденных, чтобы увидеть хоть что-нибудь, что по левому борту, нужно навалиться на тебя и высунуть голову в окошко. Неужели же непонятно, что мне технически невозможно видеть что-либо слева?

– Да что ты говоришь, – сказала она, как будто услышала что-то остроумное.

Тогда я решил довести до нее, что у нее какой-то странный бзик.

– Ну что ты, ей-богу, – отвечала она с легким смехом, – я просто воспринимаю тебя как защиту и опору, поэтому мне уж и кажется, что ты думаешь и знаешь то же, что и я.

Я заволновался. Не хотелось, чтобы она думала, что я думаю то же, что она. Это как-то выходило чересчур интимно.

Но, однако, меня объяла и какая-то нежность. Майя казалась мне беззащитной, Майя упрятывалась в собственное мысленное пространство, не желая учитывать, что происходит в пространстве у других, ранивших ее когда-то… В общем, нечто в подобном роде. Именно мне была отведена доверенная роль, и, не умея или не желая проникнуть в мой мир, Майя уверила себя, будто я способен проникать в ее собственный.


Входя в домик, я был порядочно взвинчен. Милый, кстати, домик, хотя и донельзя спартанский. Май был в самом начале, и на горе стояла прохладная весна. Пришлось начинать с печки. Когда пламя сделалось живым, Майя встала с полу и, взглянув на меня счастливыми глазами, разрумяненная первыми бликами огня, сказала:

– Я… ну, я очень рада.

Это передалось и мне. Передалось ее настроение.

– Я… ну, я тоже рад.

С этими словами я обнял ее и, почти не понимая, что делается, конечно, поцеловал; она прижалась ко мне, худенькая, как птенец. Кстати, Браггадоччо ошибался. Груди у нее вполне были. Маленькие, но твердые. Песнь песней. Два сосца твоих – два козленка, двойня серны.

– Я правда очень рада.

Последнее, что я все-таки спросил:

– Ты понимаешь, я могу оказаться твоим отцом?

– Тогда инцест, – отозвалась она.

Майя уселась на кровать и быстрым движением пятки-носка катапультировала куда-то туфли. Видимо, Браггадоччо не ошибался, говоря, что она ненормальная. Но деваться мне было уже некуда.

Ну, в тот день мы не пообедали. Встали с кровати уже под самый вечер. В Милан не поехали. Я совсем пропал, пропал. Будто бы снова вернулись мои двадцать лет, ну от силы тридцать, как Майе. Мне было теперь не больше.

– Майя, – сказал я ей утром в понедельник по дороге в редакцию. – Нам придется обоим ишачить на Симеи, пока я не заработаю денег хоть сколько-то, тогда я вытащу тебя из этого змеюшника. Потерпи. А потом посмотрим. Я надеюсь, уедем на какой-нибудь остров в очень далеком южном море.

– Трудно верить, но приятно на это надеяться, Тузитала. А сейчас, когда ты рядом со мной, я смогу терпеть даже Симеи с его гороскопами.

 

Глава XI

 

Пятница, 8 мая

Пятого мая утром Симеи был донельзя взбудоражен.

– Мы сегодня поручим одному из нас, предположим, Палатино, у него как раз нет задания… Думаю, вы все читали или хотя бы слышали. Я имею в виду, недавно, первые сигналы поступили в феврале, один прокурор из Римини взялся за махинации управленцев в тамошних богадельнях. Модная тема, жареная тема, после «Милосердного приюта Тривульцио». Ни один из тех приютов нашему собственнику не принадлежит, но… вы знаете, конечно… несколькими домами престарелых он все же владеет. Тоже на адриатическом берегу. Не приведи бог, захочет этот риминийский полицейский субчик сунуть нос в дела нашего коммендатора. Ясно, что главе совета акционеров приятнее будет знать, что мы уже успели бросить тень на репутацию этого проныры. А надо вам, господа, учитывать, что в нынешние времена для опровержения не нужно доказывать свою правоту, а нужно дезавуировать обвинителя. Поэтому – за работу. На бумажке имя этого прокурора. Наш Палатино выезжает в Римини с микрофоном и фотоаппаратом. Просветим хрустального законника. Нет в мире хрустальных. Прокурор, допускаю, не педофил, и даже, может быть, не убивал свою бабушку, и в принципе, может быть, не брал взяток, но что-нибудь непонятное в своей жизни прокурор точно сделал. Выражусь метафорой… сумейте превратить это непонятное в четкое и яркое. Поработайте, Палатино, давайте, ну. Поработайте воображением.

Через три дня Палатино вернулся с жирной добычей. Ему посчастливилось словить прокурора в то время, как тот на скамейке в городском парке сидел и курил. Под ногами у прокурора виднелась россыпь окурков. Палатино не мог заранее знать, как это нам понравится, и напряженно молчал. Но Симеи сразу ему сказал, что это просто убойный кадр. Следователь, от которого все ждут взвешенных и размеренных действий, на самом деле, как мы недвусмысленно демонстрируем, хлюпик и невротик. К тому же лентяй. Чем корпеть над документами, прохлаждается на лавочке. Палатино снял прокурора еще и вечером, когда тот ужинал в китайском ресторане и ел рис палочками.

– Прелесть, ну прелесть, – сказал Симеи. – Наш с вами контингент не ходит в китайские рестораны. Там, где читатель живет, подобных зрелищ, скорее всего, нет. Читателю не придет в голову брать еду палками, как дикарь. «С какой это стати следователя потянуло на китайщину? – скажет наш читатель. – Если это серьезный юрист, почему не ест суп и макароны, как все?»

– И это еще что, – поддакнул, довольный, Палатино, – у него носки, взгляните, как бы это лучше выразиться, салатовые. Цвета цветного горошка. С кроссовками.

– Салатовые носки, кроссовки! – вскричал Симеи. – Он прокурор или денди? Или он хиппи, как говорили когда-то? От этого салатового рукой подать до марихуаны. Хотя прямо проговаривать это мы не будем. Читатель не дурак, дойдет. Разрабатывайте эти элементы, Палатино. Должен получиться медальон с такими, знаете, нюансами, с тенями-полутенями. И тогда можно будет сказать: филигранно! Из ничего слепили новость. Без слова клеветы. Увидите, коммендатор будет очень доволен. Доволен вами, Палатино. Как и мы все. Мы все тут в редакции. Замечательно сделано, Палатино.

Тут прозвучал голос Лючиди:

– В уважаемой газете, я думаю, должно быть досье.

– В каком смысле? – переспросил Симеи.

– Досье и крокодилы. Нельзя, чтоб редакцию захватывали врасплох. Вдруг в десять часов вечера придет известие о кончине какой-то важной персоны. Кто может за тридцать минут родить внятный некролог с подробностями? Некрологи пишут заранее. Превентивно. Называются «крокодилы», в смысле крокодиловых слез. Крокодилов есть десятки и сотни. Сразу в печать, только не забыть вставить в текст точный день и час смерти.

– Но у нас же нет нужды выпускать нулевые номера каждый божий день, – возразил я. – На какую дату должен попасть наш номер, на ту дату посмотрим газеты. Кто тогда умер.

– Да. Наша газета будет оплакивать только, скажем сразу, министров и всяких крупных промышленников, – развил тему Симеи. – Не надо заштатных поэтишек, о которых наш контингент, убежденно заявляю, ни разу в своей жизни не слышал и которые полезны, только чтоб заполнять культурные страницы главных газет. Им нечего печатать, а каждый день что-нибудь тискать приходится воленс-ноленс.

– Нет, все-таки, – не унимался Лючиди, – крокодилы я сказал просто к примеру, но досье-то действительно иметь необходимо. На каждого фигуранта должна быть коллекция фактов и сплетен. Не бегать же собирать материал в последнюю минуту.

– Я уже понял, – парировал Симеи. – Оставим этот шик для крупных национальных ежедневников. За каждым досье стоит немеренная гора работы. Я не могу позволить себе использовать вас только на эти досье с раннего утра до позднего вечера.

– Зачем же использовать нас. – Лючиди усмехнулся. – С этим управится любой среднестатистический дипломник. За малое вознаграждение. Задание выполняется в библиотеке, в газетном зале. Что вы думаете? Органы печати, телевидения, даже спецслужбы пользуются почти исключительно опубликованными материалами газет. У спецслужб, могу доложить вам, тоже нету лишнего времени, чтобы попусту его расходовать. Досье обычно содержит несколько вырезок из открытой прессы, где написано то, что обычно и так уже всем известно. Всем, но не тому министру, не тому политическому лидеру, для кого делают отчет: у него не было пяти минут, в руки взять газету и полистать. Всю преподносимую информацию он принимает как государственный секрет. В досье обычно содержатся разношерстные сведения. Главное – чтобы в нужном порядке. Чтоб вырабатывались подозрения и аллюзии. Вот вырезка, что некий политик был оштрафован несколько лет назад на трассе за превышение скорости. Рядом – вырезка, что тот же фигурант посетил в середине прошлого лета лагерь бойскаутов. И еще одна: на дискотеке, в праздник, среди прочих посетителей побывал еще и наш фигурант. Ну, больше точно ничего уже не требуется! Башибузук, дебошир, плюющий на все человеческие правила, даже на дорожные, шляется по притонам, а кроме того, можем предположить, даже, вероятно, с уверенностью заявить, что он интересуется мальчиками. Полюбуйтесь, как мы его уделали. И при этом не сказав ни словечка неправды. В этом и сила досье, что неправды не требуется. Главное – распространить слушок, что имеется досье. Что в досье есть кое-что характерное. Довести это до сведения фигуранта. Тот, в свою очередь, даже если не знает, что же там в досье может быть, обязательно припомнит какой-нибудь фактик – а скелеты в шкафу есть у всех – и даст себя напугать. И тогда ты свободно можешь выставлять ему свои условия, он их примет покорно и с пониманием.

– Это, насчет досье, это мне нравится, – проговорил Симеи. – Коммендатор будет не прочь получить рычаги, чтобы укротить тех, кто его не любит или кого он не любит. Колонна, будьте любезны, подберите для нас списочек людей, которые могут иметь отношение к нашему с вами собственнику. Найдите безденежного аспиранта и поручите ему с десяточек личных дел. На первое время хватит. Полезное, нужное начинание, вдобавок еще и низкобюджетное.

– Так-то делается медиальная политика, – подытожил Лючиди с умудренным видом человека, знающего, что почем в нашем подлунном мире.

– Вы, радость моя Фрезия, – цедил тем временем Симеи, – напрасно принимаете такой шокированный вид. Неужели ваши журналы светских сплетен, вы хотите сказать, не пользуются заготовками? Вас посылали фотографировать парочки. Киноактеров или старлетку и футболиста. Те, может, не хотели держаться за руки и гулять под луной. Но весьма вероятно, что из вашего журнала их информировали, что если они хотят избежать распространения нежелательных сведений… Скажем, что девица в совсем недавнем прошлом состояла на учете в полиции после облавы в притоне…

Покосясь на Майю, Лючиди, у которого, не исключается, была совесть, вышел с новой темой и сменил разговор:

– А я тут принес еще кое-какие новые сведения, разумеется, взятые из старых досье. Пятого июня 1990 года маркиз Алессандро Джерини оставил значительное наследство церковному фонду Джерини. Этот фонд живет и действует под эгидой Салезианской конгрегации. Деньги тут же растворились, куда – нет возможности сказать. Есть мнение, что салезианцы их получили, но умолчали это, желая укрыться от налогов. Но есть более авторитетная информация, что деньги эти до салезианцев не дошли. Что будто все зависит от какого-то таинственного посредника, адвоката, в этом роде, и он все стопорит, пока ему не дадут такую крупную комиссию, что она совсем уже по сути не отличается от самой обычной взятки. Но против этого есть еще более авторитетное мнение, будто для продвижения этого дела необходимо содействие каких-то внутренних деятелей в среде самих салезианцев. В общем, попросту говоря, речь идет о разделе там у них среди своих. До сих пор все это имело статус непроверенного трепа, но я могу попробовать кого-нибудь из них тряхнуть и разговорить.

– Попробуйте, – сказал Симеи. – Но не вносите раздор между салезианцами и Ватиканом. Самое большее, назовите статью «Салезианцев ввели в заблуждение?». Обязательно с вопросом в конце. Чтоб не иметь неприятностей ни с теми ни с другими.

– «Салезианцы в эпицентре циклона?» – всунулся, как обычно, Камбрия, и, как обычно, совсем некстати.

Я недовольно заткнул ему рот:

– Я думал, что до всех дошло, но вот нет, оказывается. Быть в эпицентре циклона означает на языке наших читателей вляпаться в неприятность. Или по чужой вине, или по собственной. А в случае с салезианцами имеется в виду нечто совсем иное.

– Вот именно, – поддакнул Симеи. – Создадим неопределенное подозрение. И хотя мы не знаем, кто именно этот любитель половить рыбку в мутной воде, мы ему, надо полагать, испортим праздник. Того мы и добивались. Потом получим прямую компенсацию. Наш собственник получит. Молодец, Лючиди, действуйте. Всемерно оберегая спокойствие салезианцев, естественно. Ну или не всемерно, а посильно оберегая. Если салезианцы чуть-чуть и обеспокоятся, это не так уж плохо.

– Простите, – робко вступила Майя, – а что, наш собственник одобряет или одобрит эту политику, как бы ее назвать… сбор сведений и угрозу их использовать?

– Мы, слава богу, свободны и не обязаны давать собственнику отчет в отношении редакционной линии, – с достоинством перебил ее Симеи. – И коммендатор никогда ни в малейшей степени не оказывал на меня давление. Вот что, хватит, пора вам переходить к текущей работе.


В этот день у меня состоялось собеседование с Симеи с глазу на глаз. Я, естественно, не забывал, с каким основным предназначением меня брали на работу. Поэтому я разработал и подготовил для него общий план нескольких глав намечаемой книги «Вчерашнее завтра». Были более-менее охвачены все заседания редакции, которые он провел. Но все перевернуто с ног на голову. Симеи выглядел человеком, готовым отразить любое обвинение, пусть даже сто раз сотрудники рекомендовали бы ему осторожность. Я даже придумал последнюю главу, в которой церковный сановник, приближенный к салезианцам, медоточиво ему звонил бы, рекомендуя не обострять щекотливенькое дельце маркиза Джерини. Что там уж говорить обо всех остальных звонках. Кто только не связывался-де с Симеи, товарищески советуя не ворошить историю с «Милосердным приютом Тривульцио». Однако Симеи всем им отвечал храбро, как Хэмфри Богарт в заветном фильме: «Нет, это пресса, милая крошка, и против прессы ты ничего не сможешь поделать!»

– Божественно, – произнес, как припечатал, Симеи, прямо одухотворенно. – Вы оправдали ожидания, Колонна, и продолжайте работать в том же духе.

Я почувствовал не меньшее унижение, нежели Майя, когда ей всучили гороскопы. Но назвался – значит, полезай. И тем более в предвидении южных морей, обещанных Майе. Где бы они ни находились. Даже пускай в миланской провинции. Нам как лузерам и этого должно было хватить за глаза.

 

Глава XII

 

Понедельник, 11 мая

В понедельник Симеи опять провел общевойсковой смотр.

– Костанца, – начал он. – В вашей статье о ночных бабочках вы применяете такие выражения, как «бардак», «бандерша», «укокать». И даже одна ваша героиня посылает другую «на хрен».

– Да это для колорита, – стал защищаться Костанца. – В телевизоре теперь уже тоже именно так все выражаются, даже дамы.

– Обычаи высшего общества нам не указ. Мы думаем о читателях, которые все еще стесняются сильных выражений. Высказывайтесь обиняками. Да, Колонна?

Я подхватил:

– «Дом терпимости», «мэтресса», «уложить на месте», «послать кого-либо подальше».

– Кто знает, дальше чего… – хихикнул Браггадоччо.

– Дальше чего, мы объяснять читателю не обязаны, – отрезал Симеи.

Перешли к другим вопросам. После собрания Майя отозвала нас с Браггадоччо:

– Я уже боюсь высказываться, чтоб никого не раздражать, но хорошо бы раздать заменительный словник.

– Какой заменительный? Кому раздать? – не врубился Браггадоччо.

– Раздать всем редакторам. Заменяющие слова, вместо крепких выражений. Ну, ведь говорили.

– Говорили, но час назад! – выкрикнул Браггадоччо, глядя на меня со значением: «Видишь, вот она всегда так».

– Ну и что, – ответил я успокаивающе. – А она не переставала целый час думать. Ну-ка, Майя, поделись же с нами своей достопримечательной мыслью.

– Ну, например, вместо «послать на хрен» будем посылать на «внешний орган генитоурологической системы мужского организма в форме цилиндрического отростка, граничащего с передним отсеком перинея».

– Дикая идея, – отозвался Браггадоччо. – Колонна, задержись ненадолго со мной, хочу тебе показать один документ.

Я отошел, куда меня тянул Браггадоччо. Майя кивнула с пониманием. Если у нее и были черты аутизма, меня это привлекало в ней все больше и больше.


Все поуходили из редакции, смеркалось, в круге настольной лампы Браггадоччо примащивал россыпи ксерокопий.

– Колонна, – начал он, загораживая локтями свои бумаги, будто обороняя от всего мира. – Посмотри, какие документы я сумел отыскать в историческом архиве. После поругания на площади Лорето труп Муссолини отвезли к патологоанатомам в университетский морг. И вот отчет официального вскрытия. Читай. Институт судебной медицины и страховых дознаний Королевского миланского университета. Профессор Марио Каттабени. Протокол вскрытия номер 7241, произведено 30 апреля 1945 года, вскрытие тела Бенито Муссолини, скончавшегося 28 апреля 1945 года. Тело готово к препарированию, находится на анатомическом столе, без одежды. Вес – 72 кг. Рост – приблизительно 1,66 м, точное измерение затруднено вследствие травматических искажений формы головы. Лицо несет следы множественных поражений от выстрелов, произведенных из огнестрельного оружия, а также от контузий, чем затруднено опознание характерных черт лица. Невозможно произвести антропометрические исследования головы вследствие деформации и переломов черепно-лицевых костей. Я пропускаю… Череп деформирован… Теменной отдел лобно-теменно-затылочной области вдавлен… Раскрошена глазная орбита с той же стороны. Глазное яблоко сплющено и разорвано, стекловидное тело вытекло. В орбите, опустевшей вследствие механических повреждений, не имеется следов крови. В медианной плоскости лба и в теменно-лобной области слева содраны в двух местах участки кожного и волосяного покрова, повреждения около шести сантиметров каждое, причем обнажены кости черепа. В затылочной части справа от серединной линии имеются два близко расположенных отверстия с выпяченными нерегулярными краями, диаметром около двух сантиметров, на которых имеются следы размельченного мозгового вещества без следов проникновения крови. Ты представляешь себе? Размельченного мозгового вещества!

Браггадоччо обливался потом. Руки его дрожали. Нижняя губа покрылась пузырьками слюны, у него был вид завзятого обжоры, унюхавшего дух жареных мозгов или парной требухи, переработанной в гуляш.

Он продолжал, продолжал и продолжал:

– На затылке справа вблизи серединной линии широкое рваное отверстие диаметром почти три сантиметра, с выпяченными закраинами, не содержащими следов крови. В височной правой области два близко расположенных отверстия круглой формы, с закраинами, имеющими дробно-рваные очертания, не содержащими следов крови. В левой височной области наличествует обширное отверстие рваных очертаний, с выпяченными закраинами, с присутствием церебрального вещества. Обширное повреждение левой ушной раковины. Оба повреждения имеют типичный вид постмортальных увечий. У корня носа небольшое рваное отверстие, с фрагментами измельченных костей, проникающих наружу, в окружении умеренного количества крови. На правой щеке три ранения острым предметом, удары наносились извне и вглубь, с легкой оттяжкой назад, вследствие чего закраины приобрели конусообразную форму, следы крови отсутствуют. Раздробление верхней челюсти, множественные разрывы как мягких тканей, так и скелетного каркаса, расколото нёбо, описанные повреждения носят характер посмертных увечий. Я пропущу тут немножко, Колонна, потому что там как-то однообразно про замеры и расположение увечий… Так ли уж нам нужно знать, как и куда ему попадали… Черепная коробка треснула. Многочисленные фрагменты костей отколоты и отсутствуют, вследствие чего открыт доступ во внутричерепную полость. Толщина черепной коробки в норме. Твердая мозговая оболочка местами раздавлена. Обширные множественные разрывы в передней части. Следы эпидурального либо гиподурального кровоизлияния отсутствуют. Извлечение мозга целиком невозможно из-за того, что мозжечок, седло, средний мозг и нижняя часть обеих церебральных долей расплющены, причем гематом и прочих инфильтратов крови не наблюдается…

Браггадоччо так сочно выговаривал, что где-то что-то «треснуло», а другое что-то было «расплющено», все эти красочные описания он смаковал с таким сладострастием, что мне припомнилось, как Дарио Фо в «Мистерии-буфф» изображает голодного, накинувшегося на пиццу.

– Дальше, дальше! В целости сохранены полушарная выпуклость, мозолистое тело и часть основания мозга. Артерии головного мозга удается определить только частично среди треснутых и расколотых крупных и мелких костей черепа, проникнувших в мозговое вещество… Колонна, ты согласен, что никакой врач не мог бы сказать, кому при жизни принадлежало все это молотое мясо и дробленые кости? Это был врач, заранее уверенный, что перед ним останки дуче. Даже и он, мог ли он бы? Да и мог ли он работать спокойно в той обстановке, когда все входили-выходили, журналисты, партизаны, любопытные зеваки? Помнишь, кто-то описывал, как потеряли даже внутренности какие-то, там они внутренности забыли положить обратно в труп, и какие-то медбратья стали перебрасываться этими кишками, или что там у них валялось, печень, легкие, какая-то начинка…

Браггадоччо выглядел в совершенности как кот, забравшийся в витрину мясного магазина. Будь у него усы, они топорщились и дрожали бы.

– Вот, читаем дальше. Мы еще не расследовали желудок. А между тем, судя по документам, в желудке не было найдено следов той самой знаменитой язвы, которой, мы знаем, Муссолини при жизни страдал. И ни капельки сифилиса. А ведь ходили рассказы, будто покойник был довольно-таки запущенным сифилитиком. Учтем, кстати, к слову, что Георг Захарие, немецкий доктор, лечивший Муссолини в Салу , отмечал, что он наблюдал у дуче низкое давление, анемию, увеличенную печень, спастическую болезнь желудка, вялость кишечника и острый запор. А при вскрытии ничего такого не было найдено. Печень в пределах нормы, как на поверхности, так и при взрезывании. Желчные пути в порядке, почки и надпочечники без дефектов, мочевыводящие пути и гениталии… нормальные вполне гениталии. И последнее, что там сказано: извлечен головной мозг в остаточном объеме и заложен в формалинный раствор с целью последующего исследования. Часть мозговой коры передана, согласно просьбе Медицинского управления Штаба Пятой армии (Кельвин С. Дрейер), доктору Винфреду Оверхольстеру из психиатрической лечебницы Святой Елизаветы (Вашингтон). Вот теперь я кончил!

Ну, он просто вроде как жрал труп, вроде как физически присутствовал там, или, напротив, если бы в таверне «Мориджи» вместо свиного антрекота с капустой ему бы подали ту самую надбровную дугу со сплющенным глазным яблоком и вытекшим стекловидным телом: откушайте мозжечка, седла, среднего мозга и нижних частей обоих мозговых полушарий!

Мне было очень, очень гадко, но и, не стану отрицать, очень любопытно и невозможно оторваться от Браггадоччо и пожираемого им истерзанного тела. Так в беллетристике девятнадцатого века героев завораживали магнетические глаза змей. Чтобы хоть как-то соответствовать, я пробормотал:

– Чье это вскрытие, не поймешь.

– То-то же! Теперь ты видишь, что мое предположение имеет самые твердые предпосылки. Тело Муссолини было не муссолиниевское. По крайней мере, никто не мог бы поклясться, что оно было его. Теперь мы в полном покое можем расследовать, что же происходило в интересующем нас вопросе с двадцать пятого до тридцатого апреля.


В этот вечер мне было просто необходимо осветлить душу и побыть с Майей. Чтобы окончательно отделить наше с ней взаимное пространство от пространства редакции, я решил рассказать ей все без утайки. То есть что газета «Завтра» ни завтра, ни послезавтра, ни когда-либо в будущем выходить не собирается и не будет.

– Ну и фиг с ней, – ответила Майя. – Теперь, ура, можно не волноваться и не нервничать. Продержимся несколько месяцев, заработаем немного денег, ноги в руки и на южные моря.

 

Глава XIII

 

Конец мая

Жизнь моя катилась сразу по двум колеям. Дни я проводил в редакции, унизительно. А вечера были жизнью вдвоем с Майей, то у нее, то у меня. Субботы-воскресенья в Орте. Вечера бывали достойной компенсацией за дни, проводимые нами с Симеи. Майя оставила свои закидоны с предложениями и идеями, которые все равно никто не принимал, кроме меня. А я теперь принимал их дома, и это была наша любимая игра.

Она показала мне газету брачных объявлений.

– Ты почитай только, – сказала она. – Хорошо бы печатать вот это с переводами.

– Как с переводами?

– Ну вроде… Вот, значит, оригинал. «Меня зовут Саманта, мне двадцать девять, аттестат техникума, домохозяйка, разведенная, без детей, ищу мужчину приятной наружности, обязательно общительного и веселого…» А вот тебе перевод: «Скоро тридцатник, муж бросил, диплом бухгалтера, доставшийся тяжкой зубрежкой, непроходимо устарел. Работы нет. Сижу в квартире одна, заботиться не о ком, ищу мужчину, не обязательно Аполлона, но чтоб не бил, как та сволочь, за которую меня угораздило в свое время, дуру, выйти замуж».

Еще, пожалуйста. «Меня зовут Каролина, мне тридцать три, свободна, образование высшее, бизнесвумен, утонченная, темноволосая, стройная, характер открытый, уверена в себе, увлекаюсь спортом, кино, театром, путешествиями, чтением, танцами, с интересом отношусь к новым хобби. Мой друг должен быть обаятельным и нестандартным, образованным и востребованным в профессии, будь то независимая или офисная работа или служба в армии. Не более шестидесяти. С целью создания семьи». В переводе на нормальный язык звучит так: «До тридцати трех лет искала и не нашла самого завалящего мужичонку. Видимо, оттого, что я плоская как доска и не умею прилично покраситься в блондинку. Получила диплом учительницы, но на ставку ни разу не взяли. Открыла кустарное производство носков, посадила за вязальные машины трех албанцев. Не знаю, чем себя занять. То смотрю телик, то хожу в кино, то в приходский самодеятельный театр с подругой. Читаю газету брачных объявлений. Хотела бы танцевать, но никто не приглашает. Если мне пообещают законного мужа, увлекусь чем угодно, только пусть он будет не полный оборванец и даст мне возможность больше не видеть ни носков, ни албанцев. Пожилой так пожилой, бухгалтер так бухгалтер, годится и регистратор земельной управы или сержант карабинеров».

А, тебе еще? Да, я могу. «Патриция, сорок два года, свободна, работаю в сфере предпринимательства, темноволосая, стройная, милая и отзывчивая, ищу чуткого, доброго и искреннего мужчину, семейное положение не принципиально, главное – хорошее отношение». Мой тебе вариант такой: «Господи, подумать только, сорок два (кстати, в скобках, я сильно сомневаюсь насчет сорок два, Патриции должно быть не меньше пятидесяти, потом это имя уже не давали), до сих пор не побывала замужем. Слава богу, что покойная мама мне оставила галантерейный ларек. Склонна к анорексии, а также к истерикам. Ищу попросту с кем переспать, пусть он будет хоть четырежды женат». Ну и наконец: «Надеюсь, что есть еще на свете женщины, способные по-настоящему любить. Я холост, я работаю в банке, мне 29 лет, внешне привлекателен, откровенен. Ищу красивую, серьезную и образованную девушку, которая сумела бы вовлечь меня в яркую любовную историю». Переводим. Вот: «Ничего не получается с женским полом. Те немногие, с которыми у меня случалось хоть что-то, всегда оказывались стервами и хотели только замуж, а на кассирскую зарплату хрен я могу кого-нибудь содержать. Характер у меня не дай бог, так что я посылаю их далеко и бесповоротно. И все же я не Квазимодо. Так что же, не найдется на свете тетки, желательно городской, которая бы попросту согласилась попрыгать со мной в кровати без особенных претензий?»

Я, кстати, умею и не про интим. Вот, чем плохо: «Театральная ассоциация ищет и наймет актеров, статистов, гримировальщиков, режиссера, костюмера на весь будущий сезон». Почему они публику не нанимают, вот чего я не понимаю.

Майю правда жалко было тратить на это дурацкое «Завтра».

– Ты что, это Симеи нести собралась? Ему, может быть, объявления и понадобятся. Но не с твоими, Майя, интерпретациями.

– Знаю, знаю, но мечтать ведь не запрещено.

– И как ты столько лет прозанималась вот-так-сюрпризами…

– Так есть ведь что-то надо. С пасынками судьбы случается.

И она подвинулась ближе.

– Но теперь я уже не пасынок… не пасыница. Я выиграла в лотерею! Что выиграла? Ну как! Тебя.

Что оставалось, услышав такие слова от не пасыницы… Я к ней тоже подвинулся, и мы занялись любовью, и у любви был вкус победы.


В тот вечер телевизор мы не включали. Новость об убийстве прокурора Фальконе дошла до нас на следующий день. Нас это просто оглушило. В понедельник и все прочие в редакции выглядели изрядно подавленными.

Костанца спросил у Симеи, не следует ли выпустить тематический номер.

– Надо обдумать, – произнес с сомнением Симеи. – Начинать о гибели Фальконе – придется и о мафии, и о непрофессиональности силовых структур, о всяком прочем, и неизвестно сколько. Восстановим против себя полицию, карабинеров и Козу Ностру. Как знать, понравится ли это коммендатору… Когда начнем делать ту, настоящую газету, взорвут нового прокурора, деваться будет некуда, напишем на эту тему. А сейчас писать – значит выдвигать свои версии, объяснения. Через несколько дней все окажется наоборот. Риск наговорить глупостей пусть берет на себя настоящая газета, а нам зачем? Даже и в настоящей газете часто осторожничают, бьют на чувства, ходят расспрашивать родственников. Посмотрите внимательно. Посмотрите, как в телевизоре ходят, звонят в двери матери, у которой только что десятилетнего сына растворили в серной кислоте. «Госпожа такая-то, что вы почувствовали, узнав о смерти своего ребенка?» У зрителей увлажняются глаза. Результат достигнут.

Есть одно хорошее немецкое слово, Schadenfreude,  радость по поводу чужих бед. Именно это чувство старается пробуждать в любом читателе уважающая себя печать.

До поры до времени, однако, мы можем себе позволить разными неурядицами не заниматься, а возмущенный тон оставим левой прессе, она на этом собаку съела. Да и что, собственно, такого случилось? Мало ли наубивали этих судейских. Еще столько же убьют. Будут еще у нас подходящие оказии. Не стоит так нервозно на это реагировать.

И так, вторично ликвидировав Фальконе, мы занялись вопросами более насущными.


После всего ко мне подкатился Браггадоччо и толкнул локтем в бок:

– Видел? Ну теперь ты понял, что эта новая история подтверждает мою теорию?

– Да с какого боку, черт возьми, подтверждает?

– Сам ты черт возьми. Я еще не знаю с какого. Но обязательно подтвердит. Все всегда подтверждает все! Как только догадаемся, с какого боку. Дай срок. Нужно только присматриваться к кофейной гуще.

 

Глава XIV

 

Среда, 27 мая

Проснувшись утром, Майя сказала:

– Но этот хмырь нравится мне все меньше и меньше.

К тому времени я уже умел распознавать ход ее мыслей.

– Браггадоччо нравится меньше…

– Ну да, кто еще.

И тут же, будто бы спохватившись:

– Это как же ты смог понять?

– Радость моя, как сказал бы наш начальник Симеи, мы с тобой знаем вместе шесть человек, я подумал, кто из них тебя обхамил, и у меня получился Браггадоччо.

– Но мог же быть, не знаю, президент Коссига.

– Мог быть, но был Браггадоччо. И вообще, я наконец научился понимать тебя с лету. Чего тебе еще надо?

– Ну да. Ты теперь и впрямь думаешь и знаешь то же, что и я.

Damn,  она права.


– Гомики, – так открыл наш Симеи утреннюю пятиминутку. – Гомики, это да, они интересуют всегда и всех.

– Теперь уже не говорят «гомики», – отозвалась Майя. – Говорят «геи», знаете?

– Знаю, знаю, моя радость, – огрызнулся Симеи, – но читатели нашей газеты продолжают говорить «гомики» или, по крайней мере, хотели бы, потому что это слово вызывает у них ярость. Я, конечно, знаю, что не полагается говорить «негр». Что теперь вместо «слепые» говорят «слабовидящие». И тем не менее негр белым не стал, а слепой как ни хрена не видел, так и не видит. Я против гомиков ничего не имею, так же как и против негров, лишь бы они сидели у себя и не лезли.

– Но зачем же нам заниматься геями, если они вызывают у публики ярость?

– Я не всех гомиков имею в виду, моя радость. И вообще я за свободу, только пусть все сидят и не лезут. Но гомиков полно в парламенте и даже в правительстве. Народ-то думает, наивный, будто только писатели и балетные танцовщики… А между тем гомики нами правят, а мы и знать не знаем. А это мафия! Один другого обязательно поддерживает. Вот чем нашего читателя заинтересовать-то можно.

Майя не сдавалась:

– Времена меняются. Примерно через десять лет каждый гей спокойно сможет объявить свою ориентацию, никто и бровью не поведет.

– Вот через десять лет пускай и объявляет. Как всем известно, нравы всегда только портятся, как это ни огорчительно. Но пока что нашему читателю только это и подавай. Лючиди, у вас, по-моему, есть любопытные информанты. Что вы скажете насчет подборки о гомиках в политике? Только осторожнее, без имен. Наша цель – не получить повестку в суд, а тоненько, деликатненько намекнуть, дать идею, заволновать…

Лючиди сказал:

– Я могу сколько угодно имен. А если надо, как вы тут выражаетесь, намекнуть и раззадорить, можно рассказать под видом сплетни о таком одном книжном магазине в Риме, где встречаются гомосексуалисты из верхов, никто не обращает внимания, книжный магазин, нормальные люди. Там можно получить без труда и кокс в пакетике, просто идешь на кассу и пока платишь, в твой кулек, где книга, доложат запросто и такой интересный сверточек. Постоянный посетитель господин… ну бог с ним, с господином, был министром, политик, гомосексуалист и кокаинщик. Это место популярно. Популярно, я имею в виду, среди значительных людей. Конечно, не у уличных проститутов и даже не у балетной шатии. Танцовщики слишком бросаются в глаза, с их жеманными ужимками.

– Вот-вот, на общем уровне, необязательный треп, но с пикантными детальками. Так и пишутся удачные очерки нравов. Можно, кстати, и на имена понамекать, только без четких привязок.

– Как это?

– Ну, когда вы пишете, какой это популярный книжный магазин, дайте семь-восемь имен писателей, журналистов, сенаторов, господ вне всяких подозрений. Что-де они туда ходят. И подмешайте в их ряд двух или трех общеизвестных гомиков. Нас никому не удастся обвинить, что будто мы оклеветали. Мы просто перечислили почтенных и порядочных людей, заодно внесли и общеизвестных бабников туда же, в тот список. Именно так внедряется подсознательная информация.

Майю просто выворачивало. Остальные же, по виду судя, вполне одобряли идею и уже предвкушали, зная Лючиди, нечто ядовитенькое и занимательное.


Майя вышла, не дожидаясь меня. Я прочел на ее лице: извини, сегодня вечером лучше я полежу одна, еще лучше со снотворным. Ну и соответственно в меня тут же впился Браггадоччо со своими липкими разоблачениями, и все пошло по новой – опять эта улица Баньера, где зловещие стены усугубляли макабрическую направленность разговора…

– Слушай-ка, я нашарил тут один матерьялец, можно было бы подумать, будто он противоречит моей теории, а на самом деле он в высшей степени работает «за»! Значит, Муссолини вспороли брюхо, кое-как зашили и погребли вместе с Клареттой и остальными мертвяками на кладбище Музокко в никому не известном месте, чтоб туда не ходили ностальгики почитать прах. Именно это-то и требовалось настоящему Муссолини, чтобы сбежать спокойно. Чтобы перестали эту смерть обсасывать. Конечно, трудно было ожидать такого мифа, который сложился вокруг Гитлера, что он-де прячется, потому что о Гитлере вот уж действительно неизвестно ни где труп, ни умер ли Гитлер на самом деле. Но так как Муссолини вроде бы умер и партизаны вообще сделали из этой площади Лорето святое место, трудно было ожидать, что он вдруг встанет живее всех живых, как поется в одной хорошей итальянской фашистской песне… От заштопанного мешка внутренностей трудно было ждать… И тут нам очень сильно работает на руку этот бестолковый Леччизи.

– А, Леччизи? Который выкрал мертвого дуче?

– Да-да. Сопляк двадцати шести лет. Из последних фанатиков Республики Салу . Только идеалы, ноль мозгов. Достойное погребение боготворимого дуче. А может, Леччизи собирался путем скандала привлечь внимание к фашистам, к недоморенным, не смирившимся фашистам. Словом, он набрал таких же, как он, головорезов и темной ночью в апреле сорок шестого года залез на кладбище. Сторожа, естественно, спали. Налетчики пошли прямиком на место захоронения. Они почему-то знали, где все это лежит. Кто-то навел. Выкопали гнилятину, провонявшую еще хуже с предыдущего года, ты можешь сам живо в красках представить себе, что в этом ящике лежало, и тихо потащили прочь, теряя по дороге клочочки разложившейся органики, например две фаланги пальцев. Бестолковые, ну что с таких можно взять…

Браггадоччо, видимо, жалел, что ему не привелось поучаствовать в этой соблазнительной процессии. В несомненной своей некрофилии, думал я, кто знает, что бы он там еще отчебучил.

А тем временем рассказ Браггадоччо тек:

– Что тогда началось! В газетах заголовки такими буквами, чтобы еле влезали в лист. Полицейские с карабинерами сотню дней носились туда и сюда, не нашли ни черта, хотя, я уверен, эти пахучие останки были вполне находимы по следу, по траектории перемещения… Но господь с ними. Через несколько дней после кражи был задержан первый сообщник, некий Рана, а потом еще другие сообщники, и по цепочке к июлю они дошли до Леччизи. Что выяснилось? Что сначала бренные останки были припрятаны в доме Раны в долине Вальтеллина, а ближе к маю их принял на хранение отец Дзукка, настоятель францисканской церкви Святого Ангела в Милане, где он пристроил труп в один из саркофагов в третьей капелле. Проблема отца Дзукки и его помощника отца Парини тоже возникла, конечно, но о ней отдельно. К ним принято было относиться как к почтенным капелланам, на них равнялся буржуазный Милан, реакционная часть буржуазного Милана, но имеются также сведения, что на них был завязан трафик фальшивых денег и наркотиков в неофашистских кругах. Имел место, однако, и образ добрых пастырей, выполнивших свой добрый христианский долг и похоронивших бедное тело по христианскому обычаю. Мне лично, знаешь, до их доброты дела нет. Мне есть дело до следующего совокупного решения, тайно принятого правительством Италии и архиепископом Милана кардиналом Шустером. Останки было решено погрести в одной из капелл капуцинского монастыря Черро-Маджоре. Там они пролежали с сорок шестого по пятьдесят седьмой. Одиннадцать лет! И никуда их секрет не просочился! Ты подумай, не просочился! Вот это-то и самый хитрый момент!

– Почему?

– Потому что болван Леччизи вытащил на поверхность труп дублера! Ну да, я знаю, в этом состоянии разобраться и идентифицировать, скорее всего, уже не было возможности. Но в любом случае тем, кто имел сведения о подлинном, скрывавшемся Муссолини, не хотелось, чтобы эту историю снова ворошили. Хотелось, чтобы она звучала как можно меньше, как можно меньше. Но история все же звучала… Леччизи вышел из тюрьмы через двадцать один месяц, баллотировался в парламент, сделал карьеру. Новый председатель Совета министров Адоне Золи, избранный при содействии неофашистов, в благодарность им устроил перенос останков дуче из тайника на фамильное кладбище в Предаппио. Там теперь возникло капище. Туда едут старички-ностальгики, но и не только. Там молодые новые фанатики! Там черные рубашки, римские приветствия! Думаю, что о судьбе настоящего Муссолини премьер-министр не знал. Поэтому он бестрепетно воздвиг алтарь двойнику. Ну не знаю, не знаю… Может, я чего-нибудь пока что в этом деле и недоуловил. Но похоже, что в историю с дублером не были вовлечены неофашисты. Думаю, кое-кто повыше, кое-кто повыше!

– Извини, а семья его как? Какую играла роль?

– Или они не знали, что дуче остался в живых… думаю, это маловероятно – должны были знать все-таки! Или все в тех же стратегических целях разрешили внести в фамильную капеллу труп двойника. Слушай, Колонна, я про семью, честно, еще не все понял. Но не могли же они не знать, что их муж и отец жив-здоров и недурственно живет где-то на одной с ними планете! Если он скрылся в Ватикане, видеться им с ним было затруднительно. Стоило бы муссолиниевским родичам зачастить в Ватикан, это не прошло бы незамеченным! Поэтому вероятнее всего, я думаю, Аргентина. Доказательства? Ну а разве не доказательство судьба хотя бы Витторио Муссолини? Его же не тронули. Писал себе сценарии, работал в кино и долгое время после войны, много лет, прожил в Аргентине. Ловишь мысль? Не где-нибудь, а в Аргентине. Чтобы поближе к своему скрывающемуся отцу. Ловишь мысль? Есть фотографии Витторио Муссолини и прочих родственников, как они его провожают в аэропорту, а он летит в Буэнос-Айрес. Зачем, хочу спросить, было бы придавать такое значение отлету родственника, который даже и до Второй мировой войны летал на самолете? Ну, подумаешь, даже если он едет в Соединенные Штаты? Разберемся теперь с Романо.

– С Романо, сыном Муссолини?

– Сыном, ага. Он стал известным джазовым пианистом, гастролировал, ездил по разным странам. Мы не имеем списка заграничных гастролей, но, вероятно, в Аргентину он просто не мог не заехать. И о жене не забудем.

– О жене дуче.

– Да, о донне Ракеле. Ракеле свободный человек, никто ей не может помешать ездить куда она хочет. Она спокойно могла, ну не знаю, кататься себе в Париж или в Женеву, а оттуда в Буэнос-Айрес. Как знать? Когда Леччизи и Золи устроили свой цирк, о котором только что я тебе рассказывал, и приперли ей неожиданно какого-то тухляка, не могла же Ракеле сказать, что это совершенно не родственный ей покойник. Пришлось ей, что называется, держать хорошую мину в плохой игре. Пришлось принять что принесли и погрести с наивысшими почестями. Но этот труп, я думаю, полезен. Он подогревает эмоции новых фашистов, покуда ожидается возврат настоящего дуче. Мне лично, знаешь, до этой семьи дела нет. А важно, что именно тут начинается вторая половина моего расследования.

– Вторая половина?

– Но сейчас уж поздно. Мне остается подобрать еще два-три винтика ко всей конструкции. Потом я тебе все расскажу.


Вот поди пойми, этот Браггадоччо – просто какая-то Шехерезада, сочинитель сериалов. Саспенс и «продолжение следует». Или действительно он монтирует по кускам свою любопытную версию и не успевает рассказывать?

Настаивать, впрочем, не стоило. В частности потому, что мысленная демонстрация всех этих дурно пахнущих закоулков и клочков довела меня до тошноты. Пошел домой и сам, подобно Майе, тоже принял штильнокс.

 

Глава XV

 

Четверг, 28 мая

– Для номера 0 / 2 предлагается создать редакционную статью на тему «Честность», – изрек Симеи. – Мы видим, что в партиях все гнило. Так сказать, в датском королевстве. Все тащат, берут взятки. Что будем делать? Спускать с цепи газеты против партий? Нам бы пригодилась сейчас партия честных людей. Граждан, чья совесть рвется в груди и велит поговорить о честной политике. – Это дело хорошее, – произнес я. – Однако не то же ли самое проповедовали в «Партии простых людей»?

– «Партию простых людей» сумели подмять и использовать христиан-демократы во времена своего высшего могущества, высшей своей изворотливости. Но теперь они и сами уже пшик, демохристиане! Кончились геройские времена. Не на что поглядеть: горстка хиляков. Что теперь поминать «Партию простых людей», Partito dell’uomo qualunque.  Публика уже забыла, кто они такие. За сорок пять-то годков. Публика не помнит и что было десять-то лет назад. Вот сегодня в национальной газете, как раз в юбилейные дни…

– Освобождение, двадцать пятое апреля, конец войны…

– Ну именно, конец войны. Вижу две фотографии. На одной грузовик с партизанами. На другой черносуконная компашка, римское приветствие, подписано «боевики». Ну что за бред! Боевики были в двадцатые годы, и у них были не суконные униформы, а рубашки. Те, которые на снимке, – это фашистские добровольные отряды тридцатых и начала сороковых годов. Очевидец моего возраста, естественно, возмущается. Я не требую, чтоб редакции собирали отзывы и мнения только у очевидцев моего возраста. Но я, скажем, не спутаю берсальеров бригады Ламармора с воинами Бавы Беккариса, хотя и появился на свет, естественно, когда ни тех ни других уже не существовало… Так вот. Я говорю. Если даже у наших коллег такая девичья память, чего вы ждете от читателей? Чтобы они припомнили «Партию простых людей»? Давайте лучше обсудим мою идею. Предложим «Партию честной политики» и, думаю, под нее соберем будь здоров сколько новых подписчиков.

– «Лига порядочных», – улыбаясь, сказала Майя. – Вот название на ура. Так назывался роман Джованни Моска, написанный до войны: «Лига порядочных». Он неплохо читается и сегодня. В романе рассказывается о священном союзе порядочных людей, которым приходилось внедряться в разные объединения непорядочных, выводить тех на чистую воду, а в самых удачных случаях – перевоспитывать в порядочных. Чтобы непорядочные признавали их за своих, порядочным приходилось порядочно безобразничать. Это завязка, а дальше – вы, конечно, догадались – «Лига порядочных» превратилась в лигу совершеннейших безобразников.

– Беллетристика, радость моя, – ощерился Симеи. – Этого вашего Моску, естественно, никто не помнит. Вы слишком много читаете. Ну ясно, идея вам, мадам, не по вкусу, пускай другой займется. Колонна, к завтрему чтобы был серьезный материал, редакционное размышление, сильное, крепкое. И достойное.

– Ну что сказать, – ответил я. – Призывы к честности всегда повышают тиражность прессы.

– Призыв о «Лиге порядочных безобразников», – хохотнул Браггадоччо, не спуская глаз с Майи.

Совершенно явно эти двое ни в коей мере не были созданы друг для друга. Мне все противней и противней становилось видеть, как изнывает в плену у Симеи моя милая, начитанная, тоненькая Майя. Но я пока что не имел возможности освободить ее… Проблема Майи становилась моей навязчивой идеей (да, я ведь думал то же, что и она), и постепенно я проникался примерно таким же отвращением к нашей редакции.


Когда в перерыв мы уселись в соседней бутербродной, я сказал ей:

– А хочешь, пошлем все к дьяволу, пойдем куда следует и донесем на этих махинаторов, на Симеи с его командой?

– А куда следует? – отозвалась Майя. – Прежде всего, не следует, чтобы ты потерял все из-за меня. Кроме того, непонятно, куда идти. Кому рассказывать о махинациях, если все газеты, ну или почти все газеты в стране делаются по этому рецепту? И покрывают махинации друг друга.

– Ну, только ты уж, пожалуйста, не превращайся в Браггадоччо, он видит заговоры повсюду… Извини, извини, не сердись, я напряжен, потому что, – не было ясно, как закончить эту фразу, – ну потому что я тебя как-то вот… полюбил.

– Ты в первый раз мне это говоришь.

– Зачем говорить, балда, если мы обмениваемся мыслями.

Между тем все было чистой правдой. Как-то вот полюбил. Лет тридцать я никому не говорил ничего подобного.

Был май, я был с Майей, впервые за тридцать лет я прямо чувствовал, что весна овладела мной до мозга костей.

А причем тут мозг костей?


Ох. Да ведь вечером именно того дня, прекрасно помню, Браггадоччо мне назначил встречу возле старого Университета перед церковью Святого Бернардино на Костях. Это на улочке, отвиливающей от площади Санто-Стефано.

– Хорошая церковь, – приговаривал Браггадоччо, таща меня туда. – Средневековая. Но одряхлела, горела и вообще развалилась, так что ее наново перестроили в восемнадцатом веке. Ее построили, чтобы было где погребать кости с того чумного кладбища, которое тут очень близко, очень близко.

Ну чего от него еще было ждать. Покончив со смакованием трупа дуче, который выкапывать уже не было возможности из мраморного фамильного саркофага, Браггадоччо пошел себе искать новую покойницкую.

И действительно, вот подземный ход, вот и оссуарий. В помещении никого не было, только старушечка на скамейке молилась, обхватив голову руками. Другие головы, уже совсем оголенные, глядели из-за сеток по всем стенам, от колонны к колонне, от пилястра к пилястру, забивая все ниши. Этот зал состоял из сплошных костей. Бедренные кости были вдавлены в кучи черепов, образуя беловидные кресты, а вокруг красовалась мозаика – позвонки, коленные чашечки, ключицы, лопатки и копчики, грудинные и загрудинные кости, плюсны, стопы, ладьевидные, полулунные, гороховидные, пястные, таранные… Все было выстроено из разобранных скелетов под сводом, украшенным росписями в духе Тьеполо, нежными и светлыми, со счастливыми розоватыми тучами из заварного крема, облекавшими сонмы ангелов и спасенных душ. Горизонтальная гирлянда над старыми забитыми дверями была образована черепами, тесно составленными друг с другом. Так белеют тесно составленные фарфоровые банки на стеллажах аптек. А в полный человеческий рост за просторной металлической сеткой – суй, если хочешь, пальцы – кости и черепа были уже отшлифованы, отлакированы миллионами прикосновений. Гладили их верующие, гладили и некрофилы. Заласкивали до дыр, как ногу статуи святого Петра в Риме. Черепов было не меньше тысячи, мелким костям просто не могло быть счета. На пилястрах монограммы Христа были выложены бедренными и берцовыми. Веселые Роджеры с острова Тортуга.

– Здесь не только зачумленные лежат, – сыпал и сыпал словами Браггадоччо, словно не находя ничего прекраснее в подлунном мире. – Тут скелеты из прочих захоронений. Больше всего трупов тех, кто преставился тут поблизости в бедняцкой больнице. Вдобавок к этому обезглавленные. Висельники. Каторжники. Воры. Побирушки, доходившие прямо на этой паперти. Все равно другого места помирать у них, поди, не было. Это было чрево Милана. Дурная слава квартала… Не могу передать! Ну и смешная же сидит старушонка, пришла молиться, как будто это святое место с благими частицами мощей. А это все была сволочь, беззаконники, бандиты, распроклятые души… И все же… ты согласен? Что монахи вели себя поавантажнее гробокопателей, вырывших труп Муссолини? Глянь, лепота какая. Какая любовь к искусству! Пусть это и небывалый цинизм, начнем разбираться… Видишь, они уложили в узоры, как византийцы укладывали мозаику, косточки всякого сброда? Старушку пленяет гармония смертельной картины, которую она соответственно полагает и божественной. Хотя, доложу тебе, не все тут так гладко. Даже совсем не так уж гладко. Где-то под этим алтарем есть трупик девочки… В Ночь Мертвецов, в начале ноября, она выходит, вызывает хоровод голых мощей, и все, взявшись за руки, они отплясывают тут данс-макабр.

Я хотел бы вставить, что девчоночка, поди, догуливает со своими костлявыми товарищами даже и до улицы Баньера, но ограничился молчанием. Подобных запредельных зрелищ я видел несколько: крипту капуцинской церкви Зачатия Марии в Риме, жуткие катакомбы Палермо с подвешенными, как бы живыми, одетыми в истлелые рубища мумиями капуцинов… Но Браггадоччо, значит, безраздельно предпочитал наших с ним миланских сограждан. Местных милейших жмуриков.

– Тут еще есть гноилище… putridarium!  Туда сходят по лестнице перед главным алтарем. Но это только если найдем дьячка и он будет к нам расположен. Вообще туда не пускают. Монахи усаживали туда трупы преставившихся братьев и оставляли разлагаться, разжижаться на специальных стульчаках с отверстиями. Из тел медленно вытекали соки. Тела сохли. А после, пожалуйста, чистенькие скелетики, беленькие, как зубки на рекламных роликах «Капитанской пасты». Тут на днях я задумался, это-то было бы как раз идеальное место, чтобы упрятать Муссолини. То есть труп его, выкраденный Леччизи. Но, увы, я составляю не роман, а серьезное расследование. Собираю исторические факты. Факт, что останки Муссолини поместили в другое место. Жаль, но факт. И все же в эту церковку я зачастил в последнее время. Мне тут думается. При бренных останках приходят удивительные мысли.

– Ах, вот что.

– Ну да. Кому-то полезно выезжать, не знаю, в Доломиты, на Лаго-Маджоре. А мне думается здесь. Вообще-то мне самое место было бы, наверно, служить надзирателем в морге. Видно, отпечаток в моей психике скверной смерти дедушки. Пусть ему земля пухом будет, покойнику.

– А меня ты, извини, зачем привел?

– Просто нужно выговориться перед кем-нибудь, не то я лопну. Найти правду и быть при этом в полном одиночестве сильно действует, извиняюсь, на голову. А здесь самое место говорить. Никто не мешает. Ну, бывает, забредет иностранный турист. Так ведь он же и не поймет ни единого слова. Итак, мы благополучно дошли с тобой уже до самого стей-бихайнда.

– Стей чего?

– Ну помнишь, я тебе говорил. Нам теперь предстоит решить, что нам сделать с дуче. Ну, с живым. Чтоб он не гнил себе бесполезно в Аргентине или в Ватикане, почти так, как его дублер. Что, ты думаешь, надо сделать с дуче?

– Нет, это ты что думаешь сделать с дуче?

– Англо-американцы, или кто за них, хотели сохранить ему жизнь, чтобы было кого вытащить в нужную минуту. Противостоял бы коммунистической революции, нападению СССР. В мировую войну англичане координировали деятельность освободительных движений в оккупированных Осью странах через распространенную сеть информаторов Соединенного Королевства, Special Operations Executive.  Эта сеть была распущена после окончания военных действий. Но ее опять восстановили в пятидесятые годы. Она стала ядром новой силы, призванной защищать европейские правительства от Красной армии или от коммунистов на местах, если коммунистам вздумается бунтовать против правительств. Координация осуществлялась высшим командованием союзников в Европе. Вот тогда и учредили стей-бихайнд (как переведем, Колонна? «Начеку», или как?) в Бельгии, Англии, Франции, Западной Германии, Голландии, Люксембурге, Дании и Норвегии.

– Военизированный тайный союз.

– В Италии для этого имелись все предпосылки с самого сорок девятого. В пятьдесят девятом тайные службы Италии кооптировались в Плановый комитет по координации, после чего, наконец, в шестьдесят четвертом официально была создана организация «Гладиаторы», на цереушные деньги. Имечко! Говорящее. Вспомнишь гладиаторов – вспомнишь также и ликторские пучки и прочую фашистскую символику. Имя притягивает ветеранов войны, любителей приключений, фашистов-ностальгиков. Война, конечно, была уже позади. Но много у кого еще полыхали внутри воспоминания героических денечков. С гранатой, с выдернутой чекой, с папироской смертельной в зубах, «и громко строчил пулемет». Бывшие солдаты Республиканской гвардии, идеалисты-католики. Кто не хотел, чтобы русские казаки поили своих коней из святых чаш Ватикана. Кто скорбел по утраченной монархии. Говорят, туда входил даже партизанский вожак Эдгардо Соньо, командовавший горными бригадами Пьемонта, герой, но монархист до глубины души и, следовательно, большой поклонник исчезнувшего мира. Завербованных посылали в лагеря переподготовки в Сардинию, где они учились (или восстанавливали умение) минировать мосты, рассчитывать траекторию полета снарядов, ползать ночью через нейтральную полосу с кинжалом в зубах, становиться саботажниками, диверсантами…

– Но это были, небось, сплошь полковники на пенсии, прихрамывающие сержанты, рахитичные бухгалтеры. Трудно мне их вообразить залезающими на телеграфные столбы и опоры, как в «Мосте через реку Квай».

– Почему же, там были и молодые неофашисты, у которых чесались кулаки. И хулиганы без политических убеждений.

– Я читал что-то об этом пару лет назад.

– Да, конечно. «Гладиаторы» оставались засекреченными весь послевоенный период. Знали о них лишь спецслужбы и верха военного командования… Допуск имели только предсовмины, министры обороны и президенты. И лишь сейчас вот недавно, когда Советский Союз стал разваливаться, все поняли, что организация «Гладиаторов» потеряла смысл и стала чересчур дорого стоить, и тогда не кто иной, как президент Коссига, пустил в ход нечто вроде намеков и утечек, после чего не так давно, в девятьсот девяностом году, Андреотти, председатель совета министров, открыто высказался и расставил акценты: ну да, ну, «Гладиаторы» существовали, но нет никакой причины негодовать и потрясаться, тайный союз должен был быть, и он был, а нынче нету, его отменили, довольно.

В общем-то никто негодовать и не стал, благополучно позабывалось.

Только в Италии, Бельгии и Швейцарии были заведены в парламентах какие-то расследования. Но Джордж Эйч Даблъю Буш отказался давать комментарии по этому вопросу. У него как раз началась война в Заливе, и было некстати катить бочку на НАТО в такой момент. Все заглушилось, замолчалось во всех странах, где в свое время существовал стей-бихайнд… Слабые попытки довести до гласности оказываются несостоятельными.

Во Франции, надо отметить, начали было выяснять, как там ОАС связана с бихайндовцами, но в Алжире как раз возник путч, и де Голль, давя его, задавил и диссидентов. Надо отметить, что и в Германии объявили, что на ту бомбу, которую взорвали в Октоберфест в Мюнхене в восьмидесятом, использовались материалы из стей-бихайндовского тайника. Опубликовали, что в Греции стей-бихайндовская армия «Атакующая сила Эллады» привела к власти хунту черных полковников. Да и в Португалии пару раз в газеты просочились сведения, что именно лиссабонская «Ажинтер пресс», того же стей-бихайндовского разлива, организовала убийство Эдуардо Мондлане, главы Фронта освобождения Мозамбика. В Испании через год после смерти Франко двух карлистов убили правые террористы, а через год стей-бихайндовцы сорганизовали теракт в Мадриде в адвокатской конторе, близкой к коммунистическим кругам. Плюс еще в Швейцарии два года назад полковник Элбот, бонза местного стей-бихайнда… я имею в виду, экс-бонза… направил конфиденциальное письмо в департамент обороны, объявляя, что согласен «рассказать чисто все как есть», и его тут же нашли в квартире, прошитого штыком. Его собственным штыком. В Турции с этим стей-бихайндом очень тесно связаны «Серые волки», ну те, которые, как ты знаешь, стреляли в папу Войтылу.

– Знаю, конечно.

– Да. Вот думаю, продолжать? Я вообще перечислил сейчас только часть стей-бихайндовского датабейза. Но, можно сказать, все это мелочи, по одному или по два убийства за раз, заметки для хроники. Все это печатается и забывается. Мы знаем прекрасно, газеты на то и существуют.

– На что?

– На то, чтобы не закреплять в общей памяти, а выводить из общей памяти новости. Что-то случается… приходится обнародовать… народ может, вообще-то, превратно понять… Ну, в этих случаях хорошо открывать газету заголовком на четыре ряда на первой полосе, чтобы волосы у читателей сразу дыбом встали. Мать зарезала четверых младенцев. Наши сбережения превратятся в пыль. Найдено оскорбительное послание от Гарибальди к военачальнику Нино Биксио. Бах, бах, а настоящая-то новость тю-тю, уже потонула в водовороте информации. Однако я попробовал раскопать, чем действительно проявили себя «Гладиаторы» в Италии с шестидесятого по девяностый год. Что только не раскопалось! Много чем они себя проявили. Ввязывались по самую шею в террористическое движение правых экстремистов. Замешаны в знаменитом кровавом покушении на пьяцца Фонтана в шестьдесят девятом. В эпоху студенческого бунтарства шестьдесят восьмого, в эпоху забастовок и волнений на фабриках, которую у нас любили именовать всякий год «горячей осенью», кое-кто из них дал себе полную волю…

– Понимая, что любую террористическую акцию можно навесить, в порядке подозрения, на левых.

– Да, Колонна. «Гладиаторы» полновесно присутствовали и в пресловутой масонской ложе П-2, которую организовал…

– Личо Джелли.

– Личо Джелли. Мы приближаемся к самым существенным моим выводам. Ведь не могла же (подумал я) организация, противостоящая советскому влиянию, только устраивать теракты и ничего не организовывать? И я решил подключить материал из истории. Взялся за князя Юнио Валерио Боргезе…

Тут Браггадоччо высыпал на меня новую кучу эрудиции, выдранной, естественно, из газет. Поскольку в шестидесятые немало всего напубликовали о возможных военных заговорах и переворотах, «бряцании саблями», я тоже помнил, например, разговоры о путче, о несостоявшемся путче генерала Де Лоренцо.

Но Браггадоччо вытащил и другой путч – забавный, – так называемый путч лесников. Гротескная история. Верно ли помню, что из нее в свое время сделали кинокомедию?

Значит, так. Юнио Валерио Боргезе, называемый также Черный Принц, командовал Десятой флотилией МАС. Боргезе был безусловно не трус. Это о нем всегда говорится. Фашист – некуда пробу ставить. Естественно, геройствовал в Республике Салу , и никому не удастся объяснить нам, почему в сорок пятом году, когда всех расстреливали не разбираясь, ему удалось не только выжить, но и продолжать существовать с тем же видом бравого вояки, в берете набекрень, с автоматом у плеча, в брюках гольф, как это там у них, фашистов, считается модным, и с такой наглой рожей, что, будь он в штатском, вы бы не доверили ему и ломаного гроша.

Вот в 1970 году этот Боргезе и решил, что наступил наконец момент для смены государственной власти.

Браггадоччо предполагал, что путем простого подсчета было найдено, что Муссолини, приведись ему прийти на царство из своего секретного тайника, к этому времени был бы уже в возрасте восьмидесяти семи лет, и тянуть время в общем-то не имело смысла, ибо и в сорок пятом он уже выглядел серьезно потрепанным.

– Иногда я просто не могу, до чего его жалко, – не утихал Браггадоччо. – Ты подумай, бедняга! Ладно уж, если отсиживался в Аргентине, где… даже притом что об этих их бифштексах полупудовых он все равно и думать не мог из-за язвы желудка… но хотя бы любовался на бескрайнюю пампу! С другой стороны, даже и бескрайней пампой поди пролюбуйся подряд двадцать пять лет… Тем не менее это лучше, чем просидеть двадцать пять лет в Ватикане с разрешением на прогулку раз в день под вечер в преподобном огородике. Протертый супчик каждый день подает на стол монахиня с усами. И это потеряв Италию, потеряв любовницу, не имея возможности обнять детей! Бог знает, что мечталось обвисавшему на подлокотниках кресла, обсасывавшему былую славу, о целом белом свете узнававшему из черно-белого телевизора, в то время как замутненный годами мозг, покалываемый сифилисом, то и дело восстанавливал в смутной грезе толпу под балконом палаццо Венеция и летние «битвы за урожай», когда, обнаженный по пояс, он картинно молотил зерно перед кинооператорами, целовал бутузов, а их бурные мамаши брызгали пеной из уст, лобзаньями покрывая его самого… И помнил о полуденных часах в зале Глобуса, куда камердинер Наварра вводил ему трепещущих буржуазок, а он, едва приотстегнув ширинку, крыл их, прислоняя к письменному столу, осеменял в секунду, с их сучьими повизгиваниями, о мой дуче, мой дуче… Он вспоминает все это в кресле и таращится, пучится, пыжится, пускает слюни, уд его давно увял, ему вводят в уши сказки о возможном восстановлении власти…

Тут мне вспомнился анекдот о Гитлере, по тому же стандартному сценарию Гитлер скрывается в Аргентине, неонацисты уговаривают его снова вылезти, снова завоевать мир, Гитлер мнется, никак не решается, все же как-то… уже не те года… Потом все-таки старые чувства перевешивают, и Гитлер говорит: «Хорошо, но на этот раз я нежничать не стану. Договорились?»

– И, – заливался Браггадоччо, – в семидесятом году сложились такие условия, что, по всей видимости, переворот должен был получиться. Во главе специальных служб состоял тогда генерал Мичели, тоже из масонской ложи П-2, через несколько лет его выбрали депутатом от «Социального движения», ну, от неофашистов. Хе! Не помешало, как видим, разбирательство по вопросу заговора Боргезе. Как миленького выбрали, он тут недавно в полной благости скончался, пай-мальчик, пару лет назад. Вдобавок хорошо информированные люди мне сказали, что через два года после заговора Боргезе Мичели передали задолженные восемьсот тысяч долларов из американского посольства, а за что и почему задолжали, узнать нельзя. Как видим, Боргезе мог вполне рассчитывать на поддержку на самых верхах, а также рассчитывать на «Гладиаторов», плюс на объединение ветеранов-фалангистов, уцелевших в гражданской войне в Испании, плюс на масонские круги. Говорили также, что в компании нашла свое место и мафия. Она, понятно, находит место всюду. Туда же примазался и вездесущий Личо Джелли. Он славно мутил воду среди карабинеров и высшего армейского командования, и без того кишевшего масонами. Давай пройдем пунктирно всю историю Личо Джелли, она принципиальна для моей теории.

– Ну если принципиальна…

– Принципиальна, увидишь. Джелли не отрицал, что в прошлом он воевал в Испании, а также в рядах Социальной Республики, причем его должность называлась «офицер связи с СС». И он же налаживал контакты с партизанами, а после войны подвизался в смычке с ЦРУ. Он просто не мог не иметь самого прямого отношения к «Гладиаторам». Теперь, вот еще записано: в июле 1942 года, когда он был инспектором фашистской партии на национальном уровне, он ввез в Италию казну царя Петра Второго Югославского, в казне было шестьдесят тонн золотых слитков, две тонны старинных монет, шесть миллионов долларов, два миллиона реквизированных британских фунтов. Это вернули югославам только в сорок седьмом году, но сокровище успело уменьшиться на двадцать тонн слитков. Говорили, Джелли умыкнул их в Аргентину. А? Каково? В Аргентину, ты слышал? Там у него была дружба не разлей вода с самим Пероном и, как будто мало этого, еще и с генералами ранга Виделы. В Аргентине они сделали ему диппаспорт. Кто с ним ездил в Аргентину? Умберто Ортолани, правая рука, его доверенный связной с кардиналом Марцинкусом. Нет, ты слышишь? Снова дорога ведет нас в Аргентину, где проживает дуче и где подготавливается его возвращение на престол. Это, сам понимаешь, стоит денег. Нужно организовывать логистику и поддержку на местах. Джелли, видишь, центральная фигура в плане Боргезе.

– Что ж, выглядит убедительно…

– Не выглядит, а так и было. Тем не менее полчище Боргезе было типичное, что говорится, с бору по сосенке. Ностальгические дедушки (самому Юнио Валерио было за шестьдесят), выползки из регулярной армии и почему-то целые табуны лесников. Только не спрашивай, почему именно лесников. Думаю, в войну сгорели леса и лесникам просто стало нечего делать. У этой рати чесались руки, как бы что-нибудь гадкое отчебучить. Из документов судебного процесса явствует, что Личо Джелли было поручено взять в плен президента республики. Это тогда был Сарагат. Один судовладелец в Чивитавеккье готов был предоставить танкеры для перевозки на Липарийские острова всех лиц, арестованных при перевороте. Ты не поверишь, кого они еще разыскали и приобщили! Отто Скорцени, легендарного фашистского аса…

– …который выкрал Муссолини из заключения на Гран-Сассо в девятьсот сорок третьем году…

– Конечно! Оказалось, что он на полном ходу. И почему послевоенные чистки его, как и Боргезе, не затронули – это бог весть. На ходу и на связи с цереушниками. Его роль была – договориться, чтобы перевороту не помешали Штаты, при гарантии, что власть будет передана военной хунте «центро-демократического» окраса. Красиво, что скажешь?

– Лицемеры.

– Да, лицемеры. Но что никакие расследователи не огласили – это что Скорцени, естественно, не терял связи с Муссолини, с тех пор как его выкрадывал из тюрьмы. И что именно Скорцени, скорее всего, уполномочивался переместить дуче из тайника на верх власти. Это бы создало дополнительный геройский флер, который для переворота – необходимое дело. В общем, результат задуманного зависел от триумфального возвращения Муссолини. Теперь, пожалуйста, внимание! Очень важно! Путч программировался на шестьдесят девятый год, понял? И на тогда же планировался взрыв в банке на площади Фонтана.

– Который действительно был.

– Ну да. Это явно было так нарочно и подготовлено, чтобы нагнать подозрение на итальянских левых и психологически подвести общественное мнение к настрою на «пусть будет порядок!». Путч перепланировали на семидесятый. Боргезе должен был начать с захвата министерств внутренних дел и обороны, с телевидения, связи (радио и телефоны) и с взятия под стражу всей оппозиции, присутствующей в парламенте. Это, имей в виду, не домыслы. Не мои домыслы. Существует текст выступления, который Боргезе должен был прочитать в первой передаче радио. В таком духе, что: «Вот наконец долгожданные политические перемены! Правивший двадцать пять лет подряд класс довел Италию до катастрофы в экономическом отношении и в отношении моральном. Вооруженные силы и силы охраны порядка помогают нам преобразить лицо страны. Итальянцы! (Предполагалось, так заключит свою речь Боргезе.) Итальянцы! Передавая в ваши руки наш достославный трехцветный стяг, пусть же ваши голоса вольются в наш неукротимый гимн любви! Вива Италия! Да здравствует Италия!» Согласись, риторика в точности муссолиниевская.


Седьмого и восьмого декабря семидесятого года, продолжал Браггадоччо, Рим наполнился сотнями заговорщиков. Им раздавали вооружение и патроны. Два генерала гарантировали свое присутствие в Министерстве обороны. Летучий вооруженный отряд лесников засел поблизости от телевизионной вышки. В Милане готовился налет на пролетарский коммунистический район Сесто-Сан-Джованни.

– Да что ты!

– Я тебе точно говорю! Но тут случилась неожиданность. В то время как все это разыгрывалось буквально по нотам и Рим был уже, можно сказать, в полном порядке, в руках путчистов, Боргезе разослал везде и повсюду весть, что операция прерывается. Официальные источники впоследствии утверждали, будто государственный управляющий механизм воспрепятствовал заговору и одержал верх. Но, по-моему, в этом случае они могли бы и превентивно арестовать Боргезе за день до катавасии, не дожидаясь, покуда лесники окопаются повсеместно в Риме.

Как ты ни объясняй, налицо объективный факт: вся эта оргия тихонечко рассосалась, путчисты разошлись, не протестуя, Боргезе отбыл благополучно в Испанию, а зацапать себя позволили совсем уж полные дураки. Но и этих отправили «под надзор» в уютные частные клиники, и ко многим, пока их там вылечивали от бузотерства, приходил сам Мичели, обещая кучу благ в обмен на безоговорочное молчание. Подтверждения всего этого есть. В парламенте были проведены расследования. Однако пресса ничего не осветила вообще, и до общественного мнения дошли какие-то ничтожные отголоски лишь три месяца спустя или около того. Что там произошло, я знать не интересуюсь. Меня интересует только один аспект. Путч, так дивно подготовленный, почему-то сам собою неожиданно отсох, серьезнейшее предприятие свелось к фарсу. Почему, скажи, это случилось?

– Ты скажи.

– Я скажу. Только я один поставил такой вопрос. И уж точно лишь я знаю ответ. Ответ ясен как божий день. Просто-напросто Муссолини, который прибыл уже, который готов был уже явить торжественно себя ликующей нации, вдруг неожиданно пал в самый торжественный момент. Ну, умер. В его года, при таком волнении и при том, что его перемещали с места на место, как почтовую посылку, все могло случиться. Потому захлебнулся путч. Харизматический символ исчез. На этот раз исчез без дураков, в самом деле. Через двадцать пять лет после лжегибели…


Как блестели глаза Браггадоччо, с ума сойти. От них падали блики на гирлянды черепов, окружавших нас. Руки тряслись. На губах пенилась белая слюна. Он схватил меня за плечи и тряс, как куль.

– Ну, Колонна, как тебе моя реконструкция фактов?

– Погоди, там же было разбирательство, процесс…

– Ерунда, а не процесс. Андреотти сделал все, чтобы прикрыть и скрыть. В тюрьму попали самые мелкие сошки. Нет, ты вот вдумайся, что я тебе тут втолковываю. Я втолковываю, что все известное нам до сих пор – ложь. Величайшая дезинформация. Мы прожили в грандиозной лжи все эти последующие двадцать лет, по сегодня. Я говорю: никогда не верь, что бы ни рассказывали тебе…

– И это твоя главная мысль?

– Что ты! История, которую я решил разобрать, не окончена. Из этой рождается другая. Я мог бы, понятное дело, не браться за нее, если бы она впрямую не вытекала из последствий этой смерти Муссолини.

– В каком же смысле?

– Вот смотри. Смотри! Нами доказано, что дуче больше нет. «Гладиаторам» о власти нечего мечтать. Советское нашествие все менее вероятно. Началась разрядка. Разрядка международной напряженности. Тем не менее, заметь, организация «Гладиаторы» не распускает себя. Наоборот, она все четче, все оперативнее организовывается именно-таки после смерти Муссолини, в течение лет.

– С чего, почему?

– Потому что на первый план выходит другая, новая идея. Не ставить новое правительство, не сбрасывать старое. Нет! «Гладиаторы» вошли в контакт со всеми тайными силами, дестабилизирующими Италию. «Гладиаторы» все сделали, чтобы остановить продвижение левых сил и подготовить страну к наступлению репрессий иного плана, замаскированных, овеянных каким угодно флером законности.

Ты слушай, Колонна, вот я тебе по порядку рассказываю.

– Я слушаю…

– Да. Полагаю, ты не можешь не знать, что до путча прошло совсем немного серьезных покушений, терактов. Площадь Фонтана… вот, в общем, и все! А как раз в том году появляются первые подпольные «Красные бригады». Вот! И в последующие года начинается терроризм.

Следи сам. Семьдесят третий: взорвали миланскую квестуру. Семьдесят четвертый: бомба на площади Лоджия в Брешии плюс еще одна мощная бомба в поезде «Италикус», Рим – Мюнхен, двенадцать погибших и сорок восемь пораненных, и причем, обрати-ка внимание, на борту должен был находиться не кто иной, как Альдо Моро! Альдо Моро уже был на борту, но сошел перед отправкой, потому что из министерства подбежали с какими-то неотложными бумагами. Через десять лет, пожалуйста, еще один взрыв, такой же точно. На поезде Неаполь – Милан. И я не говорю про покушение на Альдо Моро, похищение Альдо Моро, поскольку там черт ногу сломит, никому не понять, что происходило на деле.

– Да.

– Но этим же не исчерпывается! В сентябре семьдесят восьмого года, через месяц после избрания, при таинственных обстоятельствах преставляется свежеиспеченный папа Альбино Лучани. Инфаркт ли был там, инсульт ли был там, что бы ни говорили, но из комнаты папы святым духом исчезли все личные вещи, форменным образом: очки, тапочки, записки и флакончик эффортила, который старичок принимал каждый день от низкого давления. И зачем, я вас спрошу, потребовалось их убирать? Разве низкое давление само собою не могло его отправить на тот свет? Почему самым первым в комнату вошел кардинал Вийо? Да, он государственный секретарь. Но есть же известная книга Яллопа, в ней приводятся примечательные факты. Похоже, папа задал несколько вопросов по поводу деятельности поповско-масонской камарильи, которой управлял именно-таки Вийо с кардиналами Агостино Казароли…

– Зам главного редактора «Оссерваторе романо»…

– Точно. И директор «Ватиканского радио». И, куда уж без него, ватиканский банкир Марцинкус. Безраздельно главенствовавший в ИОР, банке Ватикана. А банк-то, кто бы мог думать, жил за счет налоговых неплательщиков и отмывателей грязных денег, покрывая в придачу тайные финансовые операции таких господинчиков, как Роберто Кальви и Микеле Синдона. Которые – вот те новость! – в скорейшем времени и довольно красочно скончали свой жизненный путь. Одного нашли повешенным под мостом Черных Братьев в Лондоне, а другого отравили в тюрьме. На письменном столе опочившего папы был найден журнал «Иль Мондо», открытый на расследовании по поводу ватиканского банка. У Яллопа шесть подозреваемых на примете: Вийо, чикагский кардинал Джон Коди, Марцинкус, Синдона, Кальви, итого пять, и шестой – наш Личо Джелли, герой рассказа, магистр П-2, тайной масонской ложи.

– Но «Гладиаторы» где?

– Не «Гладиаторы», так другие аферисты. Что до Ватикана, он, как ты помнишь, отличился, предоставив поддержку и убежище Муссолини. Может быть, Лучани обнаружил как раз вот это. Пусть даже через несколько лет после настоящей, не фиктивной, гибели дуче. Может, папа задумал вывести на чистую воду эту свору, то и дело вылезавшую с планами путчей с послевоенного периода и по сегодня? Добавлю также, после гибели папы Лучани материалы, по идее, попали в руки Иоанна Павла Второго. Через три года и его попытались убрать «Серые волки». Те самые волки, из которых, я рассказывал, вербовался стей-бихайнд в Турции… Папа, помнишь, простил волка. Тот раскаянный сидел в темнице. Тем не менее святейший перетрухнул и решил больше в неподобающие дела не лезть. Тем более что Италия его вообще не волновала, и задача его была – подавить протестантов в третьем мире. Ну и они его не трогали. Как тебе все это, кажется убедительным?

– Мне кажется, тебе свойственно желание обязательно найти заговор в любой ситуации.

– Мне? При чем тут я? Официальные юридические улики! Нужно только уметь находить улики в архивах. Другое дело, что их прячут, маскируют попутными новостями. Вспомни, Петеано. Май семьдесят второго, Петеано, в районе Гориции. В полицейский участок позвонили: на улице стоит «фиат-500» с двумя пулями в лобовом стекле. Три карабинера, прибыв на место вызова, дотронулись до багажника, все взлетело на воздух. Грешили на «Красные бригады», доказательств не было, годы шли, и вдруг выплыл из небытия некий Винченцо Винчигуэрра. Парень не промах. Скрывается от ареста по совершенно другому делу в Испании, его покрывает международная антикоммунистическая сеть «Ажинтер пресс», мы о ней говорили – стей-бихайндовцы, убийцы Мондлане, помнишь? Прибыв в Италию, связавшись еще с одним правым террористом, Стефано Делле Кьяйе, Винчигуэрра примкнул к «Национальному авангарду», скрывался, мотался то в Чили, то в Аргентину, но в 1978 году самостоятельно дошел до мысли, что борьба против государства безрезультатна, и сдался итальянским властям. Он нисколько не раскаивался, это важно сказать особо. Он считал, что его прошлая деятельность – правильная. Это важно сказать особо. Потому что возникает существенный вопрос: зачем тогда Винчигуэрра сдавался?

– Да, зачем?

– У меня есть объяснение. Он искал популярности. Маньяки довольно часто подбрасывают улики на себя. Они в глубине души хотят провала, хотят оказаться на первых полосах газет. И когда этот Винчигуэрра открыл рот… Признания, признания! Среди прочих признаний он публично взял на себя и Петеано, поставив в сложное положение органы правопорядка, которые тогда, по утверждению Винчигуэрры, его прикрыли. Ну а в восемьдесят четвертом году один судья, Кассон, обнаружил, что применявшаяся в Петеано взрывчатка была вынута непосредственно из тайника, заложенного «Гладиаторами», и самое восхитительное, что о существовании этого тайника доложил ему… Ну никогда не угадаешь кто! Андреотти! То есть премьер-министр знал и не проронил ни слова!

До того один эксперт, работавший на полицию Италии (оказалось, член «Нового порядка»), предоставил суждение, что задействованные взрывные устройства аналогичны тем, что были на вооружении «Красных бригад». Тот же самый судья Кассон доказал, что вещество, ну то есть взрывчатка, по составу идентично используемому в арсенале армии НАТО.

В общем, та еще интрига. Однако, куда ни кинь, из НАТО они, или из «Бригад», но связаны с «Гладиаторами»! Да и это, имей в виду, не конец сюжета. Доказали, что «Новый порядок» прямо связан с итальянской военной секретной службой СИД. Согласись, что военная секретная служба, которая взрывает трех карабинеров, конечно, делает это не из вражды к карабинерскому сословию, а чтобы бросить тень на левых политиков. Кое-что я дальше пропускаю… Я пропущу расследования, контррасследования. Винчигуэрра получил пожизненное. Из заключения он продолжал изливать поток признаний и рассказов о стратегии напряженности. Включил в цепочку и болонский теракт… Вот видишь, между всеми покушениями имеются связки, мне это не снится… Винчигуэрра признался, что и взрыв на площади Фонтана в шестьдесят девятом был запланирован, чтоб заставить тогдашнего президента Италии Мариано Румора объявить чрезвычайное положение. И еще, вот я цитирую, я тут выписал: «Никакого подполья не может быть без хороших денег. Никакого подполья без настоящей поддержки. Я бы мог искать себе денег и поддержки, как другие, где-нибудь на стороне, например у тайной полиции Аргентины. Или у организованных преступников. Но по своей натуре я не сексот и не уголовник. Чтобы обрести настоящую свободу, у меня один путь. Это – сдаться и признаться во всем». Видел логику? Логика сумасшедшего. Логика нарцисса. Однако факты-то этот нарцисс, Винчигуэрра, называет неподдельные.

– Ну и?..

– Ну и вот моя история в полном и связном виде. Муссолини считался мертвым, но он маячил за всеми итальянскими секретами. С конца войны, с сорок пятого. А потом его смерть… настоящая смерть, я имею в виду… положила начало самому ужасному периоду истории Италии. Стей-бихайнд, ЦРУ, НАТО, «Гладиаторы», ложа П-2, мафия, секретные службы, верхушка военного командования, министры (Андреотти), президенты (Коссига) и, естественно, созвездия всяких террористических союзов, левых экстремистских союзов, насквозь прошитых провокаторами и сексотами. Моро был похищен и убит, потому что что-то знал и мог кого-то назвать. Прибавь еще и мелкие нарушения закона, внешне как будто не связанные с политикой…

– Убийство на улице Сан-Грегорио, мыловарщица, монстр с улицы Салария…

– Нечего ерничать, Колонна. Может, эти преступления и не связаны с Муссолини, похоже, они – типичный криминал времен послевоенной разрухи. Но во многих других случаях наиболее, что говорится, экономичное объяснение упирается в одну и ту же персону, руководившую всеми и каждым с балкона палаццо Венеция. Руководившую, хотя никто ее не видел. Скелеты, – и Браггадоччо тыкал в наших безмолвных соглядателей, – способны вылезать ночами, отплясывать данс-макабр. Есть многое на свете, друг Колонна… Но правда и то, что по исчезновении советской угрозы «Гладиаторы» официально были распущены, Коссига и Андреотти открыто высказались об этом тайном сообществе, как раз чтобы свести дело к рутине. Что-де речь шла о вещи заурядной, учрежденной с согласия властей. Об ординарной такой самоорганизации патриотов, наподобие давешних карбонари. Поди вот и дознайся: распустили тогда «Гладиаторов»? Или они из непробиваемых, непотопляемых, вечно фырчащих где-то в тени?

Тут он поежился, заозирался:

– Лучше бы нам уйти, не нравятся мне эти японские туристы. Нашпионят еще, моргнуть не успеем, азиаты повсюду, Китай нам еще покажет. Они теперь на всех языках понимают.

Вышли, и жадными легкими я втянул сколько сумел вечернего воздуха.

Я спросил:

– И у тебя подобраны справки на все?

– Я говорил с суперинформированными людьми. Спросил совета, кстати, у нашего с тобой коллеги Лючиди. Не знаю, ты в курсе ли, но он на связи с секретными службами.

– Я в курсе, я в курсе. И ты тем не менее ему доверяешь?

– Эти люди привыкли молчать, не беспокойся. Мне нужны еще считанные дни, собрать неопровержимые доказательства. А потом я отправлюсь к Симеи и вывалю ему весь улов моей рыбалки. На двенадцать полосных выпусков в двенадцать нулевых номеров.


Вечером, проветриться от костей Святого Бернардино, я повел Майю в хороший ресторан. И говорили мы не о «Гладиаторах». И мы не брали там бараньих ребрышек, не обгладывали хрящей и мертвых костей.

 

Глава XVI

 

Суббота, 6 июня

Браггадоччо утих на несколько дней. Видать, записывал. В четверг он прошушукался о чем-то с Симеи у того в кабинете все утро. Вышел около одиннадцати, Симеи высунулся и напутствовал:

– И очень глубоко проверьте все детальки, пожалуйста. Мне бы хотелось бить наверняка.

– Да не извольте беспокоиться, – благодушно пророкотал Браггадоччо. – Сегодня встречусь с одним доверенным лицом, и доведем до ума все это.

Все прочие в редакции занимались первым нулевым номером. Предлагали, что могли: спорт, загадки, кроссворды, кое-какие опровержения, гороскопы и траурные объявления.

– И все же сколько бы мы ни придумывали, – брякнул вдруг Костанца, – все равно не заполним двадцать четыре страницы. Вы как хотите, а нужны все же новости. Давайте выдумывать новости.

– Слышите, Колонна, – сказал Симеи. – Поработайте с ним, Колонна, пожалуйста.

– Новости не нужно выдумывать, – сказал я в ответ. – Их нужно брать из вторсырья.

– Вторсырья?

– Вторичное использование. Никто ничего не помнит. Грубо говоря, имеет прямой смысл периодически оповещать читателей, что Юлия Цезаря закололи в середине марта, в мартовские иды. В Англии недавно опубликовали популярную биографию Цезаря. Выпустили отдельной книгой с удачным названием «Ошеломительное открытие ученых из Кембриджа. Цезаря действительно убили в иды». В книжке подробно изложены события из школьных учебников, распродается – обалдеть. В общем, если мы расскажем снова по порядку всю махинацию с богадельней Тривульцио, а рядом смонтируем материал о махинациях Римского банка… Римский банк был давно, в конце девятнадцатого века. К сегодняшним скандалам не имеет отношения. Но скандал рифмуется со скандалом. Один намек, и вся история Римского банка оказывается точно тем же, что мы имеем тут сейчас. Лючиди из этого сделает конфетку, я уверен.

– Ну давайте, – пропел в ответ Симеи. – Что еще, Камбрия?

– Новостное агентство. Лента. Еще одна мадонна заплакала в деревушке на юге.

– О, то что надо. Вот и сенсация сама идет в руки, пишите.

– О предрассудках… О повторяющихся клише… Ложном чуде…

– Да нет, все наоборот. Мы не научный бюллетень атеистов-рационалистов. Публика любит чудесное. И публика терпеть не может этот ваш интеллигентский скептицизм. Рассказывайте чудо как есть. Это вовсе не значит провозгласить, будто газета верит в истинность чуда. Просто изложим факт как он есть, как будто с чьих-то слов, как будто кто-то из нас наблюдал собственными глазами за фактом. Плачут ли мадонны, нас не касается. Это уже частности. Кто хочет верить, пусть верит. Заголовок на всю полосу.

Все с азартом навалились на клавиатуры компьютеров. Я прошел в двух шагах от Майи, сопевшей над похоронными объявлениями, и шепнул ей:

– Бок о бок с неутешным семейством, обретаясь в глубоком горе…

– …верный Филиберт открывает объятия скорби ненаглядной Матильде и дражайшим Марио и Серене, – парировала она.

Я подбадривающе хмыкнул.


Вечер был проведен вдвоем, у Майи. Забитая книгами нора превратилась в чертог любви, осененный благовспомоществованием Амура.

Среди книжных стопок были и горы дисков, в основном классическая музыка, винил, от деда. Мы их заводили, слушали. Майя поставила Седьмую Бетховена и растроганно вспоминала, как в отрочестве ее доводила до слез вторая часть.

– Мне было шестнадцать лет. Денег не было, но было знакомство с билетером. Тот пускал на свободные. Я садилась на ступени. На втором часу музыки я на них почти лежала. Дерево было жесткое, но ничего страшного. И на второй части, на «Аллегретто», я понимала, что вот так мне хотелось бы умереть, вот умереть прямо тогда… Обычно я плакала. Полудетская дурь. Но продолжаю лить слезы даже сегодня, когда я взрослая и умная.

Лично я ни разу при слушании музыки не плакал, однако Майины слезы меня заразили.

Через несколько минут Майя продолжила:

– В отличие от этого… ни рыбы ни мяса…

– Это кто такой – ни рыба ни мясо?

– Шуман, разумеется, – ответила Майя, с удивлением поглядев на меня. Новое проявление аутизма, я уж привык, но каждый раз вздрагиваю.

– Что ты так о Шумане?

– Да ну его. Романтические сопли. В ту эпоху так полагалось. Он все вытаскивал из головы, не из сердца. В конце концов в голове ничего не осталось. Совсем с ума сошел. Неудивительно, что жене он надоел и она влюбилась в Брамса. Брамс – другой класс, другая музыка, и жил он полной грудью. Не то что Роберт. Хотя, уточняю, я не то чтобы совсем дико-дико против Роберта, талант я за ним признаю, не то что за всякими фанфаронами.

– А кто фанфароны?

– Фанфароны, самохвалы, вроде Листа или этого, как его, сумбурника, Рахманинова. Средние сочинители. Все у них для эффекта, для денег, типа концерт для простаков в до мажоре. Их нет среди моих пыльных пластинок. Я их всех повыбрасывала, пустобрехов.

– А получше Листа? Кто заслуживает у тебя похвалы?

– Ну, Сати, кто еще.

– Но Сати, я думаю, не доводит тебя до слез.

– Да не нужны Сати мои слезы. И вообще у меня слезы только для второй части Седьмой симфонии.

Подумав, Майя тряхнула головой и добавила:

– И для некоторых вещей Шопена. Но, естественно, не для концертов.

– Почему «естественно»?

– Потому что как только Шопен вставал от рояля и переходил к оркестру, у него кончался завод. Струнным, духовым, ударным – всем он подсовывал фортепьянные партии. Ой, а ты помнишь фильм Корнела Уайлда, как Шопен брызгает капельками крови на клавиатуру? Что же, если он оркестром дирижировал, он брызгал своими капельками крови на первую скрипку?

Майя не переставала удивлять меня всякий раз. Она, кажется, была в состоянии объяснить даже музыку! Даже мне! Вот что значит новаторские методы!

Это был последний из счастливых вечеров.


Вчера я проспал все на свете и явился в контору в разгар редакционного утра.

Войдя, я обнаружил, что какие-то в мундирах копаются в столе Браггадоччо, а еще один, в костюме (но вполне мундирной внешности), похоже, разворачивает за столом допрос по полной форме.

Симеи стоял на пороге кабинета с землистым лицом. Камбрия подошел и прошелестел мне тихо на ухо:

– Убили Браггадоччо.

– Как? Браггадоччо? Когда?

– Его нашел ночной сторож сегодня утром, в шесть часов, сторож на велосипеде возвращался домой, поперек дороги труп лицом вниз, в спине рана. В это время все закрыто. Ну, в конце концов он отыскал открытое кафе с телефоном и вызвал полицию. Ножевое ранение. Их судебный врач определил: один удар, нанесен с большой силой. Нож они потом выдернули и унесли.

– Где это случилось?

– В переулочке каком-то, на углу улицы Торино. Не то улица Баньяра, не то Баньера…

Тот шинельный, который в штатском, подошел ко мне и представился: сотрудник государственной безопасности.

– Когда вы видели Браггадоччо в последний раз?

– Тут вот, в конторе, как и все, я его вчера и видел. Он распрощался и ушел из редакции один, и выходил первым.

Он задал еще естественный рутинный вопрос, как я провел вечер. Я сказал – поужинал в обществе одной приятельницы, а когда пришло время ложиться спать – пошел спать. У меня не имелось алиби, но, похоже, ни у кого из присутствовавших алиби не имелось тоже и инспектора это вовсе не волновало. Просто, как обычно говорят в кинодетективах, рутинный вопрос.

Ему явно хотелось знать, были ли у Браггадоччо недоброжелатели и вел ли он опасные журналистские расследования. Я, естественно, и не подумал вводить его в курс задушевностей Браггадоччо. Никого не собираясь покрывать, я все-таки сознавал, что закалывать ножом Браггадоччо могло иметь смысл лишь для тех, кого обеспокоил характер его разысканий, а если я обнаружу, что мне известно хоть что-то, этого хватит, чтобы они захотели убрать и меня. Ни с кем, ни с кем, ни даже с полицией, твердил я себе. Не Браггадоччо ли меня убедил окончательно, что в секретных заговорщиках состояли все, даже тихие лесники? И хотя еще вчера я был уверен, что он просто фантазер, теперь все стало иначе. Смерть придала его разглагольствованиям правдоподобие.

С меня лил пот, но сотрудник в штатском или не замечал того, или отнес на счет трагического момента.

– Нет, я не знаю, – сказал я. – Чем занимался в точности Браггадоччо в последнее время, это может сказать, наверно, доктор Симеи. Это он раздает нам задания. Похоже, что-то он писал о бизнесе проституции. Не знаю, насколько это указание полезно вам.

– Проверим, – сказал следователь и перешел к расспрашиванию Майи.

Майя плакала. Она не любила Браггадоччо, и я это знал, но убийство есть убийство, сильно ударяет по нервам, бедная Майя. Мне не столько было жаль Браггадоччо, сколько ее. Теперь она, вероятно, угрызалась, что ругала и не любила покойника.

Мой взгляд упал на Симеи, тот сделал знак – зайти к нему в кабинет.

– Колонна, – сказал он, усаживаясь за стол. Причем у него тряслись руки. – Вы знаете, чем занимался Браггадоччо.

– Да как сказать, и знаю, и не знаю, на что-то он мне намекал, но толком я ничего не понял…

– Не юлите, Колонна, вы поняли все вполне толком. Браггадоччо зарезали, потому что он собирался предать гласности одну тайну. Я так и не могу понять, что из этой тайны соответствует истине, а что – его домысел, но понятно, что если в его наборе есть сто утверждений, то хотя бы одно из них попало в точку, потому-то ему рот и заткнули. Поскольку он выложил свои открытия не только вам, но и мне, я тоже знаю… хотя и не знаю, что именно я знаю. И знаю, что он делился с вами, поэтому вы знаете… хотя и не знаю, что именно вы знаете. Вывод: оба, вы и я, находимся в опасности.

– В опасности…

– В опасности. И к этому следует добавить кое-что еще. Два часа назад коммендатору Вимеркате позвонили. Он не сказал мне, ни кто звонил, ни о чем ему звонили, а сказал вместо этого, что все наше мероприятие с выпуском «Завтра» начинает угрожать и его безопасности, коммендатора, его собственной, и поэтому он решил срезать под корень все вообще. Он прислал мне чеки, чтобы я их выдал каждому редактору, чеки на зарплату за два месяца, и в каждый конверт положил еще прочувственную благодарность с подписью. Контрактов у них ни у кого не существовало, протестовать у этих редакторов не получится. Вимеркате не знает, что под ударом, Колонна, и вы тоже, но, думаю, вам будет затруднительно в ближайшие дни инкассировать чек, который выписан на вас. Поэтому вот я его рву. Я беру из кассы ликвидную наличность и передаю ее вам. Вот, пожалуйста, вся сумма вам непосредственно кэшем. Офис завтра приезжают размонтировать. Мы же с вами должны забыть и нашу договоренность, и вашу роль, и всякие разговоры про задумывавшуюся книгу. Вы ничего не пишете. «Завтра» кончает свою жизнь. «Завтра» кончается сегодня. И все же, Колонна, мы с вами, кажется, продолжаем чересчур много знать.

– Да Браггадоччо и с Лючиди разговаривал.

– Колонна! Неужели же вы не поняли? В этом же вся беда. Лючиди унюхал, что наш ныне укокошенный друг набрел на что-то там опасное, и быстренько побежал докладывать… Кому? Не знаю, но, безусловно, тому и именно тому, кто и решил, что Браггадоччо знает слишком много. А сам Лючиди, конечно, вне опасности. Он же с другой стороны баррикад. Это мы с вами в уязвимом положении. Скажу вам, какой у меня план. Полицейские уйдут, возьму остаток кассы, сяду в первый поезд в Лугано. Без чемодана. Там есть один известный мне жучок, он мигом выпишет новые документы – загляденье, другое имя, другой паспорт, другое местожительство, только определиться с местом. И их опередить.

– Кого их?

– Убийц Браггадоччо. Я попросил Вимеркате перевести мое выходное пособие в швейцарский банк. А что до вас, я не знаю, что посоветовать. Что для вас лучше… Лучше всего, я думаю, вам закрыться дома и тихо сидеть. Не шатайтесь по улицам. А потом придумайте, куда вам удобнее сбежать. Думаю, в Восточную Европу. Там уж точно не было стей-бихайнда.

– Думаете, в стей-бихайнде суть? Он же рассекречен давным-давно. Какой Муссолини, какие тайны? Все это просто фарс! В него никто и никогда не поверит!

– А вдруг рассердился Ватикан? Пусть даже все, что говорил Браггадоччо, блеф. Но если бы неожиданно вдруг проскочило в газетах, что церковь покрыла бегство Муссолини в сорок пятом и потом его полвека держала в тайнике… Мало им подгадили Синдона, Кальви, Марцинкус и компания? Пока церковь будет доказывать, что история с Муссолини высосана из пальца, информация расползется по всей международной прессе. Не доверяйте никому, прячьтесь и не открывайте дверь. Хотя бы вот сегодняшнюю ночь. А потом отбывайте куда-нибудь. Денег вам на несколько месяцев хватит. Если поедете, например, в Румынию, там прожиточный минимум – вообще нисколько. Можно жить на медную мелочь. А у вас двенадцать миллионов. Просуществуете в Румынии безбедно. Постепенно что-нибудь придумаете. Будьте здоровы, Колонна, жаль, что все завершилось стремительно. Как в любимом анекдоте нашей Майи про ковбоя из Абилены: «Вот ведь зараза, опять не получилось!» Ладно, давайте считать, что попрощались. Я исчезаю. Стремительно. Как только полицейские уберутся.

Я тоже хотел бы исчезнуть стремительно, но чертов следователь все терзал всех вопросами, по-моему, ничего не достигая, а между тем уже спускался вечер.

Я прошел мимо письменного стола Лючиди. Тот открывал конверт.

– Как, получили достаточно за все? – спросил я.

Он явно понял, что я хотел сказать. Глянул на меня снизу вверх и пробормотал:

– Ну а вам-то что наговорил Браггадоччо?

– Что он идет по чьему-то следу. Но не уточнил, по чьему.

– Вот как, не уточнил? Бедняга. Что ж, мы никогда не узнаем, чем он так отличился.

Сказав это, Лючиди отвернулся и занялся другим.

Как только следователь разрешил мне покинуть редакцию, добавив, как положено, «Будьте на связи», я прошептал Майе:

– Иди домой и жди. Но думаю, что я не стану тебе звонить до завтрашнего утра.

Майя огорошенно уставилась на меня, в глазах страх:

– А ты-то с какого боку?

– Ни с какого, разумеется. И не выдумывай ничего, я тебя прошу. Я просто разбудоражен. Как же иначе?

– Но что происходит? Вот, сунули конверт с деньгами, мерси, спасибо за ценную работу.

– Закрывается лавочка. Потом я все объясню.

– А сейчас нельзя?

– Завтра. Объясню все обязательно. Сиди тихо дома. Ну пожалуйста, послушайся, Майя.

Послушалась, хотя глаза были вопросительные и влажные. Я ушел и больше не сказал ей ничего.

Провел вечер дома, есть не ел. Высосал полбутылки виски, размышляя, что же я теперь могу сделать. Принял штильнокс и пошел спать.


А когда проснулся, в доме не капала вода из крана.

 

Глава XVII

Суббота, 6 июня 1992 года, полдень

 

Вот. Я восстановил. Выстроил мысли.

Кто эти «они»? Судя по словам Симеи, Браггадоччо сумел собрать какие-то деликатные сведения. Что за сведения? Чем и кого он мог напугать? Муссолиниевская тема? У кого же рыло в пуху? Ватикан? Или путчисты-содружники Боргезе, до сих пор занимающие важные посты в государстве? Прошло больше двадцати лет. Не перемерли? Вероятнее всего, секретные спецслужбы. Но какие, кто, каким образом?

Или нет, это действовал ностальгик-одиночка, последыш, сгусток страхов, все устроил сам, совсем сам. Не исключено, что зарвался и пугнул заодно и коммендатора. С таким видом, будто выступал от имени целого воинства, ну, скажем, «Единой святой апулийской короны». Это, ясное дело, чокнутый. Но когда чокнутый гоняется за тобой персонально, это не большее удовольствие, чем когда гоняется нормальный. Даже, скорее, меньшее.

В любом случае или какие-то «они» всемогущие, или какой-то «он» чокнутый, но эти гости зачем-то посетили мою квартиру ночью. Если вошли раз, значит, так же точно запросто войдут и два. Значит, мне тут не расчет оставаться, и гораздо лучше уматывать.

Однако, все-таки, чокнутый «он» и всемогущие «они» почему-то уверены, будто я на самом деле знаю что-то. Наверное, Браггадоччо убедил доносчика Лючиди, будто я знаю. Донамекался. Или, похоже, не намекал… По вчерашнему разговору с Лючиди, скорее, не похоже.

Что же, я вовсе не под ударом? Нет! Не верю! Под ударом! И под каким!

Доберись еще до той Румынии, прекраснодушный мечтатель.

Разумнее будет переждать. Посмотреть, как будут выглядеть газеты завтра. Если в них не будет про Браггадоччо, это очень опасный знак, это будет значить – поступил приказ начисто скрыть произошедшее. Надо мне еще пропрятаться сколько-нибудь.

Где же мне прятаться? Учитывая, что каждый вздох категорически опасен?

У Майи, в Орте.

Мы с ней вели себя так скромно, что, я надеюсь, в поле зрения преследователей Майя не попала.

Она не попала, но телефон-то мой попал!

Из квартиры позвонить не могу. А для звонка из автомата предстоит покинуть квартиру.

Из моего двора есть проход в туалет одного бара. Оттуда в сам бар – и через бар можно выйти на улицу. Есть, кстати, одна ржавая дверь в ограде двора, запертая пятьдесят лет. Помню, от хозяина квартиры при вручении ключей я услышал: «Ну, вот этот вам точно не понадобится. Но последние пятьдесят лет он на связке для жильцов. Поскольку в последнюю войну в нашем строении не было бомбоубежища, здешние люди укрывались в подвале, в соседнем доме, на параллельной, на улице Кварто-деи-Милле. Для этого проделали калитку в ограде, проходить туда прямо. Конечно, от ключа уже ничего не осталось, он проржавел, однако вот еще тут, висит на всякий случай. Как говорится, на пожарный. Хотя, конечно, господи упаси. Можете закинуть его в какой-нибудь ящик».

Ну вот он, пожарный случай.

Первым делом я вошел в бар через туалет. Меня там знают, отнеслись спокойно. Я огляделся. Утро, нет никого. Только пара пенсионеров, муж и жена, завтракают круассанами и капучино. Вряд ли эти пенсионеры – сексоты.

Заказал двойной кофе, хорошенько проснуться. Втиснулся в телефонный отсек.

Майя сразу схватила трубку, слышно было, что взвинчена, я ее перекричал прямо сразу:

– Погоди, не сходи с ума, сначала послушай. Собери что тебе надо, чтобы пробыть в Орте несколько дней, и садись в машину. За моим домом, знаешь, на улице Кварто-деи-Милле, это параллельная, должен быть въезд для транспорта приблизительно на уровне моего подъезда, не помню точно, какой номер дома. Думаю, въезд там открыт, там склад. Ты въезжай… Или не въезжай, а остановись, жди рядом. Будь там ровно через час. Если въезд будет закрыт, я буду ждать снаружи. Только не опаздывай, мне маячить там нельзя. И не спрашивай. Ничего не спрашивай. Бери скорей сумку и в машину, буду ждать. Я тебе все объясню. За тобой никто не увяжется… Я не думаю… Но на всякий случай тем не менее иногда смотри в зеркальце заднего вида. Если увидишь хвост, попытайся сбросить его. Уходи как сумеешь. На Навильи вариантов немного, поворачивать там запрещено, но при первой возможности виляй в переулки или жми через светофор на красный свет. В общем, я в тебя верю. Действуй, моя дорогая.


Майе цены бы не было в любой грабительской банде. В назначенную минуту она со свистом влетела во двор. Я вскочил в машину, подсказал Майе, куда поворачивать, чтобы быстро, чтобы срезать лишний путь и оказаться в конце проспекта Чертоза, дальше она сама, путь ей был великолепно известен: по автобану до Новары, а потом обычный выход на бесплатную дорогу в сторону Орты.


Мы не говорили ни о чем. Только дома я ей объявил, что, если я ей вот так возьму все и выложу, она тоже окажется в группе риска. Может, спокойнее будет ей ничего не знать?

Майя, конечно, придерживалась противоположного мнения.

– Извини, – сказала она. – Я не знаю, чего или кого ты боишься, но или никому не известно про наш союз, и тогда, разумеется, мне вообще ничто не угрожает, или про наш союз всем все известно, и они сделают вывод, что я обязательно все знаю. Так что давай, выкладывай, иначе кончится плохо, потому что я не буду думать то же, что думаешь ты.

Вот бесстрашная. Мне пришлось рассказать ей все-все. В сущности, Майя была плотью плоти моей, как это определяется в Библии.

 

Глава XVIII

Четверг, 11 июня

 

Я сидел взаперти и боялся высунуть нос.

– Перестань, – говорила Майя. – Здесь тебя ну никтошеньки не знает. А те, кто нам с тобой внушает великий страх, они не знают, что ты здесь…

– Ну и что, – отвечал я. – Предосторожностей слишком много не бывает.

Майя стала обращаться со мной как с больным. Напоила успокаивающими таблетками, гладила по голове, а я сидел и сидел у окна, глядя на озеро.

В воскресенье, после приезда, на второй день, она бегала за газетами. Браггадоччо был в разделе хроники, криминальная часть: убит. Без лишних возгласов и подробностей. Убит миланский журналист, он писал репортаж, насколько удается узнать, о бизнесе проституции и, как представляется вероятным, пострадал, скорее всего, от рук какого-нибудь сутенера.

Похоже, что они отрабатывают ту самую версию, которую подбросил следствию я. Плюс, наверное, сработало и свидетельство Симеи. Было ясно, что они перестали заниматься нами, членами редакции. Полагаю, они даже не заметили, что я исчез, да и Симеи… В общем, что мы исчезли. Если они приходили в офис, то увидели, что офис закрыт и съехал. У следователя, я думаю, не было наших адресов. Тоже мне, Мегрэ без пяти минут, гений.

Да и что сказать, зачем Мегрэ мы и вся эта головная боль. Проституточный след представлялся самым простым. Да, Костанца бы мог, ясное дело, возразить, что бизнесом проституции занимался вовсе не Браггадоччо, а он, Костанца. Но, с другой стороны, он мог и поверить, что Браггадоччо каким-то боком соприкоснулся с проституточным бизнесом, а поверив, испугаться за себя самого.

Поэтому Костанца молчал и не расцеплял зубы.

А на следующий день Браггадоччо не просматривался даже и в хронике. Этих случаев на контроле у полиции слишком много. Пострадавший был заштатным репортеришкой. Round up the usual suspects, и делу конец.


В сумерках я мрачно смотрел, как мрачнеет озеро.

Остров Святого Юлия, обычно такой яркий под солнцем, высовывался из вод, точно на картине Беклина «Остров мертвых».


В общем, Майя все-таки вытащила меня «проветриться», и мы двинулись гулять на Святую гору. Я не знал ее, и десятки капелл, карабкавшихся по склону до вершины, открывали мне нутро, где волшебные группы ярко раскрашенных статуй в человеческий рост располагались под потолками, полными ангелов.

Сцены были из жития Франциска.

Но я все видел на особый манер. Нянчившая спеленутого ребенка мать казалась мне пострадавшей в каком-то массовом теракте. Торжественный конклав пап, кардиналов и капуцинов казался очередной сходкой ватиканских банкиров и заговорщиков, решивших поохотиться за мной. Красок, фресок и богоугодных терракотовых сценок имелось в изобилии, но я не думал о царствии небесном. Нет, я читал их как аллегории адских сил, злоумышлявших во мраке. И в жутких фантазиях мне являлись видения: фигуры эти сохли, плоть опадала, их ангельская плоть… Их розовые пухлые телеса на самом деле обманная видимость, облекающая голые кости… Выходили скелеты и по ночам пускались танцевать данс-макабр. А-ля Святой Бернардино на Костях.

Ей-богу, не ведал, что я такой трус. Мне было невероятно стыдно перед Майей. Ну вот, твердил я про себя. Сейчас меня бросит и она. Но образ Браггадоччо, ничком уткнувшегося в грязный асфальт улицы Баньера, не оставлял меня, и я ничего не мог поделать с тем.

Мог только надеяться, что за счет какой-то неожиданной трещины в пространстве-времени (как там это у Воннегута? Хроно-синкластический инфундибулум?) на улице Баньера в один прекрасный момент ночью материализовался Боджа, серийный убийца столетней давности, и напал на Браггадоччо. Но все равно не было объяснения, кто же звонил коммендатору Вимеркате. Именно это я сказал Майе, когда она попыталась все свести по-простому к уличной преступности за три гроша. Не надо быть ясновидящим, чтобы понять, что покойник склонен был к порокам и вполне мог полезть в какие-то махинации со шлюхами, их услугами, шантажом и прочими прелестями, после чего официальный сутенер мог отреагировать нервно. Очень жаль, но бывает. Как говорили латиняне, de minimis non curat praetor, то есть подобной ерундой серьезные судьи не занимаются.

– Да, – бубнил я. – Но сутенеры не звонят ответственному редактору, добиваясь закрытия газеты.

– Да откуда эта уверенность, что Вимеркате действительно звонили? Может, ему надоело платить всем, кто был связан с этой газетой! Перерасход средств! И вдруг – на тебе! Убили редактора. Ну он и воспользовался, коммендатор, чтобы вообще ликвидировать «Завтра». Всем за два месяца зарплату, вместо того чтоб платить целый год. Или иначе… Ты мне сказал, что Вимеркате учредил «Завтра» с умыслом, ценой закрытия газеты добиться своего включения в клуб избранных уважаемых людей. Давай предположим: сбылось. Через кого-нибудь вроде Лючиди, или именно через Лючиди, довели до сведения тех самых избранных-уважаемых, что «Завтра» готовит в печать довольно щекотливую историйку. Те взяли трубку, позвонили коммендатору, что ладно, пусть разгоняет свою газетенку, его досрочно примут в клуб. Браггадоччо тем временем погиб независимо от этого. Налетел на криминального психа в переулке. Вот и все со звонком коммендатору Вимеркате.

– Нет, не все. А кто залез, пока я спал, ко мне в квартиру?

– А мы не знаем, залез ли кто-то. Мы знаем только, что ты это утверждаешь. Почему ты уверен?

– А кто воду перекрыл?

– У тебя же кто-то там убирать квартиру приходит?

– Раз в неделю.

– И когда был последний раз в неделю?

– Она приходит по пятницам после обеда. Вот как раз когда нам сообщили про Браггадоччо.

– Ну и? Вот она и могла перекрыть эту воду, потому что капала вода из неисправного душа.

– Я в пятницу вечером наливал воду в стакан, запивал.

– Полстакана! В трубах всегда остается стакан-другой. А потом ты снова пил воду?

– Нет. Я выпил полбутылки виски.

– Видишь? Не хочу сказать ничего дурного, но поскольку Браггадоччо зарезали, а тебя безумно перепугал Симеи, ты и выдумал, что ночью к тебе в квартиру влезали. Успокойся, это закрыла домработница.

– Но Браггадоччо все-таки убили же, убили!

– Убили, да. Но, возможно, по совершенно другим причинам. И, значит, до тебя никому нет вообще никакого дела.


Мы просидели еще четыре дня, перебирая все детали, выдвигая и опровергая гипотезы. Я мрачнел и мрачнел, Майя была чистый шелк, утешала и во всем помогала, постоянно перемещалась из нашей хижины в городок и обратно, приносила продукты и виски: я осушил три бутылки. Дважды предавались любви, оба раза я был как-то нехорош, агрессивен, ласки не приносили радость, а как будто бы служили для отвода нервной злости. Но, несмотря ни на что, я чувствовал, что все больше люблю это ниспосланное мне божье творение. А она из птенчика постепенно превращалась в настоящую волчицу. И, уверен, могла растерзать всякого негодяя и обидчика.


Так и шло, пока, включив телевизор однажды вечером, мы не наткнулись на программу Коррадо Ауджиаса, который показывал документальный фильм Би-би-си «Операция «Гладиаторы».

Зачарованные, безмолвные, мы отсмотрели ленту с начала до конца.


Там было в точности по версии Браггадоччо. Все, что он наговорил в последнее время, и еще столько. Плюс фотографии и документы, свидетельства подлинных лиц. Начиналось с бельгийского стей-бихайнда. Утверждалось, что об организации «Гладиаторы» премьер-министры главных стран, как правило, получали информацию, но не все премьер-министры, а только те, которым доверяло ЦРУ. Например, ни Моро, ни Фанфани этой информацией не владели. На экране бултыхались и прыгали изречения крупнокалиберных шпионов, типа «Обман – это власть тайны, и в обмане – тайна любой власти». В течение всей программы, а она шла два с половиной часа, то и дело выныривал Винчигуэрра с новым разоблачением. Например, что еще во время Второй мировой тайные службы союзников взяли подписку с Боргезе и с боевого состава его Десятой МАС о будущем сотрудничестве с целью отвода советской угрозы. Многочисленные свидетели с милой простотой докладывали, что это самоочевидно: а кого набирать в такую команду, как эти тайные «Гладиаторы»? Конечно же, экс-фашистов! И что, с другой стороны, ведь в Германии обеспечили же американские спецслужбы жизнь и выживание такому палачу, как Клаус Барбье.

Промелькнул неоднократно Личо Джелли, безмятежно признавая, что да, сотрудничал со службами англо-американцев. Винчигуэрра сказал про него «хороший фашист», а Джелли подробно поведал о своем бизнесе, о своих знакомствах, об источниках информации, без зазрения совести, хотя было ясно, что везде и всегда он вел двойную игру.

Коссига рассказывал, как в сорок восьмом ему, молодому члену «Католической молодежи», выдали американский «стен» и несколько гранат, чтобы действовать в ситуации, если Компартия неадекватно отреагирует на результаты выборов. Винчигуэрра возникал снова, преспокойно добавлял, что все крайнее правое крыло единодушно приняло стратегию напряженности, дабы психологически подготовить широкую публику к введению чрезвычайного положения, и перечислял, как и через кого «Новый порядок» и «Национальный авангард» взаимодействовали с людьми из разных министерств. Сенаторы, уполномоченные на парламентское расследование, невозмутимо повествовали, что спецслужбы и полиция, как только происходило покушение, запутывали улики и следы, дабы парализовать следственное производство. Винчигуэрра пояснял, что за непосредственными исполнителями теракта на площади Фонтана, то есть за неофашистами Фредой и Вентурой, стоят сотрудники отдела особых поручений Министерства внутренних дел, курировавшие всю акцию; и тут же распространялся о путях и подробностях проникновения «Нового порядка» и «Национального авангарда» в левые группировки с целью подстрекать их к террористической деятельности. Полковник Освальд Ли Уинтер, цереушник, сообщал, что «Красные бригады» не только кишели шпионами, но и выполняли непосредственные приказы генерала Сантовито из СИСМИ. В совершенно запредельном интервью основатель «Красных бригад» Франческини, один из самых ранних арестованных, вдруг ошарашенно себя спрашивал: а не выходит ли, что он сам, действуя по собственному почину, оказался в подчинении чужой воле? И опять, по велению режиссера, возникал Винчигуэрра с откровениями, что-де «Национальному авангарду» вменялось, в частности, распространять маоистские листовки, чтобы нагнетать в обществе страх перед расцветом прокитайской пропаганды.

Один из командиров «Гладиаторов», генерал Индзерилли, без всяких экивоков сообщил, что склады оружия были прямо в казармах карабинеров и что гладиаторы могли приходить и забирать что хотели, точно как в приключенческих романах, предъявляя половинку разорванной банкноты. Все кончалось, как легко предугадать, похищением Моро и разбирательством, как же получилось, что сотрудников спецслужб видели на улице Фани в то утро похищения. Один сексот оправдывался, что его туда пригласил приятель, чтобы вместе пообедать. Непонятно только, что это был за такой обед в девять утра.

Экс-глава ЦРУ Колби, разумеется, отпирался от всего, но другие цереушники в серафическом спокойствии сообщали, скажем, суммы зарплат, полагавшихся от их организации разным лицам, вовлеченным в террористическую деятельность, например пять тысяч долларов в месяц генералу Мичели. Притом с начала до конца программы звучало и повторялось, что все улики – косвенные, что все доказательства – опосредованные, что на их основании невозможно никого приговорить, но что они изрядно смущают общественное мнение.


Мы с Майей оба сидели оцепенев, не в силах пошевелиться и говорить. Разоблачение за разоблачением. Куда похлеще самых экстатических фантазий Браггадоччо.

– Ну да, само собой, – выговорила наконец Майя, – он же тоже не скрывал, что все эти сведения уже давно были обнародованы. А потом, конечно, вытерлись из коллективной памяти. Но стоит пойти в любой архив, в газетный зал – вот и наново составятся фрагменты мозаики. Смотри. Лично я, и в годы учебы, и работая по вот-так-сюрпризам, я читала, конечно же, прессу, а ты что думаешь? Читала, открывала для себя все эти явления и потом прекраснодушно забывала. Раз за разом. Новые разоблачения теснили предыдущие. В данном случае кто-то просто выложил в один рассказ всю кучу вместе. Сначала Браггадоччо, потом Би-би-си. Смешали, перемешали, суперкоктейль. Два суперкоктейля. Не знаешь, который из них ближе к истине.

– Ну, Браггадоччо туда еще подмешал свое фирменное, тему Муссолини, тему папы Лучани.

– Чего же ты хочешь. Браггадоччо был маньяк и видел заговоры всюду. По сути же и Браггадоччо, и передача говорили абсолютно одно и то же.

– О господи боже, господи боже, – сказал на это я. – Не укладывается в уме. На днях зарезали Браггадоччо, чтобы не распространились те самые сведения, которые сейчас, на наших глазах, доведены до сведения миллионов.

– Душа моя, – ответила Майя, – в этом-то наше главное счастье. Если даже некто взаправду, ну, организованные преследователи или отдельно блуждающий шизик, был готов на все, чтобы не распространились те самые сведения или не добавился к ним какой-нибудь мелкий фактик, незаметный фактик, на который мы с тобой не обратили внимания, но представляющий собою важную тайну… Будь это верно, после сегодняшней передачи никому уже не потребуется устранять ни тебя, ни Симеи. Если вы оттащите в газеты то, что вам доверил Браггадоччо, на вас посмотрят как на полных дебилов, потому что вчера все это полностью изложили в телепередаче.

– Да, но им может показаться, что надо заткнуть нам рты, чтоб мы не добавили в ту кучу Муссолини и папу Лучани. О которых по телевизору не говорилось.

– Ну вот представь себе. Пойдешь ты рассказывать про Муссолини. Даже и в версии Браггадоччо это звучало неубедительно. Без доказательств: бред, натяжки. Ну и решат, что ты перевозбудился от тайн, раскрывшихся в телепередаче, и доукомплектовал телесюжет личными фантазиями. Так ты им даже и подыграешь. Скажут: вот посмотрите. Ходят теперь к нам безумцы и добавляют кто сколько может. Слухи и интерпретации, толки и разнотолки подорвут доверие к передаче Би-би-си. Она тоже покажется беспардонным журналистским бредом или просто паранойей, вроде как про то, что американцы не летали на Луну или что Пентагон скрывает от человечества неопознанные летающие объекты. Новые сенсации в этом духе станут бессмысленными и смешными. Ты помнишь… помнишь название старой французской книжки? «Реальность превосходит вымысел»?

– По-твоему, я свободен?

– Конечно. Кто сказал: правда делает свободными? Эта правда освобождает всех от каких бы то ни было новых сенсаций. По сути дела, Би-би-си решила все проблемы. Кричи сколько хочешь, что римский папа ест на завтрак младенцев или что Мать Тереза Калькуттская подложила бомбу в поезд «Италикус». Тебе скажут, ну да, любопытно, отвернутся и займутся другими делами. Голову готова заложить, что об этой передаче газеты даже не упомянут. Ничто уже нас не зацепит в этой стране. Да и, право слово, чего мы тут только не перевидали. Нашествие варваров, разграбление Рима, истребление Помпеем галлов, шестьсот тысяч убитых в Первой мировой войне, адскую Вторую мировую. Что тут уж меняет сотня-другая человек, на которых потребовалось сорок лет, чтоб их поочередно попереубивать. Двурушничество спецслужб? Кто способен еще впечатляться, помня, что творили шпионы Борджии? В Италии всегда были в моде кинжалы и яды. Такая уж традиция у нашей нации. Что бы до нас ни доводили, мы в ответ – подумаешь! Видали мы дела и похуже. И вообще еще неизвестно, правда ли это. Если нам врали Соединенные Штаты, спецслужбы половины Европы, наше правительство и наши газеты, почему бы не врать Би-би-си? Единственная серьезная проблема гражданина – как не платить налогов. Если в этом у нас удача, пусть те, кто нами командует, делают все что им вздумается. Все равно они интересуются только своей кормушкой. Аминь. Видишь, хватило пары месяцев работы у Симеи, и сколько во мне цинизма.

– Что будем делать?

– Ты перестанешь психовать, а я спокойно схожу и обменяю чек, полученный от Вимеркате. Ты сними что есть там у тебя в банке… Если есть что.

– Есть. В апреле я экономил. Там почти две зарплаты, десять миллионов лир. И еще двенадцать мне выдал на прощание Симеи. Целое богатство.

– Чудесно. У меня тоже есть кое-что на счете. Забираем все и летим.

– Летим? Мы же решили, что нам незачем бежать, за нами никто не гонится?

– Нет, не гонится никто. Но ты что, хочешь дальше сидеть в этом государстве, где в любой пиццерии от соседнего стола тебя подслушивают шпионы тайной полиции, убийцы очередных прокуроров, готовят бомбу – кинуть в прокурора именно тогда, когда по той же улице будем случайно проходить мы с тобою?

– Ох, куда нам, Майя, бежать? Ты же слышала, эта история захватывает всю Европу. От Швеции до Португалии. Куда бежать? В Турцию, к «Серым волкам»? В Америку, где, если даже туда нас пустят, там вообще убивают президентов? И не исключено, что наша итальянская мафия просочилась в самое ЦРУ? Куда ни кинь, всюду клин. Мир таков. Я хотел бы сойти с шарика, но говорят – нельзя, нет промежуточных остановок.

– Милый, ничего. Найдем какую-нибудь страну, где вообще нет секретов. Где все открыто. В Центральной и Южной Америке полно таких стран. Там секреты не прячут. Там известно, кто входит в наркокартель, кто управляет подрывной бандой. Сидишь в ресторане, входит компания, представляются: вот, это с нами подпольный босс по торговле оружием. Красивый, бритый, надушенный. Крахмальная белая рубашка навыпуск. Официанты ублажают. Командир полицейского расчета кланяется. Ну есть же страны без тайн мадридского двора. Все открыто. Что там полиция коррумпирована – у них прописано чуть ли не в уставе. Что правительство пронизано криминальными элементами – сказано чуть ли не в конституции. Банки живут мытьем грязных денег. А кто перестает завозить в страну грязные деньги, лишается вида на жительство. Убивают, да… Но исключительно свои своих. Иностранцам пребывание в таких местах не опасно. Мы сможем найти работу в газете, в издательстве. У меня куча знакомых, выпускающих вот-так-сюрпризные издания. Мне теперь понятно, что вот-так-сюрпризная деятельность – это верх приличия и порядочности. Рассказываешь муть какую-то, все ее воспринимают адекватно. Знают, что муть. Читают, чтоб занять время. Те, чьи сокровенности ты открываешь, уже успели выболтать их всему свету. Поехали, поехали! Испанский выучивается за неделю. Поехали на остров далеких южных морей, мой славный Тузитала.


Сам я, как правило, ни на что не решаюсь. Но при приличном ассисте кое-когда способен забивать голы. Майя, как ни крути, молода, а мне мой возраст придает приличествующую мудрость. Эта мудрость гласит: если ты на свой счет убежден, что ты полный лузер, утешение можно получить только от мысли, что вокруг проигрывают все, даже победители.

Так что я сумел чудесно подкусить Майю.

– Ты не учитываешь, любовь моя, что даже и наша Италия на глазах становится в точности как те сказочные места, куда тебя потянуло. Если вся страна дружно узнала, а потом дружно забыла все, о чем вчера мы слышали по Би-би-си, значит, мы почти избавились от чувства стыда, да, от чувства стыда. Видела ты, как вчера все выступавшие спокойно соглашались, что да, что они делали то и что делали это, и будто бы ждали награды? Без каких-либо недомолвок, намеков, аллюзий, без барочных выражений, этого наследия Контрреформации. Все аферы освещены яркими бликами дня, в стиле импрессионистов. Коррупция дозволяется. Мафиозы в парламенте. Неплательщики в министерствах, а в тюряге сидят албанцы, карманные воришки. Наши порядочные люди продолжают и продолжат голосовать за мерзавцев, потому что они не верят Би-би-си и даже вообще не смотрят программы вроде вчерашней, а смотрят мусор, им подсовывают в прайм-тайм телевизионные распродажи, снятые коммендатором Вимеркате. Если застреливают кого-нибудь, организуются с помпой государственные похороны…

Мы не станем участвовать в их играх, Майя. Я опять начну переводить с немецкого. Ты вернешься в журнал, читаемый в парикмахерской и в зале ожидания у зубного. Вечером будем смотреть старые фильмы. По выходным ездить в Орту. К черту все, к черту всех, пошли они все к черту. Надо только запастись терпением. Окончательно сделавшись третьим миром, наша страна превратится в прелестный уголок. Наподобие Копакабаны. «На Копакабана, вблизи океана, там женщины невозбранно… царя-я-т…»


Майя вернула мне мир. Веру в себя. Лучше сказать, спокойное неверие в мир. Жизнь вполне переносима, если не требовать слишком много. Завтра («завтра» – это словечко Скарлетт О’Хары, я знаю, но цитаты неизбежны, ибо от первого лица разговаривать я не умею), завтра новый день.

Остров Святого Юлия опять засверкает на солнце.

Свернуть