22 марта 2019  21:21 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Поэты Петербурга № 47

 
Клавдия Смирягина Дмитриева


Клавдия Смирягина родилась, живёт и работает в Ленинграде-Петербурге. Окончила с отличием ЛГПИ им. Герцена, несколько лет работала учителем математики в школе, затем перешла на работу в ХК «Ленинец. Замужем, два сына. Стихи публиковались в сборниках "Неразведённые мосты" ( СПб . Нью-Йорк, 2011 ), "Поэзия Северной Пальмиры" ( Москва, 2011) , журналах "Окна" (Германия), "Союз писателей" (Новокузнецк), газете Школьник" (Москва), журнале «Дальний Восток», журнале «Зарубежные задворки», сборнике стихов лауреатов конкурса «Пятая стихия», в "Русском переплёте", «Сетевой словесности», интернет-журнале «Эрфольг», « Сетевой Литературе» и ряде других сетевых изданий. На сайте Book on the Move издан сборник "Логарифм счастья". Финалист первого и второго Открытых чемпионатов России по литературе в номинации «Поэзия» (Сетература-МК), лауреат Международного литературного конкурса "Второй открытый чемпионат Балтии по русской поэзии-2013", лауреат первой степени в номинации "Поэзия" литературного фестиваля "Каблуковская радуга-2013", финалист конкурса «Пятая стихия» памяти Игоря Царёва в 2014, лауреат Международного конкурса им. Игоря Царёва в 2015 году, финалист конкурса «Народный поэт-2014» на сайте «Стихи.Ру».Лауреат литературного конкурса Интернет-журнала «Эрфольг» – 2015.
 
=================================================================================================================

Боярыня

Холодно на улицах столицы,
тянет стылым воздухом с болот.
Ночь-полночь. Боярыне не спится,
мается, тетешкает живот.
Ох, сейчас бы клюквы иль морошки!
В сенцах стук, должно, закрыли дверь.
Сын в утробе мягко топнул ножкой.
Тише… Скоро, маленький, теперь.
Нынче пропустила ассамблею,
мне плясать совсем уж не с руки.
Я и так, того гляди, сомлею.
/в доме шум, грохочут каблуки/

***
Холодно на улицах столицы.
Катит по колдобинам возок.
Велено боярыне явиться
перед государем точно в срок.
Чтобы неповадно было бабам
бегать от указанных забав,
царь-отец погневался, да слабо:
был на глупых баб наложен штраф.
Что ж теперь рыдать, да нешто трудно?
Царь на штраф такой и сам готов.
Надобно ослушнице прилюдно
выпить крепкой водки царский штоф.

***
Холодно на улицах столицы.
Холодно в кунсткамере. Желты
гладкие уродливые лица,
взятые в тенёта немоты.
Сторож молча слушает вполуха -
возле колбы с мёртвым малышом
плачет полоумная старуха:
Что ж ты, милый, зябнешь нагишом?
Больно, мой красавчик белолицый?
Баю-бай, до свадьбы заживёт…
Холодно на улицах столицы.
Тянет стылым ветром от болот…

 

В. Д.


В медном подсвечнике сальная
Свечка у няни плывет...
Милое, тихо-печальное,
Все это в сердце живет... 
И.Анненский.  "Сестре"
            

                            

Ночь кудель сонливо тянет, перематывая дали,
заполняет сном корзинку, на скамеечку присев.
Под пушистыми кистями вижу кружево педали
и литые буквы "Зингеръ" на чугунном колесе.
По зеленому жаккарду бродят уличные тени, 
звон последнего трамвая вязнет в плотных облаках.
И мурлычет песни барда наш приемничек настенный,
сам себя перебивая позывными Маяка.
Стол, ночник, на гриб похожий, две кровати по соседству,
между ними дверь в кладовку, пола узкая межа.
Сладко-сладко, не тревожась, спит твое смешное детство,
сдвинув узенькие бровки, мишку бережно прижав.
Спи, малыш, пока мы вместе. Сон с годами все короче.
Жизнь таких узлов навяжет без раздумий и стыда!
Пусть тебе послужит вестью нежность этих междустрочий.
Может быть, прочтешь однажды. Может, вспомнится когда...

 

 

Придет серенький волчок...


Волчку икалось - чаще по ночам -
когда в набитых громким плачем детских
заклятья монотонные звучат
рефреном, от которого не деться,
не спрятаться ни в сумрачном лесу,
ни в выглаженном лунным светом поле.
Которым колет каждый острый сук
и каждая травинка, поневоле
цепляясь за седеющую шерсть.
Волчок вздыхал, глотал неспешно воду,
привычно зарекался на ночь есть,
сердился на капризную погоду.
А после выходил в сырую ночь
и шел на звук, на плач, на теплый запах,
пытаясь машинально превозмочь
глухую ломоту в усталых лапах.
И за спиной смыкалась тишина,
дыханьем сонным падая на крыши,
и чья-то позабытая вина
на мягких лапах шла за ним неслышно,
рассеиваясь в утренний туман.
Волчок бурчал под нос, бранил кого-то,
ворчал невнятно что-то про капкан,
придя домой, ложился на диван
и забывал на время про икоту...

 

 

Сонное


Выспавшись, беспечно пробудиться.
Кутаясь в халат и тишину,
медленно пройти по половицам,
желтым, как медовая горчица,
к настежь отворенному окну.
Боком примостясь на подоконник,
вновь увидеть белую ветлу,
около забора сорный донник,
старенький помятый рукомойник,
накрепко примотанный к стволу.
Съежившись от утренней прохлады,
вспомнить сельский клуб, костерный дым,
мальчика соседского браваду,
сладко ощущая, что не надо
так краснеть, встречаясь взглядом с ним. 
Взяв ранет с надтреснутого блюдца,
с хрустом впиться в крапчатый бочок...

И опять беспомощно проснуться,
чтобы окончательно вернуться 
в этот март, не прожитый еще.

 

 

Про кота


Детей у них не было, видимо, Бог не дал,                
а может, не больно хотели, хотя сначала            
она колыбельку частенько во сне качала.   
Потом перестала. Устала. Прошли года.
   
Он стал ей и мужем, и сыном, но вышел срок,
и он не проснулся обычным осенним утром.         
Она на поминках не плакала почему-то.            
Друзей проводила, защелкнув дверной замок.    

Отчетливо зная, что утром к нему уйдет,         
легла на кровать, примостившись привычно с края.
И вспомнила вдруг, окончательно засыпая,               
что завтра голодным останется рыжий кот.   

С тех пор миновало двенадцать протяжных лет. 
И кот вечерами на кухне мурлыкал звонко.
Когда схоронила кота, принесла котенка.          
Зовет его мальчиком. Гладит.
И в сердце - свет. 

 

 

Розовое пальто


По улице задумчиво и грустно шагала лошадь в розовом пальто, надев поверх зеленого бурнуса кокетливое в рюшах решето. А ей навстречу свежий летний ветер бросал обрывки содранных афиш, и кошки, те, что знают все на свете, сочувственно смотрели с низких крыш. Какой-то любопытный иностранец на мыльницу снимал ее наряд, мальчишки танцевали глупый танец, выкрикивая что-то невпопад. Брела под эти выкрики кобыла, и жалости, и смеху вопреки. Она сегодня утром наступила на розовые старые очки. И шла туда, где в створе узких улиц под пение ликующих цикад сумеет посмотреть без слез, не жмурясь, на розовый торжественный закат.

 

 

Перевал

 

Попавшее в оконный переплет,
сырое небо бьется грудью в стену
гостиной, где безмолвно и степенно
сто лет столетник бабушкин растет,
где ходики воркуют в тишине,
где вазочки на вязаных салфетках,
где кенар спит в накрытой пледом клетке,
присвистывая тоненько во сне.
И бабушка, вздыхая, прилегла
на круглый валик старого дивана.
В студеном ноябре темнеет рано,
и сделаны домашние дела.
И снится нашей бабушке вокзал,
прощанье на заснеженном перроне,
а после - степь, дорога, сани, кони,
и ночь, и узкий горный перевал...
...............................................................
Ее нашел наутро старший внук,
когда принес продукты, как обычно.
(Она с годами стала склеротична -
обычный в этом возрасте недуг).
Что дальше было, что там за дела,
не помню... помню только снег и дали,
и теплый свет на синем перевале,
который я когда-то перешла.

 

 

Про деда...


Подумаешь, каких-то двести лет -
три жизни... ну, не три, пускай четыре -
прошло с тех пор, как мой безвестный дед
любил жену, сидел хмельной в трактире,
пахал. Да-да, конечно же, пахал!
Не зря меня весной на грядки тянет.
Встав затемно под пенье петуха,
шел к озеру с рыбацкими сетями...

Все было так. Дрожит тугая нить
длиной в четыре выгоревших следа.
И мне сегодня шага не ступить,
не отозвавшись эхом песне деда.

Вон он - сидит у Бога на виду,
устало свесив жилистые ноги,
на облаке, как сиживал в страду
на сметанном любовно пышном стоге.
У нас одна небесная стреха,
и шар земли, катящийся по блюдцу. 
А двести лет - такая чепуха,
пройдут - и не успеешь оглянуться...

 

 

Про пианино


А и правда, как без пианино,
если ходит девочка в кружок.
Доченька, единственная, Нина...
Доченьке двенадцатый годок.
Вот в многотиражке на заводе
дочкин напечатали портрет.
Пишут, что талантливая вроде.
Жалко, инструмента в доме нет.
Клавиши рисует на газете
да играет в полной тишине.
Пальчики испачканные эти 
видятся родителям во сне.
А девчонке снятся песни Грига,
Сольвейг на заснеженной лыжне.
Толстая растрепанная книга
дремлет рядом с ней на простыне.
И однажды утром на рассвете
в доме появился наконец,
перебудоражив всех соседей, 
новый удивительный жилец.
В Стрельне, у немецких колонистов
куплен и доставлен, как хрусталь,
вымечтанный, красно-золотистый
беккеровский сказочный рояль.

Мне бы вас порадовать, да нечем.
В сорок первом, где-то в декабре
выменяли "Беккера" на гречу,
слезы мимолетно утерев.
Пальцы огрубели от работы, 
ссадины, мозоли, волдыри...

А без пианино в доме, что ты!
Все мечтала внукам подарить...

 

 

не плачь, мама...


Когда от глухой канонады подрагивал воздух густой и с запада шедшее стадо мычало, топча хлебостой, когда вы вгрызались упрямо в суглинка горячую твердь, тогда ты боялась ли, мама, в шестнадцать свои умереть?

Держа неумело лопаты,
на лужском сквозном рубеже
вы были еще не солдаты,
и были не дети уже.

Когда в недорытых окопах от бреющих травы атак вы прятали лица, а попы укрыть не умели никак, и белый от страха инструктор кричал про измену и долг, кто именно этим маршрутом направил ободранный полк?

Ощерившись зло и щербато,
сипел почерневший комбат:
- Паскуда, погибнут ребята!
Немедля назад в Ленинград!

Когда пробиралась болотом навстречу голодной зиме, буржуйке, цинге и налетам, и штампу на сером письме, когда, поседев за неделю, навстречу подкинулась мать, как свято вы верить умели, надеяться, верить и ждать...

Тебя не касается скверна
журналов, сетей, передач?
На небе не плачут, наверно...
Пожалуйста, мама, не плачь...

 

 

Тетя Зина


Гости негромко беседуют, ветер шевелит гардины,   
вечер, без четверти восемь, время подумать о сладком.
Зной по углам затаился, в прическе у тетушки Зины -   
пламенных, как махагони, стриженых тоненьких прядках.

Пахнет лимоном и кедром - духами "Андалусия".      
Веер распахнут испанский, взятый на вечер у дочки.    
Тетушка - Кармен сегодня, а может быть, просто Мария.   
Бусы - поверх разлетайки в розовый мелкий цветочек.

К нам ее привезли - день рожденья у нашего старшего сына. Мы сидим, вспоминается всякая мелочь и глупость, и над ворохом старых открыток, отправленных нам с Сахалина, обсуждаем ее дальнозоркость, мою близорукость. Удивляясь, что я - неплохая как будто хозяйка, вспоминает со смехом, как мама меня баловала. Я киваю, что, да, неумехой была и лентяйкой, и конечно, молчу, что умею по-прежнему мало.

Потом мы говорим про старый прадедушкин хутор,
про то, как ее братик умер, когда их гнали в Германию...

И мне все время кажется почему-то,
что ее голос очень похож на мамин...

 

 

Арнаут


Окно распахнуто на запад - и дни, и ночи напролет.
И теплый запах, хлебный запах по нашей комнате плывет.
Плывет, щекочет, дразнит память о том, что дым, о том, что наш.
А осень с лисьими глазами на скатах крыш печет лаваш.
Печет и в небо запускает навстречу западным ветрам,
нагрета печка городская бедой с надеждой пополам.
Листва потрескивает сухо, речей вечерних горек мед,
а все ж закатная краюха ржаной закваской отдает...

 

 

Август. Этюд


Небо выгоревшей бязью
накрывает мокрый луг.
В тишине вечерней вязнет
электрички дальний стук.
Из низинного тумана
стадом призрачных слонов
выплывают караваны
легких августовских снов.
Тихо-тихо, только звякнет
где-то дужка о ведро,
припозднившийся гуляка
пустит басом матерок.
И опять покой прохлады, 
мятный холод росных трав...

Осень бродит где-то рядом,
губы горестно поджав.

 

 

Сначала из дома ушли тараканы...


Сначала из дома ушли тараканы,
шушукались с вечера где-то за печкой,
а ночью исчезли внезапно и странно,
включая детей, стариков и увечных.
Хозяин на радостях хлопнул рюмашку,
хозяйка засиженный пол отскоблила.
Лишь дед, озабоченно сдвинув фуражку,
под нос пробурчал, что пора, мол, в могилу.
По осени вместе с антоновкой спелой
попадали как-то на землю синицы.
И встать на крыло ни одна не сумела.
Зарыли. Забыли. Подумаешь, птицы.
И только старик, опираясь на палку,
подолгу бродил по листве облетевшей,
и, морщась, шептал: "Внуку малую жалко,
расти бы, расти ей, да кукол тетешкать".
А в марте, открыв зимовавшие ульи,
хозяин увидел, что гнезда пустуют.
Выходит, что пчелы из них улизнули,
оставив без меда ребят подчистую. 
В тот вечер старик, похороненный в Святки,
приснился хозяину с речью туманной:
"Ищите, покуда не поздно, ребятки,
дорогу, которой ушли тараканы..."

 

 

рубежное


Вчера еще казавшаяся вечной,
бесследно забывается зима.
Очищенный метелями скворечник
купается в березовых дымах.

В шкафы от моли спрятаны дубленки.
По улицам, встречаясь там и тут,
пузатые и важные девчонки,
как уточки, торжественно плывут.

Далеким сном Гоморры и Содома
проходят краем, падают за край
торнадо, разметавший Оклахому,
и майский снег, засыпавший Алтай.

И это в страшной сказке, понарошку
бредут за флейтой дети вдоль канав.
Сейчас и здесь - весна, на солнце кошка,
блаженно развалилась, задремав.

Так тихо, так безудержно спокойно
на этом разомлевшем рубеже,
что все, еще не начатые, войны
оконченными кажутся уже.

 

Свернуть