18 августа 2018  02:31 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту

Проза № 47


 
 
Курбан Саид

Девушка из Золотого Рога


Глава 19

Она брела по аллеям парка, усыпанным гравием. Песок хрустел под ее ногами, на траве дрожали тени от деревьев. На скамейках обнимались влюбленные, и легкий шепот, доносившийся оттуда, стихал, когда Азиадэ проходила мимо. Сгорбившись, она шла по аллеям, над которыми в печальном поклоне склонились темные ветви деревьев, а под ногами переливался в лунном свете гравий.

На старом мосту она остановилась и, опершись о перила, долго смотрела вниз на высохшее русло реки, тоже залитое лунным светом. Азиадэ пошла дальше, бесцельно кружа по аллеям и вспоминала, как когда-то Хаса целовал ее в машине и казался ей таким высокомерным. А потом он стоял под дождем на Берлинерштрассе и смущено просил у нее прощения. Когда все это было? Вчера? Сто лет назад? Он спас жизнь святого из братства Бекташи и это он сделал ее женщиной в жаркую летнюю ночь на широкой кровати номера сербского отеля.

Азиадэ остановилась. Луна, светящая сквозь ветви, казалась такой же нежной и мягкой, как душа Хасы.

Это было в спальне перед кроватью, на которой когда-то спала Марион, думающая о чужих мужчинах. Он стоял около нее с испуганными и молящими глазами.

Она дала слово быть ему хорошей женой. Тогда она лежала рядом с ним и думала о Марион, которая бросила его и, перед которой уже распахнулись врата ада.

Азиадэ не замечала, что ходит по кругу, по аллеям, наполненным шепотом влюбленных. Вероотступник Хаса оказался бессилен в мире чувств. У него были сильные руки, ловкие пальцы и он был счастлив в мире своей любви. Она видела его в белом халате, пропахшем лекарствами, или в кафе среди друзей, рассказывающих незатейливые истории о своих больных, болтающих о театре или политике, и ее окутала теплая волна нежности. Невозможно представить, что Хасы больше не будет в ее жизни.

Азиадэ закурила. Дрожащее пламя зажигалки осветило ее лицо. Она курила на ходу, и все в ней страшилось принца, который так неожиданно появился и позвал ее за собой.

Ее предки когда-то пришли из пустыни и стали рабами предков принца. Каждым вздохом, каждым своим движением она выказывала благодарность предкам принца за милость, которую они оказали ее предкам. Она осталась бы простой кочевницей, если бы так решили предки принца.

Сигарета медленно тлела. Она смотрела на удлиняющийся столбик пепла и думала о палящем зное пустыни, откуда ее предки пришли, чтобы покорить весь мир.

Великий Орхан, вспыльчивый Мурад, грозный Селим, совершивший поход на Египет и набросивший на свои плечи плащ Пророка. Величие всей империи было теперь воплощено в одном человеке с безвольно повисшими руками, который звал ее с собой. Она должна была переехать к нему, она должна была стать его служанкой в опустевшем доме Османов, покорной и преданной, ведь именно это вменил Аллах в обязанность женщине.

Азиадэ отбросила докуренную сигарету, в бессильном отчаянии раздавив окурок. Может быть, Хасе нужно было искать себе другую женщину, не изгнанную из разрушенной империи, женщину, которая больше подходила бы ему, могла бы ждать в кафе, пока он лечит баритонов, не убегала бы, когда Марион подходит к столу.

Она осмотрелась и ее вдруг охватил страх перед этим чужим ей городом, чужим миром, в котором она вынуждена жить, но которого она не понимала и где ей было скучно.

Да, она точно знала, что скучает в этом эркере, в кафе с врачами, в гостях у людей, которые думали и чувствовали иначе, чем она, ее отец, этот принц, которого она никогда раньше не видела, и который был ей ближе и роднее, чем Хаса с его больными, друзьями и разговорами.

Хаса должен был переехать в Каир или в Сараево, носить феску, как и его предки, вести образ жизни, к которому привыкла Азиадэ, лечить дервишей и посещать мечети, тогда бы она осталась с ним.

Она неожиданно остановилась, чувствуя, что окончательно запуталась. Азиадэ присела на край свободной зеленой скамейки, стоящей в тени раскидистого дерева.

— Боже мой, — тихо прошептала она, и ее руки похолодели.

Хаса был ее мужем, она любила его, без принуждения вышла за него замуж, без принуждения отдалась ему. А теперь сама стала такой же, как Марион, сидит на скамейке в парке и думает о другом мужчине, в то время как ее собственный муж лежит в постели и ждет ее. Она хотела уйти к принцу, как это ей предназначено, но тогда тень Хасы ушла бы вместе с ней и преследовала ее ночами, которые она будет проводить с принцем, в разговорах, которые они будут вести днем. Везде будет возникать его тень, она будет видеть его глаза, слышать его вздохи, полные тихих упреков и проклятий.

Она сжала кулаки. Из тупика неожиданно обрушившегося на нее несчастья выхода не было. Азиадэ точно знала: если она бросит Хасу, ей будет стыдно выходить на улицу, она не сможет смотреть людям в лицо. Она продолжала сидеть, беспомощно глядя перед собой. Долг и позор, честь и радость сплелись в один крепкий узел: ее призывал долг перед принцем, но останавливала любовь Хасы. Как быть?

Ясно было одно: должна была существовать разница между Марион, бросившей своего мужа, и ею, мучительно размышляющей на скамейке в парке.

Но возможно, и для Марион тот мужчина, с которым она ушла, был тем же, чем стал для Азиадэ неожиданно объявившийся принц.

Азиадэ вздохнула. Нет, не было никакой разницы между ней и прелюбодейкой Марион.

В третий раз Хаса не женится. Он проведет свои дни в печали и одиночестве. Одичав, брошенный всеми, будет бродить по улицам и проклинать женщин, которые клялись ему в вечной верности, а потом уходили к другим мужчинам.

Азиадэ поднялась и направилась к выходу. Ее лицо пылало от стыда. Конечно, существует разница между принцессой из Стамбула и Марион, предавшей своего мужа.

Погруженная в размышления, она шла по Рингу. Вот оно — ее будущее, лежит в пыли этой широкой улицы. Из года в год она будет сидеть в этих кафе, ездить по вечерам в Кобенцл и целовать Хасу. Она потеряет свою родину, растворится в европейском мире, но не бросит своего мужа, она будет хорошей женой, сможет спокойно смотреть в глаза людям, всем, кроме грустных и одиноких глаз Ролланда, который позвал ее с собой и за которым она не последовала.

Азиадэ медленно поднялась по лестнице и осторожно открыла дверь. В спальне горел цвет. Хаса лежал в постели и равнодушно перелистывал философский журнал, взятый с письменного стола Азиадэ. Он посмотрел на нее и сонно улыбнулся:

— Уже поздно. Ты хорошо провела время? Я пока читал тут твои журналы, но так ничего и не понял. Что такое полистадиалитет?

— Опухоль гипофиза на языке философии. Это ничего, что ты не понимаешь. Спасибо, я хорошо отдохнула.

Она запнулась. Ей вдруг показалось странным, что она общается со своим мужем на немецком языке, тогда как думает и мечтает на другом. Она подавила в себе легкое чувство неловкости и подошла к Хасе. Тот лежал на спине и смотрел на нее:

— Ты сегодня такая красивая, Азиадэ, очень красивая.

Она присела на краю кровати, наклонилась к нему и поцеловала в лоб. Хаса обнял ее и она почувствовала аромат его кожи, силу его мышц, хорошо знакомые символы его любви.

Азиадэ разделась и села на его кровати в пижаме с прижатыми к животу ногами, уткнувшись подбородком в колени.

— Было очень мило, — сказала она. — Мы говорили о прошлом и о родине. Но настоящая родина женщины это постель ее мужа.

Хаса притянул ее к себе. Она обняла его голову и прижалась к нему всем телом, будто ища защиту и спасение в его сильных руках.

Неожиданная страсть Азиадэ заставила Хасу окончательно проснуться. Она смотрела на него с покорностью и восторгом. Тело ее стало вдруг жаждущим и соблазнительным. Хаса любовался ее светлой кожей, светлыми мягкими прядями, спадающими на лицо.

Она села на колени в кровати, прижалась головой к груди Хасы и застонала, медленно покачиваясь, и это было похоже на ночное урчание одинокого животного.

— Я люблю только тебя, Хаса, тебя одного, — сказала она.

Он бросил ее на белые простыни, все происходило будто в первый раз — эти серьезные, устремленные вверх глаза, мягкие губы. Хаса забыл про своих больных, свое врачебное общество, свою усталость. Он ощущал только влажность ее теплых губ, покорность ее тела.

Потом она сидела в постели, обвив руками его шею, молча уставившись перед собой, а по уголкам губ бродила еле заметная улыбка. Она с нежностью посмотрела на него и спросила:

— Хаса, ты можешь выполнить мою просьбу?

— Да, Азиадэ.

— В столовой, в буфете стоит бутылка коньяка. Я принесу ее тебе. Выпей немного коньяка, Хаса, а то ты заснешь, а я не хочу, чтобы ты заснул, я хочу видеть твои открытые глаза.

Она зашлепала босиком через комнату и вернулась с бутылкой и рюмкой в руках. Глаза ее блестели, щеки горели. В пижаме с распущенными волосами она была похожа на мальчишку, маленького пажа, который взволнованно несет свою первую службу.

— Выпей со мной, — сказал Хаса, и протянул ей рюмку.

— Нет, мне не нужен коньяк, чтобы быть пьяной.

Азиадэ наполнила бокал, он выпил маленькими глотками, и она долила еще.

— Ты склоняешь меня к греху, — смеялся Хаса. — Коран же запрещает пьянство.

— Там есть комментарий, — сказала она серьезно, — он принадлежит великому ученому Шейху Исмаилу из Ардебиля и гласит, что иногда пить разрешается.

Хаса выпил. Азиадэ сидела на кровати, по-турецки поджав ноги, и смотрела на бутылку коньяка.

— Я уже окончательно проснулся, Азиадэ, но если ты прикажешь, выпью еще.

— Да, — сказала она и сложила руки на коленях. — Ты не должен никогда быть из-за меня несчастлив, Хаса.

Ее голос звучал почти умоляюще.

— Я хочу всегда делать все, чтобы ты был счастлив.

Хаса удивленно смотрел на нее.

— Спасибо, — сказал он растроганно, — ты тоже должна быть счастлива. Тебе хорошо со мной?

— Мне хорошо с тобой. Но что такое счастье женщины? Женщина счастлива, когда видит улыбающиеся глаза своего мужа и знает, что она является причиной этой радости. Я буду всегда делать так, чтобы у тебя не было хлопот со мной. Я не Марион.

Теперь уже Хаса сам себе налил. Он встал с кровати и, улыбаясь, сел возле нее.

— Марион, — сказал он. — Марион — глупая гусыня. Когда-то я очень любил ее, но все это уже в прошлом. Я люблю тебя. Марион опускается на дно, и мне ее ничуть не жалко. Фритц, как и ожидалось, бросил ее, и она теперь совсем одна, несмотря на свою красоту. А у меня есть Азиадэ, и я счастлив.

— Так Аллах карает за прелюбодеяние.

Азиадэ улыбалась, ей и в самом деле было по душе, что Марион теперь одна.

— Ты достаточно выпил, Хаса?

— Да.

— Тогда слушай, — она склонила голову набок и невинным взглядом смотрела перед собой. — Мы уже достаточно долго женаты, Хаса. Мне уже настало время иметь детей.

— Ох, — произнес Хаса и покосился на бутылку коньяка, но Азиадэ молча отодвинула ее.

— Ребенка? — переспросил он и укрылся одеялом.

— Да, сначала одного, потом, Бог даст, еще одного и еще.

— Ты права, — сказал Хаса, — но знаешь ли ты какую боль испытывают женщины при родах.

Азиадэ кивнула.

— Моя мать испытывала эту боль, моя бабушка тоже. Даже моя прабабушка. Это не может быть так страшно.

— Да, конечно.

Хаса и сам не знал причин своего панического страха перед отцовством. Он боялся детей, как когда-то боялся школы. Он хотел иметь детей, но только в далеком, неопределенном будущем.

— Дело в том, — сказал он смущенно, — что если я буду иметь детей, то должен быть уверен, что у них всегда все будет хорошо. Но в то же время, я хочу, чтобы и тебе было хорошо, когда у нас будут дети. Из трех пациентов платит только один, из десяти операций восемь оплачиваются страховкой. После рождения первого ребенка нам придется отказаться от машины, после второго — от прислуги, после третьего — переехать в квартиру поменьше. Но я не хочу, чтобы мы испытывали в чем-то недостаток, в чем-то отказывали себе, поэтому давай подождем, совсем немного, до лучших времен, и тогда я обещаю тебе пятерых. — Он умолк и выглядел совершенно истощенным после столь длинной речи.

Азиадэ внимательно посмотрела на него.

— Я жила без прислуги и без машины и была вполне довольна. Ты не хочешь детей, потому что ты сам еще ребенок — и это главное. Подумай, Хаса, я с радостью готова для тебя на все. Но я не только твоя любовница… в первую очередь я — твоя жена.

Хаса постарался не расслышать последних слов.

— Когда у тебя не было прислуги и машины, ты еще не была моей женой. Теперь же я должен заботиться, чтобы у тебя все было.

— И все же, — сказала она, все еще сидя по-турецки, со сложенными на коленях руками, — все же я была тогда дочерью министра и невестой принца.

— Твой принц, — рассмеялся Хаса, — скорее всего, стал статистом в Голливуде или снимается в восточных фильмах в роли евнуха.

— Ты очень глупый ребенок, — воскликнула Азиадэ. Она схватила его за уши и стала трясти его голову. — Ты хочешь быть моим мужем и ребенком одновременно — вот в чем дело. Если ты меня разозлишь, я вылью тебе в рот весь коньяк. И тогда утром у тебя будет болеть голова, и ты не сможешь лечить своих певцов.

— Если ты будешь меня сердить, — сказал Хаса, взяв ее лицо в свои руки, — если ты меня разозлишь, я затащу тебя в операционную и вырежу тебе гланды. После этого восемь дней ты не сможешь говорить и тебе придется лежать в постели. Вот что тебе за это будет.

— Какой ты жестокий, — рассмеялась Азиадэ и отпустила Хасу.

Он довольно плюхнулся на подушки.

— Спи, — сказала она, выключив свет.

Хаса безмятежно заснул, но к Азиадэ сон не шел. Она думала о жизни, оказавшейся сложнейшей головоломкой. В деревнях Анатолии, в степях Туркестана, в лагерях кочевников, раз в год женщина пряталась в кустах или войлочных шатрах. Мужчины сидели у костров и молились, пока женщина рожала ребенка. Потом приходили мужчины, перерезали пуповину, и ребенок кричал, сучил ножками и тянулся ротиком к материнской груди. У людей в шатрах не было служанок, а у их машины было четыре ноги, длинный нос и называлась она — верблюдом.

Азиадэ вздохнула. Ей было непонятно, почему верблюд важнее ребенка, который сучит ножками и тянется к груди. Она закрыла глаза и на мгновенье увидела тонкие изогнутые брови Марион и светлые, колючие глаза человека, которому она была предназначена.

Потом она заснула.

 

Глава 20
 

— Это очень хорошо, ханум, что вы так пунктуальны.

Джон Ролланд стоял у стола на террасе отеля.

— Садитесь, — сказал он, подавая ей стул, и был чрезвычайно вежлив и разговорчив.

— Вы должны знать, ханум, что с моим другом, Сэмом, я могу говорить лишь о проблемах внешнего мира, а в мире чувств он глух и нем. Я буду любить вас очень сильно, во мне нерастраченный запас любви, потому что мне кажется, что до сих пор я не любил никого.

Азиадэ молчала. Странно, что этот человек называл ее ханум и обладал нерастраченным запасом любви.

— Мы должны будем скоро уехать, — продолжал Ролланд и в его мутных глазах промелькнуло что-то вроде нежности. — Я получил сегодня известие. Фирма, на которую я работаю, заказала мне сценарий к новому фильму — что-то в роде «Хозяйка пустыни». И вот они хотят, чтобы я отправился в Гадамес, в ливийскую пустыню за новыми впечатлениями. Мне бы не хотелось ехать туда одному. Поедемте со мной. Мы будем два месяца ночевать в палатках, пить верблюжье молоко и вести кочевой образ жизни. Это будет нашим свадебным путешествием. Потом мы поедем в Нью-Йорк. Там вы произведете на свет принца. А затем мы переедем в Калифорнию и будем жить в бунгало. Знаете, когда империя распалась и мир для меня утратил прежние очертания, я решил, что жизнь кончена. Я и сам не знаю, как попал в Америку. Поначалу я даже голодал, голод — это очень неприятная вещь. Но я этого не замечал, мне казалось, что для меня больше нет места в этом мире. Потом меня подобрал Сэм. Я перестал голодать, но моя жизнь не обрела с этим смысла. Теперь, все должно быть по-другому.

Джон говорил, оглушенный собственными словами. Да, женщины были шумными игрушками, еще более никчемными, чем бутылка хорошего виски. Мужчина без родины должен мечтать, работать, иметь головную боль и думать о смерти. Но эта женщина, была не просто женщиной, не какой-то шумной игрушкой — она была подарком исчезнувшей родины принцу Абдул Кериму, островком в океане чужих жизней. Первые османы были кочевниками, прошедшими по всей Азии. У кочевника нет родины, его родина — палатка. Где ее разбили, там и родина. Азиадэ должна стать его палаткой.

— Мы выедем в ближайшие дни, ханум, прямо в Ливию.

Азиадэ смотрела куда-то в сторону. «Ливия, — думала она, — черная палатка кочевников. И первый принц должен появится на свет в Нью-Йорке. Но я не произведу на свет первого принца».

Она заставила себя посмотреть в лицо Роланду. Его худощавый профиль был прекрасен.

— Принц, — сказала она, — я писала вам из Берлина о своей любви. Вы мне ответили и освободили меня на вечные века. Я нашла другого мужчину, который нуждается во мне. Это несправедливо с вашей стороны разрушать чужие дома, после того, как вы отказались от собственного. Я не могу следовать за вами.

Она говорила медленно и смотрела ему прямо в глаза.

— Я писал, не зная вас тогда, — ответил Ролланд, — и нет ничего предосудительного в разрушении чужих домов. Все настоящее построено на развалинах прошлого. Фатих Мухаммед построил Стамбул на развалинах Византии. Османской Империи не было бы без разрушения Византии. Кто ваш муж? Неверный, который не может по достоинству оценить то, что ему принадлежит, в этом я точно уверен. Вы всегда будете для него чужой. А я, я люблю вас.

Роланд ничего не знал о ночи, проведенной на аллеях венского парка и на кровати возле Хасы, который пил коньяк и говорил о Марион.

Азиадэ слабо улыбнулась. Жизнь порой действительно слишком сложна для девушки из Стамбула.

— Я больше не ваша подданная, — сказала она жестко. — Вы отказались от меня. Теперь я австрийка, жена австрийца и, если позволит Аллах, стану матерью австрийцев. Слишком поздно, Ролланд. Воины разрушают чужие дома, но они не просят при этом помощи у женщин. И мой муж не является неверным. Он обладает властью над жизнью и смертью и происходит из правоверного семейства из Сараево.

Она замолчала. Лицо Ролланда посерело и сморщилось. На лбу обозначились продольные морщины. Глаза стали мутными, гордыми и чужими. Азиадэ посмотрела на него, и вся жизнь Ролланда пронеслась у нее перед глазами. Изгнанник, бедняк, который без устали носился по всему свету. Когда-то он был заложником во дворце на Босфоре, не имея понятия о том, что происходит за его пределами. Оставшись беззащитно обнаженным в этом чуждом ему мире, он сейчас просил у нее одеяний, укрытия. Он был воплощением бессилия древнего рода. Она с любовью и сочувствием посмотрела на него, потом склонилась над ним и коснулась его руки.

— Абдул Керим, я не могу, я не имею права. Ты что не понимаешь? Может я и люблю тебя, Абдул Керим, но я не могу теперь.

Он молчал, вопросительно глядя на нее.

— Подожди немного, — Азиадэ уже не понимала, что говорит. Она крепко сжимала его руку, и казалось, ею управляет некая неведомая сила. — Подожди немного, — словно охваченная каким-то внезапным видением, воскликнула она страстно и отчаянно: — Может мой муж бросит меня. Тогда я приду к тебе, Абдул Керим. Но я не могу разрушить семью.

Абдул Керим, вновь принявший обличие Ролланда, засмеялся. Он отнял руку и ровно сел в кресле.

— Чудесно, ханум! Священный дом Османов должен ждать, пока неверная собака не выкинет свою жену из дома. Вы же любите меня, вы же хотите уйти ко мне. В ваших глазах, руках, губах я читаю знаки любви. Вы любили меня еще, когда проезжали мимо моего дома на Босфоре. Вы любили меня, когда писали мне из Берлина, и вы любите меня сейчас, когда сидите возле меня. Любовь ко мне ваш долг. Но вы трусливы, ханум, просто трусливы, хотя не должны быть такой, ведь вы османка.

Азиадэ молчала. Чего ей это стоило, молчать сейчас, знала только она.

Джон поднялся.

— Ваш покорный слуга, ханум, — сказал он, как того требовал этикет стамбульских дворцов.

— Идите с улыбкой, принц, — отчеканила Азиадэ предписанную протоколом фразу, и осталась сидеть, с втянутой в плечи головой, уставившись в даль.

Абдул Керим прошел через холл отеля и поднялся по лестнице. Уже на лестнице он снова превратился в Джона Ролланда, пропойцу-сценариста, которому предстояло собирать в Ливии впечатления для своего нового фильма.

Ожидавший его в номере Сэм Дут бросил на Ролланда любопытный взгляд. На ночном столике стояла нетронутая бутылка виски. Вчера Джон не испытывал жажды. Теперь же он наполнил стакан и залпом опустошил.

— Ага, — сказал Сэм, сразу смекнув в чем дело.

— Я просто собака, — Джон снова налил виски. — Мои предки покорили два континента, а я не смог покорить одну женщину.

Он сел на краю кровати. Стакан дрожал у него в руках.

— Мне не нужна никакая женщина, — выпалил он вдруг. — Мне не нужна родина. Мне нужно только виски.

— Ага, — повторил Сэм. «Да, теперь Джон явно обезумел», — подумал он.

— Зачем тебе эта женщина? — заговорил он, и тоже потягивая виски, но в отличие от друга маленькими глотками. — В мире так много других. В Африке я найду для тебя наложницу. Поехали в Ливию. Европа не стала благодатной почвой для тебя.

— Поехали в Ливию, — согласился Джон, уставившись в свой стакан. — Пьянице не нужна ни женщина, ни два континента, ни дом на Босфоре.

Он начал медленно стягивать с себя одежду.

— Я буду спать, Сэм. Исчезни! Телеграфируй паше в Берлин, о том, что его дочь плохо воспитана.

Сэм поднялся, неодобрительно качая головой. Невозможно поверить в то, что предки Джона смогли покорить Византию.

— Иди спать, — сказал он. — И хотя я не управляющий гаремом принца, но возьму это дело в свои руки, потому что я хороший человек и прощаю тебе разорение Византии. Через три дня я все улажу.

Он ушел, а Джон рухнул в постель.

Выйдя из отеля, Сэм Дут направился в кафе неподалеку от Оперы, где просидел какое-то время, попивая турецкий кофе. При виде этого, мирно сидящего человека, никто из посетителей кафе и не подумал бы, какую бурную деятельность он планирует развить.

Сэм Дут был умным человеком. Он должен был доказать Джону, что там, где отказывают осману, грек получает свое. Это подстегивало его честолюбие. Он небрежно держал в руках десятишиллинговую банкноту и со скучающим видом смотрел на официанта, склонившегося над ним и докладывающего о возрасте, прошлом, привычках и круге друзей Хасы.

После этого Сэм сунул банкноту ему в карман и отпустил благодарным кивком. Потом он подошел к соседнему столику, за которым хирург Матес и ортопед Захс спорили о различиях между хирургическим и ортопедическим лечением.

— Сэм Дут, кинопродюсер из Нью-Йорка, — представился Сэм.

Врачи были явно польщены. Сэм присел за их столик. Смущенно улыбаясь, он стал рассказывать о каком-то обществе, которое собиралось якобы снимать научно-медицинский фильм, в познавательных целях.

— Я приехал в Вену, так как мы собираемся снимать научную часть фильма под наблюдением австрийских врачей.

Врачи с интересом слушали его, ощущая свою причастность к великому делу. То, каким образом разговор перешел от науки на врачей вообще, затем к отоларингологам, а далее — к частной жизни доктора Хасы, осталось незаметным.

Через час Сэм Дут спешно поднялся, бросив на прощанье:

— Мы еще поговорим с вами о фильме.

На следующий день он подошел к телефонной будке и попросил соединить с квартирой доктора Хасы.

— Говорит махараджа из Травенкора, — прохрипел он в трубку, — меня мучает ужасный шум в ушах. Когда я мог бы поговорить с доктором?

— Доктор в больнице и вернется только через три часа.

Сэм повесил трубку и отправился в дом Хасы. Он нашел Азиадэ одну, сидящую, съежившись, в углу гостиной.

Он поклонился. Губы Азиадэ были припухшими и выглядела она очень бледной.

— Да благословит Аллах этот дом, — торжественно произнес он.

— А вы делаете все, для того чтобы разрушить его!

— Я служу своему господину, — многозначительно и серьезно ответил Сэм. Глаза его стали большими и суровыми. — Многие Османы погибли от рук убийц, но очень редко этими убийцами были женщины.

— Я не убийца! — Азиадэ вскочила и нервно зашагала по комнате. Ее губы дрожали. — Я вас не звала! Я тоже выполняю свой долг. Я жена своему мужу.

Сэм спокойно посмотрел на нее и пояснил, что долг состоит из двух составляющих: высокого чувства ответственности и отсутствия фантазии. Если бы турки остались верными слугами арабов, как велел им их долг, они никогда бы не сделали себе столь великого и грозного имени.

Азиадэ застыла посреди комнаты с открытым ртом.

— Но я не хочу делать себе грозного имени. Оставьте же меня, в конце концов, в покое!

Сэм натянуто улыбнулся.

— Брат, отец и дед Абдул Керима закончили свои дни при очень прискорбных обстоятельствах. Он ищет вашей поддержки, а вы толкаете его в пропасть. Вы не лучше тех, кто привели к гибели его предков.

Азиадэ опустилась на большую подушку посреди комнаты и беззвучно зарыдала.

— Но я не могу, — с мукой произнесла она. — Как же вы не видите, что я не могу! — А потом, утерев слезы, она с неожиданной твердостью в голосе сказала:

— Что можно сказать о женщине, которая сама выбрала себе мужа, поклялась ему в верности, а потом без каких-либо явных причин покидает его ради другого, богатого мужчины? Для обозначения таких женщин существует много плохих слов. Закон гласит: в этом мире такие женщины превратятся в камень, а на том свете будут преданы вечному проклятию. Человек из рода Османов должен проявить сочувствие к этой женщине и не толкать ее в преисподнюю.

Сэм поднялся. Эта турчанка слишком упряма.

— Ханум, — воскликнул он. — Вы — святая. Я преклоняюсь перед вашим умом и уважаю его. Больше ни слова об этом, но у меня тоже есть долг и я его выполню.

Его руки сжались в кулаки, лицо покраснело.

— Можете оставаться здесь, но вы должны знать, кому отдаете предпочтение. Доктор Александр Хаса, человек, который стесняется своих предков и посмеивается над ними. Человек, чья научная деятельность заключается в том, что он вливает кокаин в глотку певцам. Над ним смеются все врачи Вены. Еще в студенческие годы он бросил свою любовницу, когда узнал, что она беременна. Первая жена бросила его, устав от его упрямства и тупости. На несколько лет он вынужден был уехать из этого города, потому что даже дети показывали на него пальцем. Знаете ли вы, кем был его отец? Балканским спекулянтом, который нажил состояние на крови своих братьев. И этому человеку вы приносите в жертву Джона Ролланда? Действительно, женщины не люди. Вы лишь внешне похожи на человеческие существа.

Азиадэ, покачиваясь, стояла посреди комнаты, растерянно улыбалась, в глазах ее блестели слезы. Опустив, голову, она дрожащим голосом сказала:

— И кроме того, его поймали при попытке ограбить банк. А еще он фальшивомонетчик и отпущен на свободу только из-за отсутствия достаточных улик в деле об убийстве. Теперь забирайте свою шляпу и уходите! — и она вышла из комнаты.

Охваченный яростью Сэм бродил по Рингу. Битва еще не окончательно проиграна. Он пошел на телеграф. Поразмыслив, он написал длинную телеграмму, в которой были отрывки из Корана, предупреждения, просьбы и советы.

Азиадэ, чувствуя, что гнев и отчаяние душат ее, вышла из дома и долго бесцельно бродила по улицам, вдоль магазинов и кафе.

У мужчин, сидящих в уличных кафе, были глаза Ролланда, а у манекенов в магазинах мужской одежды — фигуры принца и османские носы. Отель «Ринг» напоминал злого, затаившегося зверя и она издали обошла его.

Дома ждал обед. Хаса ел суп и говорил о курице в духовке и тертом пироге, который могла готовить только его мать. Азиадэ внимательно слушала и в свою очередь рассказывала о пахлаве и о турецком печенье из меда, которое подается к чаю.

После обеда, когда Хаса принимал больных, девушка принесла ей телеграмму.

«Я обо всем знаю. Служба господину — главный долг.

Ахмед паша».

Азиадэ сложила листок телеграммы. Только этого не хватало! Она чувствовала себя крепостью, подвергающуюся артобстрелу.

— Я пойду прогуляюсь, — сказала она Хассе, и тот кивнул в ответ.

— Послушай, а что ты будешь делать, если я никогда больше не вернусь, — неожиданно спросила она, остановившись в дверях?

— Я больше никогда не смогу улыбаться, — сказал он настороженно.

— Но я обязательно вернусь. У нас в Стамбуле, кто-то должен был всегда сопровождать женщину, чтобы она вернулась вовремя, но меня не нужно сопровождать, я сама вернусь.

Она пошла на телеграф и послала две телеграммы одинакового содержания Джону Ролланду и Ахмед паше:

«Не могу,

Азиадэ».

Потом снова отправилась бродить по городу. На террасе кафе на Штефансплатц она приметила Марион и хотела повернуть в сторону, но тут поняла, что сама была на волоске от того, за что презирала ее. Азиадэ вдруг почувствовала жалость и сочувствие к Марион. Она с улыбкой кивнула ей, Марион ответила удивленным и слегка надменным кивком.

Азиадэ пошла домой. Проходя мимо отеля, она подняла взгляд на серый фасад здания. Где-то наверху Сэм собирал чемоданы.

— Мы поедем в Рим, Джон. Женщины всегда приносили твоей семье одни несчастья. Из Рима мы отправимся в Триполи, ну а потом работать, в Гадамес. Ты должен написать хороший сценарий, иначе никто не заплатит нам приличный гонорар.

Джон кивнул.

— Не упаковывай машинку, Сэм. Я начну работать еще в поезде. Что пьют в Италии? Я еще ни разу там не был.

Сэм закрыл чемодан.

— Италия почти так же прекрасна, как и Греция, — важно сказал он. — Там пьют вино, а в Триполи — очень вкусную финиковую водку. За дело, Джон.

И они покинули отель.

 

Глава 21

Гидроплан стоял у пристани Остиа, словно автобус у остановки. Наверху пилот с напряженным лицом проверял мотор и пропеллер. А потом пропеллер зажужжал, и мощная машина ритмично задрожала.

Взойдя на борт, Джон Ролланд сел у окна, сжав в руках длинную трубку вентилятора. Сзади шелестел газетой Сэм. Пассажиры сидели на своих местах, как в приемной у зубного врача. Дверь захлопнулась.

За стеклом иллюминатора побежали белые волны. Они ласкались о толстое стекло, пенящиеся и мягкие, будто махали на прощание. Постепенно, будто усмиряемые гулом пропеллера они становились меньше, спокойнее, невидимее, а потом утонули в глубине, и перед глазами Ролланда распростерся пляж Остии, пляжные кабинки, гостиница на берегу и просторные залы Литории. 

Самолет рывками набирал высоту.

— Бисмиллахи Рахмани Рахим — Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, — прошептал Ролланд и сам удивился этому внезапному приступу богобоязненности.

Он повернул кран вентилятора, и струя воздуха ударила ему в лицо, развевая черные волосы. Теперь ему придется несколько часов провести сидя здесь, у окна, заточенным в этой кабине, парящей в небе между Европой и Африкой.

Он молчал, прислонившись лицом к стеклу. Гул мотора заглушал голоса. Как приятно, вот так, расслабившись, предаться размышлениям, которые увлекли его из Нью-Йорка в пустыню, потом снова зашвырнули в каменную угрюмость городов, а теперь уносят над морями к далеким берегам варваров.

Джон видел как ветер внизу разрывал белые лоскуты облаков, скользящих по голубой поверхности. Сверху залитое солнцем море казалось гладким, бездвижным, застывшим. Тень самолета скользила по его поверхности, напоминая большую птицу. Джон напряженно всматривался в море. Слева, за широкой линией горизонта, притаился Стамбул. Впереди облака скрывали невидимый берег Африки.

Средиземное море, распростершееся внизу, таинственным кольцом охватывало прошлое и настоящее. Джону казалось, что на этой стеклянной голубой глади проступают очертания веков, омываемых этим морем, и они, эти века, неразрывно связаны с ним и он полностью находится в их власти.

Он был неутомимым изгнанником, гнавшимся за какой-то призрачной целью. Родиной? Он больше не знал, где его родина. Водами Босфора? Такая же вода лежала сейчас перед его глазами. Дворцами? В мире много дворцов прекрасней, и они все открыты для него.

Он искал покоя, безопасности, осмысленной жизни, которых лишился, переплыв океан, и оказавшись в царстве безысходной пустоты — каменной громаде Манхэттэна. Бездушными были комнаты, в которых он жил, улицы, по которым ходил, дома, которые видел. Жизнь слилась в безотрадную последовательность приемов пищи и рабочих часов, потому что он был выброшен из таинственного колеса судьбы, которому принадлежал и для которого был рожден.

На него иногда находило такое — во время работы, в ресторане, за разговором. Чей-то силуэт, профиль, случайное слово — и тогда пустота нарастала в нем, заполняла и душила, как ненасытный злой дух. Эту боль невозможно было унять, и хотя он пытался укрыться за стеной внешней практичности существования, новых имен, нового паспорта, он с безнадежной отчетливостью осознавал, что все это лишь оболочки, которые легче сбросить, чем новую рубашку или костюм.

Он возненавидел свой новый мир, воплощением которого стали прямые, как стрелы, проспекты Нью-Йорка, величественные небоскребы. Все чаще перед глазами возникали далекие очертания утраченной жизни, он вдыхал соленый воздух Босфора и пьянящую сухость песка, который шел из пустыни и хрустел у него под ногами.

Джон прижался лбом к окну. Внизу проплывали голубые очертания Везувия. Неаполитанская бухта напоминала детскую ладошку, протянутую в зеленую глубь берега.

«Я бегу от одной боли к другой», — подумал Джон. Он вспомнил белые дома Марокко, просторный двор халифского дворца и невыносимую боль, охватившую его при виде закутанного в белое покрывало правителя с мечтательными глазами. Тот мир неутолимой тоски, даже он был полон демонов и масок. Каждое прикосновение к западному миру заставляло его бежать назад, к исчезнувшей роскоши прошлого. Но теперь каждое прикосновение к осколкам старого мира, напоминание о прошлом порождает новую боль, новые муки бессилия и роковой безысходности.

Джон вздохнул. Как хорошо находиться в большом самолете, парящим над двумя мирами, причинами его боли и мук. Он оглянулся. Лица попутчиков были похожи на распухших сонных улиток. Оба пилота, равнодушно смотрели в даль. Один из них листал газету. Сэм Дут спал, укрыв лицо газетой. Перелет через Средиземное море оказался прозаичнее и обыденней, чем поездка на Земеринг. На стене кабины висел плакат с изображением какого-то отеля и шоссе, которое проходило через луга и напоминало зеленую дорогу в Земеринг. Джон вновь увидел помятый автомобиль и девушку, которая на них наехала и топала ногой. Странное тепло поднялось в нем. Он открыл камеру вентилятора и жадно вдохнул холодный воздух. Мысль о том, что на земле есть Азиадэ — существо, которое так же висит между двумя мирами и при этом умудряется остаться ясным и крепким в свободной оболочке земного счастья, доставила ему неожиданное удовольствие.

«Я должен был ее забрать», — устало подумал он и тут же ощутил привычную пустоту бессилия, тяжесть в ногах. Ему стало все равно, находится ли он над Средиземным морем, в Нью-Йорке или в пустыне.

Джон вытянул ноги. Его искренне изумило, что толстая седая женщина, которая дремала напротив него, не Азиадэ.

Снаружи, на горизонте, показалась желтая полоска острова варваров. Джон сжал руками виски. За серой полосой лежала огромная пустыня.

Там возвышались минареты мечетей, похожие на копья, которые вонзались в его душу. Он был чужим в Нью-Йорке, но и здесь он будет чужим, в этом мире песков.

Самолет постепенно заходил на посадку. Внизу показался древний замок и белые квадратные дома Триполи. Самолет пристал к берегу. Брызги волн заблестели под африканским солнцем. Лицо Джона стало неподвижным:

— Где мы будем жить?

Сэм Дут поднялся и вытащил толстые ватные тампоны из ушей.

— В «Гранд-отеле», — с кряхтением ответил он.

Самолет остановился у волнореза. Джон сошел на берег и по причалу направился к уже ожидавшему их автомобилю. Впереди возвышалась башня мечети Караманлы. Он презрительно отвернулся. Странствующие между двумя мирами, не имеют родины…

Темнокожие служители отеля были одеты в ослепительно белые брюки. На защищенной от солнца террасе обедали офицеры колонии. Высаженный пальмами бульвар, тянулся к старинному замку, и по нему бродили верблюды, ослы, арабы и укутанные в чадру женщины. Сэм Дут поспешно исчез в направлении правительственного дворца.

Джон остался один в прохладной темноте гостиничного холла. Мавританские арки и столбы придавали ему сходство с храмом. Джон подошел к конторке администрации. У темнокожего портье были большие, грустные глаза.

— Красивая земля, — сказал Джон.

— Очень красивая, — согласился портье. — Вы поедете дальше вглубь страны?

— Да.

— Вы многое увидите. Езжайте в оазис Злитэн. Там находится гробница святого Сиди Абдессалам. Или в горы Джебелы. Там люди живут в подземных пещерах и следуют законам святого Ибада. В оазисах Сахары вы увидите новые фонтаны и новые дома. Вода разливается по пустыне и та начинает цвести. Даже в Джарабубе вырыты новые колодцы.

— Джарабуб? — переспросил Джон. — Когда-то мне присылали оттуда хурму.

Портье посмотрел на него удивленно. Хурма из Джарабуба была когда-то данью оазиса дому Османов. Джон покраснел.

— Я не поеду в Джарабуб, я поеду в Гадамес.

— Там живет племя Тарки, в котором женщины управляют мужчинами. Раньше дорога в Гадамес занимала три дня, а теперь — только три часа. 

— Когда это раньше?

— Раньше, это во времена Османов.

— Так, так, — сказал Джон прищурившись, и попросил телеграфный бланк, на котором написал:

«Азиадэ Хаса, Вена. Еду в Гадамес, к женщинам, которые правят над мужчинами. Если ты хочешь править, приезжай».

Он отправил телеграмму. В холл, довольно улыбаясь, вошел потный Сэм Дут.

— Утром идет автобус в Гадамес, все уже организованно по высшему разряду. Гостиницы по пути следования, превосходные дороги.

Сэм смотрел на бледнеющее лицо Джона и посмеивался.

Они пообедали на террасе, потом отправились бродить по городу, по тесным улочкам базара, наблюдая местных жителей, которые сидели на порогах своих домов и пили чай. Вечером они вышли на бульвар. Море было спокойным. Гибли — горячий пустынный ветер дул из Сахары и песчинки хрустели под ногами Джона. Мимо проскакали темнокожие всадники с огрубевшими лицами и толстыми губами. Их сабли поблескивали в лучах заходящего солнца.

Наутро у отеля остановился двухэтажный автобус со столовой, баром и радио. Джон сел у стойки бара. По радио звучал вальс. Джон смотрел на пальмы у края дороги, на серый песок Сахары. Верблюды важно шагали по улице, а какой-то человек в темных очках, весь укутанный в белое, помахал им рукой.

Над серыми холмами возвышались небольшие квадратные марабуты, украшенные яркими флагами. Под колесами хрустел песок. Земля была плоской и простой. Над желтым песком куполом поднималось такое же желтое небо. Желтое солнце висело над землей как горящий факел. Временами на горизонте возникали оазисы, пальмы и колодцы. Нереально светила в раскаленном воздухе Фата-Моргана. Вдали возвышались блеклые утесы Джебелы. Палящий зной разливался над пустыней. Формы Вселенной размывались в волнах горячего песка. Холмы, кратерообразно и одиноко, возвышались у края дороги. Иногда появлялись водяные лужи — загадочные островки воды в море песка.

Мехари — стройные верховые верблюды — проходили мимо и ужас великой пустыни отразился у них в глазах. Мужчины с перевязанными лицами стояли на краю оазисов, а по радио передавали вальс.

Потом наступила ночь. Неожиданно, без сумерек, исчезло солнце. Над пустыней гроздьями винограда повисли звезды. Автобус остановился перед маленьким отелем. Обессиленный Джон погрузился в постель и увидел в окно удлиненные тени пальм и закутанного ребенка, который испуганно посмотрел на незнакомца.

И снова настал день, и снова повисло над пустыней желтое солнце. Автобус медленно ехал по стране. На холмах стояли жандармы и равнодушно смотрели на автобус. Высоко в небе неподвижно висел желтый правительственный самолет. Джон посмотрел на самолет и подумал о Средиземном море, разделяющем и соединяющем мира. Наверху в самолете сидел пилот и думал о ветре, который к полудню подует снизу, и о правительстве Ливии, которое послало его в оазис, потому что один из шейхов заболел и ему нужны были лекарства.

В Кастелло, старинном здании на море, заседало правительство Ливии и думало о больном шейхе, о пилоте и об автобусе, едущем в Гадамес. О многом думало правительство Ливии. Где-то в тунисской Сахаре свирепствовал тиф. У закрытых границ толпились караваны паломников. Мужчины племени Тарки, носили длинные косы, в которых гнездились вши, разносчики тифа. Обо всем должно было думать правительство: о том, как втолковать мужчинам племени Тарки отрезать себе косы, как отменить браки между детьми в оазисах, как добыть воду в сухих песках Сахары.

Оно заседало в Кастелло, в древней башне. На столе лежали кипы бумаги, и правительство знало обо всем — оно знало, что в оазисе Митсурата одна коренная жительница родила незаконного ребенка и старалась объявить его законным, оно знало, что негр из центра Африки хотел поселиться у источника на египетской границе, что в далеких оазисах бушует трахома, беда Африки.

За большим столом в Кастелло заседало правительство Ливии, которое знало, что людям в пещерах нужны школы и учитель по возделыванию земли, что в Лептис Магна обнаружен погребенный под землей дом и его нужно раскапывать, что вода в оазисе Мурцук содержит соль, а в оазисе Бу-Сабат обнаружены следы нефти. Правительство знало о подземной энергии, которая проходила по всей Сахаре, о руинах старых городов и о женщинах из племени Тарки, которые правят мужчинами.

Оно знало о белых и желтых, коричневых и черных народах пустыни, о киностудии, которая хочет снять фильм о пустыне, и о едущем в автобусе через Сахару Джоне Ролланде, которого на самом деле зовут Абдул Керим. Обо всем знало правительство. Телеграфист в Гадамесе, офицеры гарнизона, портье отеля знали, что Абдул Керим, принц дома Османов, едет в Гадамес, что правительство знает о его происхождении и уважает его инкогнито.

Правительство знало все, что происходит в пустыне и в Ливии. Но о том, что происходит в Вене правительство не знало. Ему было все равно, что происходит в Вене, совершенно неважно, что некая блондинка в большом магазине на Грабене купила атлас ливийской пустыни и толстую книгу под названием «Чудо Сахары». Потом она сидела дома, в гостиной, склонившись над книгами, и прослеживала пальцем путь от Триполи до утесов Джебелы, через оазис Наблус и через город Тгута, остановившись на Гадамесе, жемчужине Сахары. Потом женщина перелистывала толстую книгу, а телеграмма, разорванная на кусочки, лежала в мусорном ведре.

Всего этого не знало правительство Ливии, и это его вовсе не касалось.

Джон тоже этого не знал. Он сидел у радио в баре двухэтажного автобуса. Сухой ветер бил в стекло окна. Смертельный песок кружил в пустынном воздухе, палящее солнце висело на желтом небе. Когда-то здесь, в песках большой пустыни, сражались воины Османской империи, но об этом лучше не думать, потому что камни были мертвыми и неподвижными, а показавшиеся вдали пальмы Гадамеса напоминали зеленый мох и тянули свои ветви к небу. Автобус проехал мимо какой-то старой крепости и внезапно остановился. Из крепости вышел закутанный человек с улыбающимися глазами. Он взял чемодан. Джон и Сэм Дут последовали за ним. Одноэтажное узкое красноватое здание с изящно изогнутыми нежными линиями стояло посередине площади, окруженной пальмами. «Отель Айн-уль-Фрас».

Джон вошел. Слуга отнес чемоданы в комнату. Джон остановился у портье.

— Господин Джон Ролланд? — спросил тот.

Джон удивленно кивнул.

— Вам телеграмма.

Он спрятал запечатанный листок в карман, вышел в маленький сад и там только прочел:

«Я всего лишь женщина, и не хочу править мужчинами.

Азиадэ».

Джон сложил телеграмму. Земля дымилась под палящими лучами. Комната была такой же желтой, как песок в пустыне. Где-то была Вена, где-то была Азиадэ, но все это казалось сейчас нереальным, далеким и развеянным, словно песок по ветру.

 

Глава 22

Доктор Курц совершал обход своего санатория. В комнате для игр пышные румынки играли в бридж. В читальном зале писатель нервно перелистывал газету и жаловался на головную боль. На балконе целый отряд пожилых пациенток пылко обсуждал шизофрению и диабет. 

Курц вышел в сад. На скамейках меланхолики вели дискуссию о самоубийстве. Он улыбнулся им, любезно, понимающе, и прописал растирание уксусом, а нервному литератору — современную диету. Женщинам, страдающим депрессией, он прописал общение с мужчинами. Тут у него уже за годы накопился большой положительный опыт. Женщины — все равно что несовершеннолетние дети, только гораздо легче поддаются лечению. Опытный невролог знал свое дело.

Завоевать можно любую женщину, но не каждая того стоит.

Доктор Курц завершил обход и направился в свой рабочий кабинет. Да, он уверен, что каждую женщину можно заполучить. Это чисто математическая задача, как уравнение с малыми неизвестными. Курц сел за письменный стол и снял трубку телефона:

— Сестра, я занят научной работой, меня ни для кого нет.

Он закурил, закинув ногу на ногу. Его научная работа называлась — Азиадэ.

«Прекрасная женщина, — думал Курц, — соблазнительная женщина».

Он почувствовал приятное щекотание в кончиках пальцев. Инстинкт опытного невролога говорил ему, что брак Хасы переживает кризис. Сам Хаса, конечно, об этом и не догадывается, впрочем, как всегда. Курц же чуял кризис в семейных отношениях в самых незаметных проявлениях жизни.

В жестах Азиадэ, в ее тихой, подавленной улыбке, в дрожании ресниц — во всем Курц отмечал тайные признаки душевного конфликта.

Другой мужчина? Курц покачал головой. В окружении Азиадэ не было другого мужчины. «Женщина просто скучает, — удовлетворенно диагностировал Курц, — жизнь с Хасой достаточно скучна. Ей не хватает приключений, но пока она сама этого не знает».

Курц снял трубку телефона. Восемь раз он набирал номера телефонов, восемь раз улыбался он невидимому собеседнику и восемь раз повторял:

— Дорогой друг, в субботу я собираю небольшую вечеринку. Ничего особенного. Будут Хаса, Захсы, Матушек тоже. Конечно, милостивые дамы тоже приглашены. Да, в смокингах. Буду очень рад.

После восьмого звонка все разработки для научной работы были готовы. Доктор Курц был очень доволен.

В субботу, в половине девятого вечера Азиадэ вступила в светлую прихожую в квартале мэрии — квартиру Курца. Хаса шагал возле нее. Жесткий воротник сжимал ему горло, а накрахмаленная сорочка топорщилась на груди. Азиадэ оглядывала полированную мебель и открытый шкаф с батареей бутылок.

Большая комната была ярко освещена. Слова витали в воздухе, как маленькие серые птицы. Голубой сигаретный дым окутывал лица и делал их загадочными.

— Коктейль, — предложил Курц, и Хаса взял бокал.

В широких креслах сидели накрашенные женщины с голыми плечами и блестящими глазами. Азиадэ посмотрела в зеркало. Она тоже была накрашена, и ее плечи тоже были выставлены на показ. Внешне она ничем не отличалась от этих женщин, у которых было бесконечное число мужчин и которые пили коктейль.

Мужчины стояли, как статуи с бокалами. Слова звучали нереально, призрачно, и незнакомо.

В углу женщина со строгим профилем и перекошенным, словно от невыносимой боли лицом вела странный разговор:

— Это было слишком, — говорила она. — Вы видели этот спектакль?

— Нет, — отвечал ей молодой человек, сделав при этом широкое движение рукой, — но вышла книга. Вы читали?

— Нет.

Азиадэ не поняла, общались ли эти двое между собой.

Гости были похожи на членов какой-то неведомой секты. На их движениях лежал некий магический отпечаток. Молчаливый процесс опустошения бокалов выглядел каким-то таинственным ритуалом. Люди проплывали сквозь табачный дым, как силуэты в театре теней. Иногда все замолкали и тогда напоминали заговорщиков, собравшихся на ночную сходку.

— Биржа, — провозгласил один из волшебников с большой лысиной и многозначительно поднял палец, — биение пульса экономики, барометр общественной жизни. Это нужно пережить. В Париже или Лондоне.

Но его никто не слушал и он замолчал.

— Да, — пробормотала Азиадэ испуганно и отошла в уголок.

Служанка в белом фартуке протянула ей тарелку с сэндвичами. Сэндвичи были яркими и многоугольными, как старинная мозаика. Азиадэ взяла себе один. Какой-то врач принялся рассказывать ей о поездке в Женеву.

— Консилиум, — сказал он и победоносно огляделся вокруг.

— Швейцария красива только зимой, — прошептал кто-то. — Вы были в Сент-Моритце или Арозе? В прошлом году я жил в отеле — «Чуген».

— Нет, — ответила Азиадэ и ей стало стыдно, что она никогда не жила в отеле «Чуген». — Я боюсь снега. Холод — предвестник смерти.

Два глаза выплыли из табачного дыма и с сочувствием посмотрели на нее.

В комнату внесли огромную хрустальную чашу с крюшоном. Она была похожа на большой ароматный бассейн. Гости столпились вокруг бассейна, как пловцы перед стартом. В руках доктора Курца блестел серебряный половник. Лица гостей покраснели. Голоса стали громче.

— Проблема Средиземного моря все еще не решена, — сказал кто-то высокомерно.

Какой-то невысокого роста человек почистил себе очки и властно выкрикнул:

— Сегодняшняя женщина завтра станет вчерашней женщиной.

Раздался громкий смех.

После восьмого сэндвича Азиадэ поднялась.

Она шла через комнаты. В затемненных уголках мужчины и женщины сидели, тесно прижавшись друг к другу. Господин в мятой сорочке смокинга сидел на диване и его голова была похожа на игровой мяч. Хаса стоял около камина между двумя женщинами с бокалом с крюшоном. Увидев Азиадэ, он приветственно поднял бокал.

Она с улыбкой кивнула в ответ. Рядом возник доктор Курц.

— Как ваши дела, милая дама? — Он вел себя так, будто инцидента в Земеринге вовсе не было.

— Спасибо, хорошо, — Азиадэ помнила о Земеринге и ее мучили угрызения совести.

Она шла рядом с Курцем и вдруг остановилась у странной картины в пустой комнате.

— Подлинный Ван Гог, — гордо объявил Курц, — чувствуете сухое упоение линиями?

Азиадэ ничего не чувствовала. Она смотрела на картину с яркими пятнами и почтительно кивала.

— Так вам будет лучше видно, — он выключил лампу.

Теперь комнату освещала только маленькая слабая лампочка. Азиадэ опустилась в мягкое кресло, подняла голову и уставилась на картину. Но Ван Гог быстро надоел ей. Комната была пустой, пахла духами. Из соседней залы доносился смех гостей.

— Как вы проводите свой день, Азиадэ? — вкрадчивым голосом спросил Курц.

— Читаю об Африке.

— Об Африке? — заинтересовался Курц.

Женщины, читающие про Африку не могут быть счастливы в супружеской жизни.

— Да, — Азиадэ вдруг оживилась, — о Сахаре. Это особенная земля. Там должно быть очень красиво. Вы слышали что-нибудь о Гадамесе? 

— Нет, — Курц был искренне удивлен.

— Это оазис прямо в сердце Сахары, у святого источника Айн — уль — Фрас. Всего семь тысяч жителей, и все они разделены на многочисленные касты. Благородный Ахрар, берберский Хамран, черный Атар и Хабид, бывшие рабы.

— Вот как, — проговорил Курц — далекий оазис в пустыне, вот значит, о чем вы читаете. А там есть женщины?

— Да, там есть женщины. Они живут на крышах. Все крыши соединены между собой. Мужчинам туда вход воспрещен. Женщинам нельзя выходить на улицу. Между крышами и улицами располагаются квартиры, где мужчины встречаются с женщинами. Странный мир. Иногда мне кажется, что когда-то я уже была там.

— Странный мир, — повторил Курц.

Он стоял перед ней в полумраке пропахшей духами комнаты. Неожиданнно, он нагнулся к ней.

— Азиадэ, — сказал он, взяв ее руку, — не только в Гадамесе, но и здесь люди разделены крышами и улицами. Еще жестче, чем в Гадамесе. Нет дороги от души к душе. Люди обречены на одиночество, будь это в Сахаре или здесь, в каменных джунглях большого города.

Он совсем приблизился к Азиадэ и прошептал:

— Одинокой остается женщина в брачной постели и одиноким чувствует себя странник в повседневной жизни. Лишь изредка, очень редко, загорается…, — он умолк, а потом обхватил голову Азиадэ и поцеловал ее в губы. Она резко вздрогнула. Он притянул ее к себе, и его руки стиснули ее тело. Курц прижал ее голову к груди и она ощутила его горячее дыхание на своей шее.

Вдруг Азиадэ резко вскинула голову. На Курца сверкнули два полных бешенства глаза. Она вцепилась руками в его горло и резко оттолкнула, ударив его коленом в живот. Он увидел ее дрожащие побледневшие губы, которые приближались к нему. Бешеные глаза сузились в щелочки. Азиадэ неожиданно свистнула коротко и громко, как какая-то хищная птица, и впилась зубами во что-то чужое и рыхлое. Курц в ужасе отпрянул. Он пытался оторвать от себя это маленькое дикое тело, вцепившееся в него.

Они безмолвно боролись в полумраке душной комнаты. Охваченная животной ненавистью Азиадэ вонзала зубы в плоть постороннего мужчины и чувствовала во рту соленый привкус его крови. Курц зашатался.

Она резко отпрыгнула в сторону и остановилась посреди комнаты, опустив голову и вытирая носовым платком рот. По лицу Курца текла широкая струя крови. С позеленевшим лицом он обессилено упал в кресло.

Азиадэ, не проронив ни слова, вышла из комнаты. Когда она появилась в ярко освещенной зале, глаза ее все еще сверкали бешенством, упоение битвой, торжество победителя. На круглом столе стоял большой бокал с крюшоном. Она залпом опустошила его. Впервые в жизни она почувствовала вкус алкоголя. Ей казалось, будто ее тело пронзает пылающее копье.

Так значит это и вправду могло произойти! Друг ее мужа мог намереваться соблазнить ее. Азиадэ подошла к зеркалу. Она казалась себе замаранной, запятнанной, извалянной в нечистотах. Лица гостей кружились у нее перед глазами. Кто-то смеялся, и это было похоже на ночной вой гиены. Она пошла дальше, скомкав в руках, запачканный кровью платок.

Через две комнаты на диване сидел Хаса.

— Можно это, конечно, делать и под общим наркозом, — говорил он, — но тогда только с опущенной головой.

Она помахала ему, Хаса сразу же поднялся и подошел к ней. Она молчала. Ей казалось, он должен догадаться, какие слова готовы слететь с ее губ. Хаса был здесь, широкоплечий и крепкий, всегда готовый защитить ее. Она забыла про принца и далекие оазисы Сахары. Хаса был здесь, он был ее мужем. Сейчас должно произойти что-то страшное, и она уже не в силах этого предотвратить.

— Хаса, — начала она, — мой господин и повелитель. Твой друг, который пригласил нас к себе, нарушил законы гостеприимства. Он запер меня в безлюдной комнате, набросился на меня и хотел изнасиловать. Мне кажется я откусила ему ухо. Иди и убей его, Хаса.

Она говорила жарко, хриплым голосом. Хаса смотрел на нее ошеломленно.

— Что с тобой, Азиадэ? — Он увидел окровавленный платок в ее руках. — Откуда эта кровь?

— Мне кажется, я откусила ему ухо. Теперь ты должен его убить, Хаса. Иди и убей его! — Она стояла перед ним, хрупкая и одинокая, с опущенными руками и повторяла, почти в экстазе:

— Убей его, Хаса, убей его.

— Ты откусила ему ухо? Боже мой, ты настоящая дикарка. — Хаса смущенно улыбался.

— Я должна была перегрызть ему горло, но я всего лишь женщина. Убей его, Хаса, он меня оскорбил.

Улыбка Хасы становилось все шире. Он слишком много выпил в этот вечер. Мысль о том, что его жена откусила ухо его коллеге Курцу показалась ему несколько преувеличенной.

— Я сейчас же пойду туда. Не смотри так сурово, я уже боюсь тебя.

Он пошел через комнату. Пропахшая духами комната с картиной Ван Гога, была пуста. Хаса пошел дальше. Курц стоял в приемной с закатанными рукавами и собирался пластырем залепить себе ухо.

— Твоя ангорская кошка меня немного поцарапала, — сказал он смущенно.

Хаса покачал головой.

— Неврологи ничего не смыслят в перевязках, — презрительно сказал он. — Давай сюда.

Он промыл рану и обработал ее как следует.

— У тебя дикая жена, — пробурчал Курц, немного успокоившись, — она меня чуть не загрызла. Как я теперь покажусь на глаза своим пациентам.

— Поделом тебе, — ответил Хаса, смеясь и поигрывая ножницами, — будешь знать, как приставать к чужим женам.

— Почему приставать? — возмутился Курц. — Что это она тебе рассказала? Мы стояли в комнате с Ван Гогом, и я рассказывал ей про картину. Может быть, я позволил себе чуточку лишнего — в разговоре я положил руку ей на плечо и дотронулся до ее лица, больше я ничего не помню. Она набросилась на меня, скажу тебе, как дикая кошка, как маленькая фурия. Ты что думаешь, стал бы я соблазнять женщину, когда в соседней комнате находятся двадцать человек. И вообще: я и чужие жены, это же смешно. С меня достаточно истеричных пациенток. Кстати, завтра я пошлю тебе один случай — богатую полячку с неврозом. Предположительно рефлексоневроз.

Хаса продолжал смеяться. Курц был безобидным человеком, а Азиадэ полна гаремных представлений о нормах отношений в обществе. Восточные женщины таковы по натуре. Ему стало даже немного жаль Курца.

Пока Хаса перевязывал рану и обсуждал рефлексоневрозы богатой полячки, Азиадэ сидела на широком диване в прихожей, а какой-то мужчина с распухшим лицом рассказывал о сущности современной английской поэзии:

— В Голсуорси воплощены весь трагизм и вся бессмысленность земного существования, — говорил он.

— Да, — соглашалась Азиадэ, не отрывая взгляда от закрытой двери.

Там, за стеной, должно было происходить что-то ужасное. Почему она не слышит криков. Наверное, Хаса задушил его или ударил его по черепу молотком, а враг безмолвно упал на пол. Сейчас раздастся ужасный крик. А может? Сердце Азиадэ замерло — или есть другой победитель и Хаса лежит в луже крови? Но это было невозможно. Хаса был сильнее Курца и уж наверняка, храбрей. Кроме того, Аллах должен быть на его стороне — в этом она уверенна.

Дверь открылась. Азиадэ затаила дыхание.

— Со времен Оскара Уайльда английская литература стала земной и ощутимой. В ней чувствуется стремление к реальности, пристрастие к биографиям и фактическим данным.

— Ох, — вздохнула Азиадэ.

В дверях стояли Хаса и Курц.

Левая щека Курца была заклеена пластырем.

— Небольшой несчастный случай, — смущенно улыбнулся Курц.

— Я поскользнулся с бокалом шампанского в руках. Бокал разбился и порезал мне ухо. Пустяки. Коллега Хаса оказал мне первую помощь.

Азиадэ встала и направилась к ним. Курц больше не интересовал ее. Хаса взял ее за руку и отвел к окну. Она посмотрела на него и дрожащими губами прошептала:

— Ты не убил его, Хаса? Ты позволяешь оскорблять свою жену? Ты же мой муж, Хаса. Неужели, я сама должна мстить за себя?

— Ты уже достаточно дел натворила, дитя мое, — весело и немного смущаясь, говорил Хаса. — Ты — храбрая девушка, я могу на тебя положиться. Но мы не в Азии и, если бы я убивал каждого мужчину, который выпив немного вина, оказывает тебе знаки внимания, то мне пришлось бы стать серийным убийцей. Пойми же, мы цивилизованные люди и живем в Европе.

Курц подошел к ним и робким голосом сказал:

— Милостивая фрау, мне очень жаль. Я, кажется, позволил себе излишнюю вольность, а вы были немного раздражены. Я прошу у вас прощения, я совсем забыл, что вы из гарема. Здесь, в Европе хорошее настроение не воспринимается так серьезно.

Азиадэ молчала. Она смотрела на большое зеркало на стене. Она смотрела на свои ноги, руки, голые плечи. Ее лицо с мягкими губами, ее серые глаза, все это принадлежало неверному Хасе, который не был в состоянии это защитить. Стыд и грусть переполняли ее. Чего могла ожидать женщина, которая открыла посторонним взорам всю себя и имела цивилизованного мужа.

— В следующий раз, я выйду в общество, укутанная в чадру, — сказала она, — может быть, тогда я буду чувствовать себя в безопасности. Пойдем, Хаса.

Они ушли. Курц проводил их до порога. «Я разбираюсь в психологии европейских женщин, — думал он, — мои познания заканчиваются у ворот Стамбула».

Они молча сели в машину.

— Ты слишком темпераментна, — сказал Хаса, — помнишь, как ты дала мне пощечину.

— Я что, должна была отдаться твоему другу?

— Но, малыш, современный человек не кусается.

Азиадэ молчала. Хаса вдруг стал совсем чужим и далеким. Дома по краям Рингшрассе надвигались на нее. Будто призрак, глядела из тьмы металлическая ограда парка. Мужчины и женщины, живущие в этих домах, были дики и бесчувственны.

Азиадэ думала о своем отце. Он бы выколол глаза незнакомцу, который ее увидел, и отрезал бы губы тому, кто ее поцеловал.

— Ты сердишься, Азиадэ?

Рука Хасы коснулась ее руки.

— Если хочешь, мы больше не пойдем к Курцу.

— Нет, — сказала Азиадэ.

Она стеснялась своего мужа, она стеснялась мира, в котором жила и нрав, которого не в состоянии была принять.

Автомобиль остановился. Они вошли в квартиру. Хаса не был трусом, Азиадэ это знала, у него была крепкая рука и острый глаз. Что помешало ему задушить врага или хотя бы наказать его? Он же любил ее. Он бы навсегда утратил способность смеяться, если б она ушла от него. И все равно, он не отомстил за нее. У него просто не было желания, жажды увидеть поверженного противника, увидеть кровь, которая брызжет из глаз, вожделеющих его жену.

Азиадэ, прикрыв глаза сверху вниз смотрела на Хасу. Он лежал в постели и смотрел на нее виновато, но в недоумении.

— Успокойся, Азиадэ. Мы больше никогда не будем приглашать Курца, и этим все улажено. Честно говоря, я очень рад, что ты дала ему такой отпор. Это послужит ему уроком. Ты очень храбрый и безумный ребенок.

Он самодовольно рассмеялся и закрыл глаза.

Азиадэ сидела в кровати, прижав к груди колени и уставившись на ночник.

Она больше не думала о Курце. Мужчин, подобных ему, вероятно много. Жгучая боль раздирала ее грудь. Она положила подбородок на колени и напряженно думала.

Она думала о мужчинах, которые были нецивилизованны, но точно знали, что такое честь. Она думала о Марион, которая вдруг перестала быть ей такой чужой. Она думала о своем отце, об оазисе Гадамес, и о незнакомом мире, в котором она должна была жить и которого она не понимала.

Боль стала невыносимой. Пот выступил у нее на лбу. Одна мысль заполнила ее и вытеснила все другие. Она больше не думала ни об отце, ни о принце, ни о Марион, и ни о чужом мире. И оттого сидела она в постели, со слегка приоткрытым ртом, с испуганными глазами, устремленными на горящую лампу и тихо, по-детски стонала. Эта единственная мысль мучила и обжигала ее. Хаса спокойно спал возле нее. Ночник горел, а она не переставала думать только об этом: правильно ли было бы иметь детей от Хасы. Заснула она только на рассвете. Вопрос не был решен, но она улыбалась и через завешенное окно на ковер падали первые лучи восходящего солнца.

Глава 23

Как удивительно переплетение судеб. Континенты и моря связывает магическое кольцо событий, объединяющих всех смертных. Старый усталый паша разбирает в Берлине узоры древних ковров, а жизнь человека, по имени Джон Ролланд, который живет в Нью-Йорке, катится под откос.

Врач из Вены любуется шеей прекрасной женщины, а эта женщина теряет веру в западный мир. События протекают с непостижимой логичностью. Мертвые и живые, прошлое и настоящее слиты в шумном хороводе, незаметно перетекая одно в другое, и руководят поступками и мыслями живущих.

Ничто не исчезает в земном круговороте, изреченные много веков мысли, ведут призрачное существование в пыли библиотек, на пожелтевших страницах древних рукописей. А потом вдруг превращаются в реальные поступки, события, и этот бесконечный хоровод тянется дальше, обхватывает земной шар, как обручальное кольцо палец.

Много столетий назад мчался на быстром коне через пустыни Сирии, по полям Египта и селам Палестины храбрый воин Усама ибн Мункыз. Десятилетиями проливал он кровь за зеленое знамя Пророка, сражаясь с неверными, которые приходили из земель по ту сторону моря и угрожали народу Пророка.

У врат священного города Иерусалима, бился он с франкскими рыцарями.

Под Эдессой, под Аккой — всюду, где на священной земле сталкивались Полумесяц и Крест, появлялся его одетый в латы конь и на бескрайнем поле звучал его воинственный крик: «Во имя Аллаха! Здесь Усама ибн Мункыз! Выходите, франкские рыцари!»

Но когда великий Саладин заключил мир с народом франков, отправился рыцарь Усама по поручению правителя по городам и деревням франков, жил в замках чужих народов, наблюдал чужие обычаи, слышал чужие языки и великое удивление зрело в нем.

Прошли годы. Постарел и устал рыцарь. И переселился он ко двору правителя в Дамаск, отложил подальше свой меч и взял в старчески дрожащую руку перо. Для своего господина, для своих детей, писал он великую «Книгу назиданий», в которой писал о сражениях своей молодости, а также все, что он знал о франках, пришедших к народу Пророка с другого берега моря, чтобы завоевать его. 

Десятилетиями перечитывали эту книгу арабские рыцари, воюющие против франков. Но потом люди забыли «Книгу назиданий».

Шли столетия. Мудрые рукописи покоились в пыли библиотек. Никто не вспоминал о храбром воине Усаме ибн Мункызе, до тех пор, пока западные ученые не отыскали «Книгу назиданий» среди стопок древних манускриптов. С трудом разбирали ученые старые рукописи, а разобрав, издали ее со своими примечаниями. Так из-под руин прошлого вновь восстал рыцарь Усама.

Азиадэ совершенно случайно обнаружила «Книгу назиданий» в океане книг огромной библиотеки. Протягивая ей фолиант, библиотекарь улыбался — красивая молодая женщина интересуется поучениями канувшего в небытие арабского воина. Дома, забравшись на диван, Азиадэ снова раскрыла книгу. Древний арабский язык звучал странно и незнакомо. Она читала об охоте, о рыцарских турнирах и необычайных происшествиях, которые привлекали бывалого воина. Неожиданно Азиадэ остановилась. Улыбаясь и качая головой, прочитала она название одной из глав, написанное крупными арабскими буквами: «Обычаи франков»:

«Слава Господину и Создателю! Любой, кто ближе познакомится с образом жизни франков, будет прославлять Аллаха за то, что Он создал его мусульманином. Ведь франки, они все равно что звери и обладают, как и все звери только одной добродетелью — необыкновенной храбростью.

У франков нет чувства собственного достоинства, им не знакомо чувство ревности.

Они могут идти по улице со своей женой, встретить постороннего мужчину, который отойдет с женщиной в сторону и заведет с ней разговор. При этом муж стоит и ждет, пока они не закончат говорить, а если разговор затягивается, то он просто оставляет свою жену с чужим мужчиной и уходит».

«Очень интересно, — подумала Азиадэ, — значит уже тогда….»

Она увлеченно продолжила чтение.

«Я был свидетелем следующего происшествия: при посещении Наблуса в Иерусалиме, решил я остановиться у моего друга, Муиса, у которого останавливались все правоверные. В этом доме было окно, выходящее на улицу. Напротив располагался дом некоего франка, виноторговца, который часто отсутствовал. Однажды виноторговец вернулся домой и обнаружил в своей постели постороннего мужчину, лежащего рядом с его женой.

— Что ты здесь делаешь, возле моей жены? — спросил виноторговец.

— Я очень долго был в пути и зашел, чтобы отдохнуть, — ответил чужак.

— И как ты оказался в моей постели?

— Она была застелена, и я решил прилечь.

— Но ведь моя жена лежит рядом с тобой, — возмутился виноторговец.

— Так ведь кровать принадлежит ей, как же я могу выгнать ее из собственной кровати!

— Клянусь моей верой, — закричал виноторговец, — если это еще раз повторится, мы с тобой серьезно рассоримся.

И это было самым ярким проявлением его гнева и ревности!»

Азиадэ откинулась на спинку дивана и рассмеялась. Сумасшедший народ, эти франки. Храбрые в бою и ни капли мужского достоинства. Прошли столетия с тех пор, когда мудрый рыцарь изучал обычаи франков. Много изменений произошло за это время, неизменной осталась только мужская душа и неизменными были причины, по которым они разрешали своим женщинам выходить на улицу с открытым лицом.

Хаса был настоящим франком — еще один такой случай и он всерьез рассорится с коллегой Курцем за то, что тот поцеловал его жену.

Тяжелый фолиант вдруг перестал казаться древним. Азиадэ стала читать дальше.

«Еще один пример: однажды я сходил в Тиросе в баню и взял себе закрытую кабину. Только я закончил купаться, как ко мне ворвался мой слуга и закричал:

— Хозяин, что ты на это скажешь — в бане находится женщина.

Я сразу же поспешил в общий зал. И правда, там находилась молодая женщина, которая стояла рядом со своим отцом, франкским рыцарем. Я не поверил своим глазами и сказал другу:

— Ради Аллаха! Это действительно женщина!? Я хочу чтобы ты в этом убедился.

Мой друг подошел к ним и на моих глазах убедился, что это действительно женщина. После этого франкский рыцарь повернулся ко мне и сказал:

— Это моя дочь. Ее мать умерла, и у нее никого больше нет, кто мог бы ее искупать. Поэтому я привел ее, чтобы искупать самому.

— Ты мудро поступил, — отвечал я, — да благословят тебя небеса.

Но про себя я подумал: „Глядите же, правоверные, какие противоречия: франки не знают что такое честь, не знают чувства ревности, и все же они блещут своей невероятной смелостью, хотя смелость рождается из страха потерять честь. Да проклянет их Аллах“».

Азиадэ закрыла книгу. Давно ли она выходила на пляж, сгорая от стыда, оттого что посторонние мужчины смогут увидеть ее полуобнаженное тело. Нет, Хаса не был порочным. Он просто был франком, как те рыцари, которых высмеивал воин Усама. Ничто в нем не напоминает его предков, которые жили в Сараево и оберегали своих жен. Он стал частью мира, в котором родился и в котором чувствовал себя хорошо. И нет его вины в том, что Азиадэ понимает рыцаря Усаму и смеется над франками, которые уходят, оставляя своих жен одних разговаривать с чужими мужчинами. Азиадэ задумалась. Огромная пропасть отделяет ее от мира Хасы и нет моста через нее. И в этом нет вины Хасы. Несправедливо наказывать его, если все люди вокруг поступают так же. Азиадэ вздохнула: нет Хаса не тот человек, который может стать отцом ее детей. Она взглянула на «Книгу назиданий».

Как в каком-то сказочном хороводе представила она себя, идущей рядом с воином Усамой ибн Мункыз, отцом и османским принцем, который находится сейчас в оазисе и называет себя Джоном Ролландом. Она словно воочию увидела этот волшебный хоровод, который тянулся через столетия и обхватывал землю, как обручальное кольцо обхватывает безымянный палец.

Как загадочно переплетаются мысли людей, их сны и воображения.

В берлинском кафе «Ватан» за чашкой остывающего кофе сидит старый паша, уставшими старыми глазами смотрит он на индийского профессора у стойки и думает о принце, который оказался слишком слаб для того, чтобы завоевать его дочь, и о своей дочери, которая живет с неверным и все еще не забеременела.

В своей ординаторской на низком круглом стуле сидит доктор Хаса. Богатая полячка жалуется ему на рефлекторный невроз. Он обрабатывает килианские точки и думает о Азиадэ, которая в соседней комнате читает непонятную арабскую книгу и громко смеется. Он думает о ней с большой любовью и некоторой тревогой, ведь ей всего двадцать один год и она дикарка, которой нужно управлять в мире европейских традиций.

На террасе кафе на Ринге сидит Марион. У нее красивое загорелое лицо и она надменным взглядом наблюдает, как облетает с деревьев листва, и думает о том, что лето уже прошло, о Фритце, который ее бросил, о своей впустую растраченной молодости. Еще она думает о Хассе и его молодой красивой жене, которую она встретила в Земеринге в тот злополучный день, когда к ней в номер ворвался ненормальный, называвший себя принцем и пытавшийся увести ее с собой. Она печально улыбается и качает головой. Этот ненормальный, возомнивший себя принцем, был счастливее ее, молодой, красивой, впустую растратившей свою молодость. 

А в нескольких кварталах, на Грабене, в накуренном игровом зале одного из кафе сидит доктор Курц. Лица посетителей бледны, женщины наряжены. Доктор Курц отложил карты и откинулся в сторону.

— А все-таки у коллеги Хаса очень красивая жена, — говорит он сидящему рядом доктору Захсу.

— Да, очень красивая, — подтверждает доктор Захс.

— Но с такими странными нравами. Я не понимаю Хасу, о чем можно говорить с этой женщиной. Стена! Совершенно иной мир! Можете говорить, что хотите, коллега, но все-таки азиаты очень отличаются от нас. И никакое воспитание тут не поможет. Разве я не прав? Когда эта женщина сидит, тупо глядя перед собой, меня охватывает ужас за Хасу. Трудно себе представить, на что способен этот, незнакомый нам менталитет. С таким же успехом можно жениться на эскимоске или негритянке. Ей место в гареме, в окружении паши, принца. Кстати у меня в Земеринге недавно был такой случай. Один сумасшедший заявил, что он турецкий принц. Это как раз для фрау Хаса. Ха-ха-ха.

Доктор Курц смеялся, а перед воротами Гадамеса, на широкой каменистой поляне сидел Джон Ролланд, ничего не подозревающий о мыслях, таинственным образом вьющихся вокруг его особы, о людях в далеких странах, неведомым, загадочным образом связанных с ним. Он сидел на небольшом камне. Перед ним раскинулась унылая, знойная и каменистая Сахара. Ветер веял над пустыней, подобно горячему дыханию невидимого гиганта. Перед Ролландом возвышался каменный идол Эль-Эснама — таинственные ворота Сахары, древние, ветхие, загадочные, будто оставленные здесь циклопом.

Справа и слева простирались убогие шатры племени Тарки. Перед ними сидели укутанные с головы до ног крепкие худощавые мужчины, и с презрением смотрели на чужака. Выжженная земля пахла гарью. Где-то вдали к тунисской границе тянулся караван.

Издалека верблюды были похожи на песок, развеянный ветром. Они несли золотую пыль из Тимбукту, ароматические масла из Гата, слоновую кость и перья страуса с далекого юга.

Стройная женщина, без чадры и с открытой грудью показалась у входа в шатер. Она подошла к Ролланду. Ее огромные темные глаза смотрели вдаль, на пылающую гладь песка и камней, она вдохнула горячий воздух и сказала:

— Красиво здесь, чужеземец. Нигде больше в мире нет такой красоты.

— Да, — ответил Ролланд и посмотрел на женщину со смуглым лицом и обнаженной грудью, — ты из племени Тарки, где женщины правят мужчинами?

Она кивнула и заговорила:

— Много лет назад в нашем племени произошел спор между мужчинами и женщинами. Женщины покинули своих мужей и уехали от них, вооруженные и на верблюдах. Мужчины преследовали их. Произошла страшная битва, в которой мы, женщины победили. С тех пор власть принадлежит нам и мы одели мужчин в чадру, в знак их покорности.

Женщина замолчала, а потом гордо продолжила:

— Так рассказываем мы чужакам, но это неправда. На самом деле никакого сражения не было. Просто мужчинам хорошо под защитой женщин. Мужчина без женщины жалок и беззащитен. Бессмысленно скитается он по пустыни, убивает и ворует, и никто не хочет видеть его лица. Дом и защиту обретает он в шатре женщины, поэтому мы и заслужили эту честь.

— Да, — сказал Джон, — жалок и беззащитен мужчина без женщины.

Он поднялся и пошел по каменистому полю. Горячий ветер обжигал ему спину. Он вступил в оазис. Узкие улицы словно склепы. Беспорядочными треугольниками возвышаются крыши домов. Негритянки с тремя синими полосками на висках проходили мимо, и плечи их все еще немного горбились в память о рабстве.

У квадратного источника Айн-уль-Фрас шелестели пальмы. Пожилой мужчина со старческими слезливыми глазами сидел у водяных часов.

— Айн-уль-Фрас, — сказал он — это святой источник, названный в честь кобылы пророка. Уже более четырех тысяч лет здесь эти часы и ни разу они не останавливались.

Джон содрогнулся. Здесь, на краю земли, время исчисляется тысячелетиями.

Он пошел домой, в свою комнату. Сэм Дут уже спал. Печатная машинка была похожа на пасть некоего зловещего чудовища с четырьмя рядами клыков. Джон разделся. Темнело. В оазисе царила вселенская тишина. Джон лежал в постели и широко раскрытыми глазами вглядывался в темноту. Он был странником между мирами, вечно гонимым своим беспокойством, как мужчины из племени Тарки, которые скитаются по пустыне, воруя и убивая.

Внезапно со стороны пустыни сначала тихо, а потом все громче послышались ужасные звуки. Джон прислушался. Крик и плач разорвал тишину комнаты. Казалось, что все демоны Сахары бились у порога дома. Джон вскочил с кровати. Далекий плач постепенно перерос в громкое рыдание.

«Рул, — подумал Джон, — ночной призрак пустыни, ужасный вихрь миллиардов песчинок, гонимый ночным холодным ветром». Ему стало жутко. Еще ребенком слышал он рассказы о страшных демонах пустыни. То ли няня ему рассказывала, то ли мать — он уже не помнил.

В древние времена, еще до того, как в мир пришел Пророк, в Сахаре правили Боги пустыни. Когда отряды Мухаммеда покорили мир, они изгнали богов пустыни и те превратились в демонов. До полуночи в мире песков правит слово Пророка, а затем из песочных дюн восстают древние демоны. Со стонами и плачем проносятся они по пустыни, нападают на чужеземцев, совращают странников до часа утренней молитвы, которая гонит их обратно в пещеры.

Джон задрожал. Какая-то невидимая, мощная, древняя сила влекла его наружу, к загадочным голосам ночи. Пустота комнаты давила на него.

Он вышел из отеля и глубоко, полной грудью вдохнул холодный воздух ночной Сахары. Луна освещала ветви пальм, а их тени были похожи на застывших гигантов. Джон шел по безлюдному оазису, мимо священного источника, мимо рынка рабов с зарешеченными клетками.

Дойдя до водяных часов он замер. Площадь была залита лунным светом. Справа возвышалась большая мечеть Джама-эль-Кабира. Голоса демонов замолкли вдалеке. Джон провел рукой по лбу. Ворота мечети были открыты, словно врата в вечность. Влекомый все той же силой он вошел.

Внутренний двор был освещен светом керосиновых ламп. Колонны напоминали застывших рабов. Джон вздрогнул. Он не был в мечети с тех пор как покинул родину. Он разулся. На коврике сидел старец и читал Коран. В мерцающем свете ламп он был похож на мумию. Мумия поднялась и поклонилась.

— Я хочу помолиться, — сказал Джон.

Старец зашевелил своими сухими губами.

— Здесь, — промолвил он, указав на кафедру, — это Кибла — направление молитвы. Если ты будешь молиться, то и я с тобой. Я — имам этой мечети.

Джон не слушал его, он преклонил колени, и все вокруг исчезло, словно погрузилось в пропасть небытия. Джон коснулся лбом пола, губы зашептали полузабытые слова. Он не помнил, сколько молился, час или больше. Время измерялось тысячелетиями. Потом он сидел, скрестив ноги на ковре, устремив взор на мерцающий свет, и ощущая в душе покой. Ему казалось, что он растворился в тишине старой мечети.

Старик, тоже перестав молиться, с любопытством смотрел на него. Священная книга лежала на коленях имама. 

— Мир тебе, принц.

Джон съежился. Это явь, или все происходящее снится ему?

Он встал.

— Ты знаешь, кто я?

— Наш город невелик, принц. Мы знаем все о чужаках, которые приезжают в пустыню на машинах сатаны. Я собирался завтра прийти к тебе, чтобы приветствовать и предупредить тебя. Потому что ты уже давно здесь и живешь как собака, без молитв. Но Аллах сжалился над моей старостью и сам направил тебя сюда. Хвала ему.

Джон посмотрел на старческие морщины на лице имама.

— Когда-то, — проговорил он тихо, — этот оазис и вся земля вокруг него принадлежал моим предкам. А теперь я здесь, одинокий распростерся перед прахом Пророка. Мир оттолкнул меня, и я словно деревянная щепка разрушенного дома.

Имам молчал. Глаза его были опущены. Окрашенные хной ногти переливались в свете керосиновой лампы. Джона охватил страх.

— Я — путник, который не может обрести покой. Чужестранец в этом чужом мире.

— Абдул Керим, — сказал старик, подняв свою растрепанную бороду, — твои предки сидели на Босфоре и правили нами. Они посылали войска и разрушали наши дома. Теперь ты валяешься в пыли перед Аллахом, и лишь один Он знает истину. Я — простой житель этой пустыни, а ты — принц разоренной империи.

Он всхлипнул, коротко и сердито. Его рука скользнула по растрепанной бороде.

— Мир неверных, — сказал он презрительно, — что это за мир? Все равно что песок в пустыне. Кто его боится? Наши караваны тянутся в Тимбукту, к берегу золота, в Гат и к черным правителям Судана. Мы простые люди и никогда не имели дворца на Босфоре. Год или два идет караван через великие пески. По ночам женщины плачут на крышах Гадамеса. Грустное пение разливается в пустыне. Но мужчины в Тимбукту на берегах золота или в дремучих лесах у идолопоклонников. А родина? Тут каждый хранит ее, в сердце или в голове. Она всегда здесь. Можно потерять ногу, руку, глаз, все можно потерять, но не родину. Ты живешь в каменных домах чужих городов, но ничто ни чуждо в мире Аллаха.

— Покой, — сказал Джон со злостью, — где мне его найти, старик?

Имам с удивлением посмотрел на него:

— В доме, который ты сам себе построишь.

— В моем доме живет другой.

Старец замолчал, лукаво сжав губы.

— Я всего лишь бедный имам из оазиса Гадамес. Но мир полон чудес. Завтра я собирался прийти к тебе, но Аллах уже сегодня ночью послал тебя ко мне. Как раз сегодня ко мне приходил человек в мундире и принес письмо, в котором речь идет о тебе. Я прочел его перед общиной, и все удивились чуду Аллаха. Велика сила Всевышнего. Всего за один час пришло письмо из страны неверных в шатры мира. Вот, прочти его. Я не могу понять его смысл, я простой человек.

Сложенная бумага лежала в руках Джона. Он раскрыл ее и прочел:

«Радио-Австрия, Вена. Гадамес виа Триполи. Наимудрейшему имаму великой мечети. Во имя Аллаха. Принц Абдул Керим из рода Османов находится среди вас. Пойдите к нему. Защитите его. Позаботьтесь о нем. Скажите ему: — Мир с тобой! Его дом строится. Я слежу за этим. И если Аллаху будет угодно, он вселится в этот дом.

Азиадэ, дочь Ахмеда из рода Анбари».

Джон сложил телеграмму.

— Во имя Аллаха, — сказал он, — я мужчина из рода Тарки. Несчастен и жалок мужчина, если дом предлагает ему женщина. В этом ее честь и заслуга.

Он поклонился и вышел из мечети. Имам задумчиво смотрел ему вслед. Потом он долго и страстно молился: за принца и за дом, который строится для него, за караваны, которые тянутся через пустыню, за мужчин, которые ведут войны, за оазис Гадамес и за всех верующих Востока и Запада.

 

(Окончание следует)

Свернуть