23 мая 2018  00:16 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Крымские узоры № 47

 
 
Александр Грановский

Рассказ Александра Грановского "Немого рая" мы печатали в 46 номере журнала. Сегодня продолжаем знакомство с творчеством автора.
 
Полигон


— Понимаешь, Боб, — голосом бывшего профессора, говорил лобастый, как инопланетянин, Мишка Волобуев. — Жизнь — это всего лишь количество упущенных возможностей. А уж от индивидуума, в конечном счете, зависит, какие из них использовать, а какие нет. Я даже одно время книгу собирался написать - о своих упущенных возможностях. А потом подумал - пока буду писать, последнюю возможность потеряю.

И Мишка величественно запустил пятерню в свою окладистую бороду и стал похож в эту минуту на античного мыслителя, благородно возлежащего под сенью поспевающей оливы на фоне золотисто-голубого моря. Даже захотелось от внезапно нахлынувшего счастья вдруг, закричать сверху что-нибудь на греческом: жизнь прекрасна о-го-го!.. Чтобы там, внизу, у пивной бочки под магнолией, сразу послали быстроногого гонца с двумя запотевшими кружками пива прямо сюда, наверх, на благоухающий самшитом и травами Парнас, где боги мучительно придумывают для людей, как им жить дальше.

Но это был всего лишь очередной глюк. Наверное, от тех сомнительных грибов, которые нашли в выброшенной кем-то банке. Ему, Бобу, а если быть совсем точным, Борису Алексеевичу N, отставному профессору теперь уже и несуществующих наук, еще тогда эти грибы показались совсем не suitable. Но Мишка пользовал и остался жив, только борода начала расти быстрее.

Мишку вообще ничего не берет, даже змеиный яд от радикулита из тюбика под названием “Випросал”, содержащий яд гюрзы, 16 “мышиных единиц” (или “Мишиных”, как тут же переиначил Мишка). Он эти 16 “мышиных единиц” тут же намазал на хлеб вместо масла и пил с чаем в пакетике “Липтон”. Между прочим, так поступал даже великий царь царей Митридат VI Евпатор, который, чтобы его не отравили, вынужден был всю жизнь принимать по чуть-чуть различных ядов. Так что 16 “мышиных единиц” яда гюрзы были бы и для Митридата в самый раз.

А когда глюк кончился, они снова оказались там, где метапсихически и должны были оказаться — у контрольных мусорных ящиков в магическом количестве семи штук, за которыми и вели наблюдение, согласно утвержденного графика, с 16 до 18 часов.

Лучшие часы обычно начинались позже, но главный олигарх по кличке Чипс сказал, что лучшие часы у ящика еще нужно заслужить. Слишком ответственность большая. Вон Сеня Воронцов из второго микрорайона целую клизму с новенькими баксами нашел. С перепугу даже заявить хотел: мол, так и так, нашел баксы, что делать? Но, умудренный опытом Чипс, популярно объяснил, как в таких случаях поступают с дураками вообще, а с валютными — в частности. И вложил деньги в «дело», которое каким-то образом было связано с мусором и даже с телевизором. Потому что именно тогда и появилась эта дурацкая реклама в телевизоре: «Пробил час Рэм… когда вокруг раздевают… Рем одевает… “И обувает…”, — неизменно добавлял Сеня вслед рекламе, которую специально заходил посмотреть в магазин «Космос». Уж лучше бы он, Сеня, купил себе на эти баксы «немного Олби», как тут же призывала следующая реклама. Что такое это «олби» Сеня представлял смутно, но был уверен, что что-то хорошее.

 

— …Но сэр, — время от времени возвращал на землю гомо сапиенса Мишку доходчивый критик чистого разума Боб. — В нашем дискурсе не учитывается такая категория, как степень свободы. Возможность и свобода... Я бы, правда, сюда еще добавил “необходимость” — вот три источника, три составные части наших последующих недоразумений.

— Красиво говоришь, брат, но степень свободы уже и подразумевает наличие возможностей, а мусорных ящиков, как было, так и останется семь, — и Мишка отхлебнул из подозрительной бутылки с надписью “Бальзам Битнера”, обнаруженной в ящике № 3 в самом начале смены.

— Понимаете, сэрр, — словно перед невидимой аудиторией слегка грассировал Боб, — ведь каждая возможность должна учитываться в n-степени. А чем больше возможностей, тем выше и вероятность неправильного выбора. С другой стороны, чем больше степень свободы, тем неумолимее ее стремление к нулю, то есть, к нежеланию этой свободой воспользоваться вообще.

— Мысль, конечно, интересная, — как-то даже плотоядно оскалился Мишка, словно приготовился к ее (мысли) употреблению. — В таком случае, что же мы тогда делаем у этих мусорных ящиков?

— Ваш, сэр, вопрос просто некорректен. Не будем из сферы духа опускаться до вульгарной логики. Все дело, как всегда, в семантике. За каждым словом выстраивается свой семантический коридор. Вы сказали “мусорные ящики”, а я говорю — “реторты жизни”.

— В таком случае, вернемся к нашим ретортам. Просто не терпится посмотреть, что в этих «ретортах» сегодня нам Бог послал.

— Вы, сэр, просто схватываете на лету. За словом “реторта” уже не поставишь какое-нибудь... и вы поставили слово “Бог”. Бог — создатель, Бог — судья, Бог — всевышний, и так далее; а инструмент бога — мы — мыслители и ученые, исследователи того, что зовется словом “жизнь”. Возможно даже... нас специально направили сюда...

“Пить “Бальзам Битнера””, — хотел было перевести все в шутку, слегка подуставший от непомерного напряжения ума, Мишка. Но, посмотрев на вдохновенное лицо Борьки, посчитал более уместным не бросать его на произвол такой необузданной мысли.

— …Посланцами других миров, — с хрипловатым придыханием закончил Борька. — Изучать, так сказать, культурный слой. Археологи специально раскопки проводят, тоже исследуют культурный слой, которым, в сущности, и является мусор, чтобы потом по черепкам восстановить, чем занимались люди несколько тысяч лет назад. Даже о чем они думали и мечтали. Ну, а мы это делаем сразу, по, что называется, культурным следам. Словно торопимся проверить результат. Выходит, там, наверху, этот результат тоже не был известен? Выходит, там, наверху, очень даже интересно, как поведут себя гомо сапиенсы, если им постоянно усложнять задачу. Возможно даже, что для них Земля — просто полигон... где в условиях повышенной секретности разрабатывают самое страшное оружие — Человека… Что-то вроде лабораторной чашки Петри, где на питательной среде выращивают колонии убийственных микробов для истребления других микробов, чтобы они не истребляли третьих... Что даже укладывается в закон “отрицания отрицания”, который, к слову сказать, пока никто не отменял.

Ты думаешь, микробы догадываются, что могут стать оружием в безжалостной борьбе? Или что их кто-то исследует, изучает, время от времени рассматривая под микроскопом, как успешно идет процесс размножения, и что будет с этим процессом, если в чашку из пипетки капнуть какую-нибудь бяку, устроить им, так сказать, маленький Армагеддон. Или у какого-то Бога-лаборанта сопля случайно сорвалась или пепел с окурка сыпанул? А мы сразу: НЛО, за нами, “микробами”, прилетели! Настало время вступать в контакт! Значит, наша цивилизация уже достигла уровня, чтобы представлять для великого Космоса какой-то интерес... А на самом деле в нашей чашке Петри просто не тот получен результат. И сейчас надо решить: или выделить из колонии чистую культуру, чтобы пересадить ее на новую питательную среду. Или уборщица баба Маша смоет из чашки Петри всю эту сомнительную плесень в раковину... Вот поэтому мы здесь. Степень свободы диктует свои права.

— Ты имеешь в виду...

— Да, имею... Чтобы даже для милиции мы не представляли брезгливый интерес. То ли дело бомж. Это как бы человек, которого нет. Общество выключило его из своего общественного сознания.

— Ты хочешь сказать, что и остальные, так сказать, бомжи — агенты других миров? – невинно так спросил Мишка, делая вид, что пытается прочитать название на бутылке виски, на дне которой еще оставалась пара бульков.

— Может, мы и вообще того... — сощурил один глаз Боб. — В каком-то смысле и не люди даже.

— Это, в каком же таком смысле? — сразу принял стойку Мишка.

— Я, конечно, уже давно догадывался, но не хватало главного звена. А сегодня все встало на свои места. Круг замкнулся. Мы — не просто посланцы других миров, а разведчики-роботы. С четко обозначенной программой и задачами.

— Значит, говоришь, засланцы… роботы? — Мишка задумчиво затянулся, случайно обнаруженной в последнем мусоре сигаретой (“Rothmans” с золотым ободком) и спрятал себя в душистом облаке, из которого в странной последовательности начали проступать: голова Зевса, потом Маркса, который Карл… и, наконец, habitus бывшего профессора диаматических наук Михаила Юрьевича Волобуева. — А, как, же тогда - “мыслю — значит, существую”? — нанес Мишка упреждающий удар.

Но Борька от греха подальше поспешил сделать «рыбу»:

— А кто тебе сказал, что мы мыслим?

И они, покряхтывая, заковыляли проверять, что выбросили эти морды из 600-го “Мерседеса” с затемненными стеклами.

В черном полиэтиленовом мешке с надписью “El — OPISDON GLOBAL” оказалась куча всякой всячины: пустые пачки от сигарет “Парламент”, дюжина разноцветных презервативов “Red bulls” (с такими же красными тевтонскими рожками), недопитые и пустые бутылки от шампанского, кентуккийского виски и водки “Абсолют” (в одной, правда, почему-то оказалась моча), несколько тампаксов в помаде, серебристые женские трусики с рюшками и огромные мужские трусы с грибом атомного взрыва и надписью “YES”, бутерброды с ветчиной и креветками, черной и красной икрой, вперемешку с маслинами, устрицами, кусками жареного мяса, сардинами, тонкими ломтиками семги и маринованными огурчиками-пикулями, нетронутыми грибными жульенами в маленьких горшочках, апельсинами, бананами, ананасами и мохнатым, похожим на головку младенца, кокосовым орехом (при виде которого Мишка даже шарахнулся в ужасе), какие-то подтяжки с надписью “Tomagavk”, два галстука в майонезе, три пустые коробки от “Виагры”, куски шоколадного торта и просто конфеты россыпью в золотых и серебряных бумажках, и где-то уже совсем у самого дна мешка — залитый кетчупом дипломат с наборным кодом и цепочкой-наручником с надписью “resident”.

Мишка тут же начал вытирать ветошью кетчуп. Приводить находку, так сказать, в товарный вид. И тут его снова настиг глюк, от которого он закрыл глаза и даже приложил к уху чемоданчик.

— Тикает, — сказал почему-то шепотом, передавая чемоданчик Бобу.

— Тикает, — повторил за ним Боб.

И они какое-то время смотрели друг на друга, словно ничего не видели.

— Бомба, — сказал Мишка, у которого в голове продолжало тикать, только уже без чемоданчика.

— К бомбе наручник цеплять? — мрачновато усомнился Боб.

— А кто его знает? Чтобы не потерялась... к какому-нибудь камикадзе прицепить... международный терроризм, как вектор социальной фрустрации... — от волнения Мишка, как всегда, нес дурь, от которой и успокаивался сам же.

— Это в эфедроне у тебя фрустрация, — с убедительной прямотой разрядил обстановку Боб. — Нет, брат... эта штука будет посильнее “Фауста” брата Гете.

Какое-то время он изучающе рассматривал, поблескивающий хромированным наручником, чемоданчик. Затем начал с меланхолическим хрустом разминать пальцы, словно готовился к тонкой работе разума, но какой – он пока не знал.

Глядя на него, Мишка тоже начал засучивать рукава. Пока на левом предплечье не показалась татуировка треугольника, из которого, будто в замочную скважину, подсматривал чей-то глаз. От этого глаза ему, Мишке, даже стало немного не по себе, будто глаз видел его насквозь и уже знал, чего от него можно ожидать дальше. Он, Мишка, не знал, а глаз знал. Потому что принадлежал его бывшей жене Нане. И хотя Нана уже давным-давно была в Америке, куда подалась в тайной мечте стать, наконец, мужчиной. А, возможно, уже и стала каким-нибудь мистером Дрючем в кожаных ковбойских штанах с бахромой, — ее недремлющий глаз продолжал оставаться с ним, Мишкой, чтобы так или иначе отравлять его свободную, а значит, и разгульную жизнь.

Честно говоря, он и сам толком не знал, когда этот глаз на нем появился. Мало ли что бывает со свободным художником, когда его покидает женщина. Особенно, если эту женщину звать Нана. А обнаруженная с ее уходом татуировка была чем-то вроде прощальной записки, расшифровав которую, он должен что-то понять или почувствовать. И тогда в далекой Оклахоме под мистером Дрючем вздрогнет конь и, превратившись в прекрасногрудого кентавра, понесет ее, Нану, навстречу такому близкому и в то же время неуловимому счастью по имени... Смущало только это странное слово “Кадум”, написанное под одной из граней треугольника.

Кадум... Он, Мишка, хоть и видел его в миллионный, наверное, раз, но почему-то вздрогнул. У него даже возникло ощущение, что он его уже когда-то знал, а потом забыл, от греха подальше. Ибо, как сказал мудрый еврей Экклезиаст: “Во многом знании много печали”. А от слова “Кадум” все его тело наполнялось легкостью и невесомостью, словно хотело улететь от этого всевидящего глаза подальше... За мусорный ящик хотя бы отлететь, чтобы в непринужденной обстановке расслабленно справить нужду.

А Боб уже приступил к чемоданчику вплотную и сейчас, затаив дыхание, пытался подобрать код. Что делал, конечно же, самым излюбленным в науке “методом тыка”. И хотя шесть колесиков с десятью цифрами на каждом обещали просто фантастическое количество комбинаций, в “методе тыка” была своя романтика, словно обещание любви на рассвете. И по тому, как взгляд Боба становился все более и более отрешенным, Мишка начал понимать, что пора вмешаться.

— У нас в науке раньше было золотое правило, — проникновенным голосом папы Карло произнес он, — если задача не решается математически, значит, она решается с помощью отвертки. Так сказать, реконфигурация хода мысли.

И Мишка, диагностически подвигав отверткой перед остановившимся взглядом Боба, осторожно задвигал отверткой в замочной скважине.

Внутри что-то облегченно щелкнуло, и крышка с подозрительной легкостью открылась.

“А может, она и была на отвертку рассчитана? Цифровой код — для отвода глаз, для таких вот, как Боб, замученных с детства отличников, которые все по правилам, все как надо… — смутно мелькнула у Мишки мысль. — Да и мало ли что может случиться: вдруг в самый ответственный момент забыл код, или этого, в наручниках который, вражеской пулей наповал...”

Но то, что обнаружилось внутри... Мишке даже по нужде расхотелось. Только в голове появился странный звон, словно от ветерка покачивались и позванивали подвешенные на веревочках все когда-либо употребленные им, Мишкой, граненые стаканы. И в каждом стакане каким-то чудом сохранилась мысль, которая в тот момент могла бесповоротно изменить его, Мишкину, судьбу, но он об этом не знал и прошел, проскочил мимо мысли вхолостую. И только один стакан совсем не подавал признаков мысли — стакан с недопитым портвейном “Таврическим”, в котором по кругу с неопровержимой глупостью кружила муха, а точнее — мух. Самое интересное, что этим мухом был никто иной как его, Мишки, друг и соратник Боб. При ближайшем, конечно, рассмотрении.

 

Странный это был, конечно, чемоданчик.

Какие-то кнопки, разноцветные лампочки, выключатели. Все они светились, мигали и по крысиному попискивали. Загорелось табло с надписью “Готовность № 10... 9... 8... 6... 5... 3...” И под всем этим загорелась большая красная кнопка “Пуск”. Слева в отделении была еще трубка спутникового телефона, черная записная книжка с кодами и початая пачка презервативов с надписью “Warkraft”.

— Ты думаешь... — первым пришел в себя Мишка.

— Нет, я уже ничего не думаю. Мы уже ничего не думаем. Нас просто уже нет... Нам кажется, что мы еще здесь, а на самом деле нас уже нет! — почти срывался на крик взволнованный голос Боба. Похоже, у него начиналась истерика.

— Но, герр профессор, правило номер шесть гласит: не принимайте себя чересчур всерьез, — терапевтически спокойно заметил Мишка. — А что касается чемоданчика... то почему бы не предположить, что это «их» уже нет... — и Мишка потянулся замусоленным пальцем к красной кнопке с надписью “Пуск”.

И на всем протяжении его замедленного жеста в голове Боба стремительно вырастал и распускался невообразимой, какой-то даже неземной красоты цветок, который быстро превратился в зловеще знакомый гриб с черной бахромой. И Боб в ужасе закрыл глаза...

Но Мишка и не подумал трогать кнопку. Он смеялся. Смеялся, как терминатор, от осознания своей силы. Смеялся, как Бог, для которого жизнь — всего лишь шутка, а значит, и он, Мишка - шутка, даже несмотря на присутствие рядом кнопки, которая делает его Богом. Но Бог — вечен, а значит, он, Мишка, не имеет права уничтожить себя, об этом просто никто не знает, не догадывается... И он в опьянительном порыве чувств даже обнял присмиревшего, с подрагивающими губами, Боба, который все еще опасливо косился на чемоданчик.

— Ну, а теперь, герр профессор, какие будут идеи? Я насчет чемоданчика имею в виду... Мозговой штурм объявляю открытым, — Мишка по-хозяйски прикрыл крышку, чтобы мигание кнопок не отвлекало от работы ума. — Можно, конечно, его просто вернуть... Я хотел сказать - попытаться вернуть за адекватное, вне всякого сомнения, вознаграждение. Но это значит, что кто-то должен быть виновен и понести наказание. А это очень плохо... быть виновным…

— Легче сказать, что чемоданчик похитили.

— А это устаревший вариант, списать списали, а произвести уничтожение не успели... Даже не по-хозяйски как-то... А, что касается кнопки… теперь она размещается у президента в голове... или в каком-нибудь другом месте тела, чтобы удобнее было нажимать.

— Ну, если он президенту не нужен, можно найти и другого покупателя. Террористам каким-нибудь предложить… — не унимался в извивах мысли Мишка.

— А это уже статья. Измена родине, разглашение государственной тайны. Не хотелось бы мусорные ящики на тюремные нары променять…

— Решение, конечно, есть, но оно не в плоскости формальной логики. Нужно просто поставить себя на место потенциального покупателя и спросить его, то есть себя, что с этой хреновиной делать дальше. Не на кнопку же любоваться в погожий день... Но в нашем случае возможны варианты.

И Мишка решительным жестом достал из чемоданчика спутниковый телефон и книжку с кодами. Выбрав наугад один из них и почему-то на букву “Б”, он быстро набрал номер.

На том конце провода приветливый женский голос о чем-то с придыханием зашелестел - сперва на английском, потом на испанском, затем, после непроизвольного Мишкиного возгласа, перешел на вполне нормальный русский. Из всего Мишка понял главное: девочки с Багамских островов уже вылетели (две мулатки и две креолки с подрагивающими от внутренней самбы попками и другими частями тела — точь-в-точь как на ежегодном карнавале в Рио).

От всего услышанного Мишка хоть и выпал слегка в осадок, но бодрости духа не потерял. Уже смеркалось, но в его глазах будто открылось ночное видение.

Полистав еще справочник с телефонами, он набрал какой-то номер и сказал голосом директора Армагеддона:

— Машину к Пушкину, пароль “Белеет парус одинокий...”. Ответ: “Всегда белеет”.

Всучив телефон с кодировщиком Бобу, Мишка на всякий случай защелкнул на своем запястье наручник и отряхнул с галифе производственный мусор.

— Что ж, герр профессор, сама жизнь, можно сказать, диктует нам свои права, — и, критически осмотрев Боба (защитная куртка-“афганка” и тельняшка — маленькая хитрость для милиции, которая их иногда принимала то за бывших спецназовцев, то за “афганцев” и обычно без лишних вопросов отпускала), сказал умно и красиво: — Нельзя дважды вступить в один и тот же мусор. На сегодня легенда звучит так: были на охоте, проснулись, охрана где-то потерялась, пришлось действовать по обстоятельствам...

У кучерявого, с лобастой головой младенца Пушкина, который угрюмо рассматривал непонятные светящиеся иероглифы новой пищеточки “Макдоналдс”, их уже поджидал сверкающий, как рояль, огромный “мерседес-континенталь”.

Мишка уверенно взялся за ручку двери, пропуская впереди себя Боба. Сам же уселся на переднее сиденье, бережно примостив чемоданчик на колени.

“Белеет парус одинокий”, — так и подмывало Боба назвать пароль. Но крупномордый за рулем мягко взял с места, а сидящий в полумраке рядом другой крупномордый, по всей видимости охранник, нетвердым голосом человека вчерашнего дня прогундосил:

— Я же говорил: какая сейчас охота? Леса горят, зверь бежит... Разве что крокодилов у Саньчика пострелять. Зверюганы — будь здоров! Из самой Амазонки доставили... А кто-то еще доказывал, что эти падлы в наших реках не живут. А они не только живут, но еще и размножаться начали. По последним данным, уже достигли Волги. У какого-то фермера всех гусей перетаскали. И что характерно: пуля в голову не берет, только в правый глаз надо попадать. Зато какая охота!.. Вас, Борис Черномырдович, сегодня в Барвиху или на “Полигон” — после такой охоты отдышаться?

— На “Полигон”... отдышаться, — у Боба голос слегка изменился, но не дрогнул. — К испытаниям там все готово?

— Еще как готово, Борис Черномырдович. У нас люди свое дело знают.

Где-то под ними мелодично зазвонил телефон. Трубку по привычке взял крупномордый.

— Это Мишка Япончик из Америки. Спрашивает: когда финансово-экономический кризис начинать?

— Когда, когда?.. — не то чтобы сильно занервничал Боб. — Своими мозгами думать надо. А то по всякому пустяку сразу к президенту. В общем так... Как тебя?.. Федор?.. Фредди, значит... Передай этому “японцу”, что надо Нострадамуса читать. Когда у Нострадамуса написано — тогда и начинать.

— Сразу после “Полигона”, значит? — с пониманием уточнил Федор. — И что у нас за народ? Считай, уже весь мир живет по Нострадамусу, а мы этого Нострадамуса, можно сказать, породили и сами же его нарушаем.

— Да, Федор, я все хотел спросить, — непринужденно подключился к разговору Мишка. — А где сейчас этот мужик, ну, который Нострадамуса написал?

— Это Мишель, что ли? — неловко замялся крупномордый.

— И в самом деле — где? — по-государственному углубил вопрос Боб. — Может, мне захочется его на охоту пригласить. Каких-нибудь вальдшнепов пострелять.

— Пострелять-то, конечно, можно, — даже как-то изменился в лице Федор. — Только у нас “вальдшнепами” особое спецподразделение называют. Наверное, потому что операции по зарубежам проводят. Это они, собственно, Нострадамуса и “обнаружили”.

— Что значит “обнаружили”?

— Да был там у них какой-то Нострадамус. Но кто о нем знал, кто догадывался?.. А шла “холодная война” или, как потом ее стали называть, “война умов”, когда с нашим государством никто даже в олимпийских играх не хотел участвовать. Вот наши спецы и разработали операцию “Нострадамус”, чтобы на их незрелые умы повлиять. Сперва заменили у Нострадамуса текст. Но это, как говорится, дело техники, чтоб никакому эксперту не удалось подкопаться. А потом уже “обнаружили”, по всем мировым газетам растрезвонили о такой сенсации… Самое поразительное, что Запад не только поверил, но и до сих пор слепо следует нами заложенной программе будущего. Даже ваши, Борис Черномырдович, выборы...

— Ну-ну, договаривай.

— Это всего лишь так называемый катрен № 47. А в катрене № 49 предсказывается, что в мадагаскарский порт Мадзунга войдет странный корабль, с которого высадится много странных людей, и эти странные люди будут говорить странные речи, а потом самый странный из них объявит остров Мадагаскар независимой территорией любви и положит начало новой жизни и новому человеку, которого потом ученые назовут “гомо амаре” — человек любящий…

— А я? Что буду в это время делать я?

— В этом месте у Нострадамуса в тексте какой-то шифр. Над ним до сих пор ломают голову лучшие умы. Не помог даже самый мощный на сегодня израильский компьютер “Дип Джуниор”. Наши спецы нарочно навставляли в катрены таких шифров, чтобы время от времени под видом расшифровки вносить необходимые коррективы. Так, например, было предсказано падение берлинской стены… К сожалению, код не сохранился. В силу, конечно, вынужденной необходимости.

— Что значит — не сохранился? Раз кто-то эти катрены написал…

— Степень секретности была столь высокой, что ни о каких документах не могло быть и речи. Даже сам автор “Нострадамуса” не догадывался, что он автор.

— Может, у нас и президент не догадывается, что он президент? — с нажимом в голосе предположил Боб.

— Президент догадывается… — заворочался на своем месте Федор. — А что касается Нострадамуса, то, по оперативным данным, наши люди уже взяли его след.

— Какой след, если, согласно степени секретности, следов не должно было остаться в принципе?

— Следов, как таковых, нет, а вот одна зацепка имеется. О ней знаю только я и командир “вальдшнепов” полковник Половцев. У Нострадамуса на левом предплечье была татуировка — равносторонний треугольник, в центре которого — глаз, а под всем этим — ключевое слово “Кадум”. “Мудак” — если сзади наперед прочитать… Татуировка была сделана специальным раствором, что позволяло вести за ней наблюдение с нашего спутника из космоса. К сожалению, спутник был запущен еще в разгар “холодной войны”, и сейчас его орбита изменилась. Поэтому он этого Нострадамуса то засекает, то снова теряет… Но мы его все равно возьмем. Наши люди, можно сказать, уже дышат ему в затылок.

— Смотри, Федор! О ходе операции докладывать мне лично!..

Незаметно въехали в лес и, проскочив какое-то озерцо с плавающими кувшинками, повернули налево. Прямо перед глазами, словно из-под земли, вырос причудливый, как на лубочных картинках, дворец с флюгерами и петушками.

Где-то пальнула пушка и отовсюду россыпью выбежали встречать девки, украшенные разноцветными лентами, в кокошниках и монистах. Невидимые гусляры и ложечники рассыпались в первых аккордах плясовой. Даже Боб не выдержал и начал пританцовывать, как медведь на ярмарке. Но его уже подхватил румянощекий хоровод... И только сейчас у Мишки будто открылись глаза: на красавицах-девках, кроме кокошников с лентами да монист, ничего не было!

А танцующая камарилья с Бобом во главе под разудалую музыку уже двигалась к дворцу.

На какой-то миг у Мишки произошло что-то вроде затмения, а когда снова пришел в себя, то даже содрогнулся, как от дурного сна: Боб уже совсем без дезобелья сидел в прозрачно-хрустальном, словно подвешенном на подсвечивающих снизу прожекторах, бассейне. Вокруг Боба, как русалки в омуте, игриво плескались девки. Вода и хрусталь по закону линзы приближали и увеличивали все детали, и в этом смысле все детали Боба выглядели по государственному веско. Мишка даже засмотрелся, как на картину Рубенса с крупнотелым Персеем. Девки тоже смотрелись ничего, особенно когда прижимались своими камасутрами к хрустальным граням или закручивали вокруг Боба водную кадриль.

И пока он, Мишка, умозрительно пытался экстраполировать на место Боба себя, его тоже подхватили… И вот он уже сидит рядом с Бобом, но почему-то в семейных сатиновых трусах... видимо, из-за чемоданчика (так сказать, при исполнении), который приходилось героически удерживать над водой — в этом был даже свой особый мазохизм беззащитности. Но русалок его эротические трусы только еще больше раззадорили.

— А сейчас — шампанское! — голосом массовика-затейника объявил Боб, шарахаясь от хлынувших снизу пузырьков, от которых по телу забегали тысячи мурашек, и все они искали его, Мишку, искали, чтобы первыми сообщить что-то очень важное, а он, как Гулливер, боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть это непередаваемое ощущение легкости, словно все его большое и такое неуклюжее тело вот-вот начнет рассыпаться на атомы, а потом взлетит, как праздничный воздушный шарик, чтобы бесследно раствориться в бесконечно голубом небе. — Сейчас будет самое интересное, — тяжело дыша, сообщил ему на ухо Боб.

— Ты-то откуда знаешь?

— А это... Да мне Федор в ухо какую-то штуковину воткнул, чтобы зазря мысли не напрягать. Вот эта хреновина все и подсказывает. Я уже привыкать стал. Совсем думать не надо.

— Хорошо устроились, товарищ президент, — по-доброму позавидовал ему Мишка. — Ладно, мыслительную функцию я беру на себя. От шампанского, правда, у меня мигрень. Уж лучше было пиво заказать с пузырьками.

— Ты уже и так назаказывал. Только что по этой хреновине в ухе доложили, что девочки с Багамских островов прибыли: две мулатки и две креолки с подрагивающими от внутренней самбы попками. Хотели еще Фиделя Кастро прислать в нагрузку, я еле отбоярился.

— Ну, насчет Кастро — я такого не заказывал.

— Значит, сами проявили инициативу. Молодцы! Из уважения к великой стране... в лице... или в этом самом... ее великого президента...

— Ты что несешь? Какого такого президента, да еще великого? Это ты, что ли, великий президент? — задергался на цепочке от чемоданчика Мишка.

— Да, я. У великой страны не может не быть великого президента. В конечном счете, президент это всего лишь мыслеформа своего народа. Которая в итоге и формирует содержание.

— Да окстись ты, Боб! Какая мыслеформа и какое содержание? Кто еще несколько часов назад утверждал, что мы археологи... культурный слой... посланцы других миров?..

— Я, ну и что? Я и сейчас это продолжаю утверждать. Просто считай, что нам изменили задание. Может, там, наверху, решили срочно внести в нашу земную жизнь кой-какие коррективы. Сперва была операция “Нострадамус”, но в нашей стране она что-то начала давать сбои. Видно, ты, Мишель, что-то там с катренами намудрил.

— Какой Мишель, какие, к черту, катрены? Это моя поэма, я ее еще в институте написал, чтобы “хвосты” по французскому не сдавать. Моей преподавательнице она так понравилась, что попросила написать продолжение, и я, как дурак, старался.

— Главное, Мишель, даже не то, что ты “Нострадамуса” написал, а то, что пресловутый Нострадамус оказался нужен. Каждому гомо сапиенсу важно знать, что его ожидает завтра и послезавтра. На какие, так сказать, катаклизмы рассчитывать, — терпеливо растолковывал ему Боб.

— Может, и в самом деле шандарахнуть по какой-нибудь Лупизандии или Хренландии, напомнить кое-кому, кто в доме действительно хозяин?

— Дело говоришь, товарищ маузер... Мишель, я хотел сказать. Надо только эту идею с кнопкой у меня в ухе согласовать.

— А не послать ли их всех... с чемоданчиком в придачу? — Мишка пустил струйку шампанского на вынырнувшую попку какой-то русалки.

Сразу все вокруг пришло в движение. Хрустальный бассейн словно раскололся пополам, и Боб с Мишкой оказались на носилках, которые стройные девушки в белых туниках с красной полосой пружинисто уносили в голубую даль. Мишка еще успел заметить развешанные по стенам до боли знакомые портреты... Вот он, Мишка, совсем маленький, с трогательной завитушкой писюна, нацеленной в большую и пугающую неизвестность жизни… Вот он уже школьник, первый класс, с огромным ранцем, полным удивительных знаний... Вот он постарше, с кордовой моделью самолета в руке... Вот он студент... молодой ученый... И так далее, весь его жизненный путь на левой стене уводящего в глубину дворца коридора.

По правой стене были таким же образом развешаны портреты Боба, с той лишь разницей, что вместо кордовой модели самолета в руках Боба был кролик.

Мишка еще надеялся, что будет и итоговый портрет каждого из них на фоне мусорного ящика, но портретная галерея внезапно оборвалась небольшим овальным залом. Их удобно расположили на полулежащих креслах с пультами дистанционного управления в руках. Сразу напротив вспыхнул большой экран, на котором обозначилась поделенная на квадратики хорошо знакомая рельефная карта мира.

Подвигав пультом, Боб нажал одну из двух кнопок, и вместо карты показалось увеличенное изображение той точки земного шара, на которую указывал красный лазерный луч. В данном случае это была Африка. Скорее всего, Уганда. А может, даже Ангола. Голый негр в боевой раскраске с ручным пулеметом прямо с плеча поливал огнем джунгли, из которых доносились предсмертные стоны и крики.

— В морской бой играть умеешь? — даже как-то оживился Боб. — Первой кнопочкой наводишь на цель, второй командуешь “Огонь!”. Потом можно снова первой кнопочкой проверить, что от противника осталось. Как президент ставлю на сегодня боевую задачу: укрепить наши позиции в центральной Африке.

— Почему в Африке и почему в центральной? — болезненно спросил Мишка, прицеливаясь светящейся точкой на Париж.

На экране возникла Эйфелева башня, Елисейские поля, и всюду целуются влюбленные, которые еще ни о чем не подозревают.

— Стратегически ты, конечно, прав, позиции можно и сидя на унитазе укреплять, а вот тактически... Проиграй мы сегодня Африку, завтра нарушится равновесие в Гондурасе, и в Камбодже снова может начаться резня, в Лаос сразу повалят беженцы, они вытопчут плантации наркотиков, наркотики не поступят в Америку, в крупных городах начнутся волнения и беспорядки, приостановят работу банки, а это значит — кризис, волна которого докатится до Европы, где цена на презервативы резко возрастет, что больно ударит прежде всего по нашей стране.

От такой перспективы Мишке стало не по себе. Париж на экране погас. Зато из-за горизонта показалась снова Африка. Самолет шел на бреющем полете над пирамидами, над караванами верблюдов в пустыне Сахара, над островками пальм, с похожими на ракеты, устремленными в небо, белыми голубятнями, потом начались джунгли, над которыми их самолет первый раз обстреляли невидимые враги. Но Мишка успел вовремя сделать “кобру” и на левом крыле уйти в сторону. И хотя палец уже было непроизвольно потянулся к гашетке с “птурсами”, внутреннее чутье ему вовремя подсказало, что еще не время. Это не цель. Главная цель впереди. А пока внизу было озеро. Скорее всего, Чад. А может, даже Виктория. Большое спокойное озеро, если не считать нескольких крокодилов, которых он успел рассмотреть в оптический прицел. Но вспомнив почему-то о крокодилах в заповеднике Саньчика, которых надо пулей только в глаз и которые посмели добраться, как фашисты, до самой Волги, дал по ним из одного “птурса” с упреждением. На душе как-то сразу стало легче, а в шлемофоне сквозь помехи и треск прорезался голос Боба:

— Молодец, попал. Это была большая канонерская лодка США. Дай по ним из остальных “птурсов”, и будем считать, что с американским присутствием в Персидском заливе покончено.

От такого сообщения Мишка ошалело замотал головой и, нащупав на пульте кнопку, высветил Персидский залив, чтобы проверить результат.

Канонерка тонула, оставляя за собой черный шлейф дыма. Вокруг на плотиках и лодочках изо всех сил спасался экипаж. Два других корабля — большой противолодочный и эсминец, на котором он даже успел рассмотреть название “NOSTRADAMUS”, — пока еще боролись, но по всему было видно, что их часы тоже сочтены.

— Хорошая работа! — похвалил его президент. — После такого боевого крещения и расслабиться не грех. Ты когда-нибудь яйца крокодила ел?

Ответить Мишка не успел. Крепенькие амазонки в минитуниках (под которыми, между прочим, ничего не значилось) под чарующую музыку лютни и цимбал понесли их в трапезную. Там уже все было готово. Огромный стол просто ломился от бутылок и закусок.

Заметив Мишку, к нему обрадовано бросились те самые мулатки и креолки с Багамских островов. Они что-то щебетали голосами птиц... потом по очереди кормили его из собственных клювиков... Потом откуда-то издалека говорил Боб.

— Понимаешь, брат, — старательно выговаривая слова хорошо поставленным голосом кого-то бывшего, мудро наставлял Боб. — Жизнь — это всего лишь количество упущенных возможностей. А уж от индивидуума в конечном счете зависит, какие из них использовать, а какие нет. Как говорится, quantum satis...

Он, Мишка, еще хотел спросить, когда подадут яйца крокодила, к которым вдруг почувствовал непреодолимый интерес. Но голос Боба как-то странно начал отдаляться и изменяться, и уже гремел откуда-то сверху, с высоты.

А возможно, это был уже и не голос Боба, а голос грома, которым его, Мишку, приветствовал сам господь Бог. Ведь, в сущности, между Бобом и Богом разница всего в одну букву, и эта буква почему-то “г”.

И от осознания этой великой и ничтожной разницы перед глазами Мишки на короткий миг вспыхнуло золотое сияние, потом промелькнула уже знакомая красная кнопка “Пуск”, и чей-то металлический голос за кадром облегченно выдохнул: “АМИНЬ”.

 

 
Свернуть