15 декабря 2018  05:58 Добро пожаловать к нам на сайт!
Поиск по сайту
Сценарии № 46



Илья Иосифович Рубенштейн. Родился 15 декабря 1962 года в Москве. Сценарист, режиссер, актер театра и кино, писатель. Окончил Московский Экономико-статистический институт (МЭСИ)в 1985 году. В 1985-1988 - ведущий экономист Госкомстата РСФСР. В 1988-1991 - машинист сцены театра имени Моссовета, актер театра-студии "Группа граждан". Окончил актерский факультет ГИТИСа (Екатеринбургская студия) (1995, мастерская В. Анисимова) Окончил сценарный факультет ВГИК им. С.А. Герасимова (1999, мастерская Одельша Агишева, Веры Туляковой-Хикмет). С 1996 года - в кино. Автор книг "Старлей, Победа и весна" (2006), "Дворовый романс" (2005), "Футбол на двоих" (2006), "Мы жили в семьдесят девятом" (2008), "Дисбат" (2009), "Песни из ка/фэ" (2013)

 
     Дворовый  Романс
 
           очень вольная киновариация на тему незаконченной прозы
       В. С. Высоцкого «Роман о девочках»
        и воспоминаний современников поэта
 
     Предисловие автора
 
             

 «Роман о девочках» - так называется незаконченная проза Владимира Высоцкого. Действительно роман или просто повесть с таким названием писал поэт, мы уже никогда не узнаем. Налицо лишь литературный факт – повествование обрывается после трех десятков страниц. Обрывается, задав лишь сюжетные векторы главных героев – экс-студентки театрального института, валютной проститутки Тамары Полуэктовой, уголовника Николая Святенко по кличке Коллега и Александра Кулешова, под именем которого автор вывел в «Романе…» себя…

  Дописать за Высоцкого его прозу – это более, чем смело и самонадеянно. Попасть в неповторимую лексику барда, в его языковую стилистику – задача невыполнимая. Невыполнимая, да и не нужная. Поскольку любой, даже мастерски стилизованный под автора (да еще такого как Высоцкий) суррогат всегда по отношению к оригиналу останется суррогатом и не более. А вот попытаться уловить тональность произведения в целом, услышать звук времени о котором идет рассказ, детализировать сюжетные линии, «закруглить» фабулу и «покрутить» эту самую фабулу, наверное, возможно. Во всяком случае, так мне показалось зимой 2004-ого года. Тем более писать я задумал не прозу, а киноповесть. Киноповесть о Высоцком по мотивам его незаконченной прозы. Сделав попытку поместить героев Высоцкого уже в придуманные мной предлагаемые обстоятельства…

   «Если б все в порядке – мы б на свадьбу нынче шли..» - пел Владимир Семенович в одной из своих ранних песен. Перефразируя поэта можно сказать: если б все в порядке, то предложенная вниманию читателя киноповесть уже как год должна была существовать виде фильма. Фильма с бюджетом три-четыре миллиона долларов, которые были выделены на этот, как сейчас говорят «проект», одним из ведущих продюсерских центров России. Выделены после того, как киноповесть получила третью премию на всероссийском конкурсе сценариев-экранизаций «Гатчина – 2005». Однако случилось то, что в принципе исключать было нельзя. А именно: наследники Высоцкого (два его сына Аркадий и Никита плюс дочь актера Всеволода Абдулова, которую вдова поэта Марина Влади сделала своей правопреемницей на территории РФ) высказались о предложенном их вниманию материале резко отрицательно и не уступили продюсерам права использования в будущем фильме песен поэта. Опять же, как пел Владимир Семенович – «о вкусах не спорят, есть тысяча мнений». И это абсолютно нормально. Не нормально, когда в фильме о Высоцком не будут звучать его песни. Так решили продюсеры и поставили на проекте крест. Тем не менее, автор выражает искреннюю благодарность наследникам поэта за разрешение разовой публикации первого варианта киноповести в одном из малотиражных изданий, посвященном 25-летию со дня смерти Владимира Высоцкого…

 Из «Романа о девочках» в киноповести были напрямую заимствованы лишь четыре эпизода и имена персонажей. Теперь во избежание юридически-правовых казусов эпизоды эти «перелицованы» вплоть до изменения всех авторских реплик, а имена всех персонажей изменены. Ну и, конечно, изъяты все песни Высоцкого. Что же взамен? Взамен другие песни. Песни современников Высоцкого – Окуджавы, Шпаликова, Городницкого, Новеллы Матвеевой… Песни, на место которых читатель может мысленно подставить любые или любимые песни Высоцкого. И, думаю, это не скажется на восприятии материала. Поскольку киноповесть, отпечатанная на бумаге – это не кино. Еще не кино. А точнее – уже не кино. Кино о Владимире Высоцком, которого не будет н и к о г д а.

  П.С. При том, что какое-то другое кино о ВВ, наверное будет. Тем более, что с согласия наследников сегодня уже пишется другая экранизация «Романа о девочках».

 

 

Конец шестидесятых годов прошлого столетия. Автобусная стоянка небольшого рабочего поселка, затерянного где-то на северо-восточной окраине нашей Родины. Название поселка – Первомайский. Весна. День. Последним из подъехавшего к самой чайной раздолбанного ПАЗика спрыгивает на землю Анатолий Коваленко. На вид лет ему тридцать-тридцать пять, сколько же на самом деле знают лишь тайга, прокурор и справка об освобождении, лежащая во внутреннем кармане телогрейки.

Шофер (из окна кабины ПАЗика): На Магадан рейсовый теперь только утром. А может и утром не будет – праздник же завтра!
Анатолий (весело, забросив за плечо «сидор») : Разберемся!

Вскрикнув тормозами, ПАЗик берет курс в дебри рабочего поселка.
Анатолий легко вспрыгивает на крыльцо чайной и дергает на себя старенькую дверь.


Чайная. Здесь праздник уже сегодня. У прилавка очередь. Лишь слегка зацепив ее, очередь, взглядом, не останавливаясь, Анатолий подходит к одному из свободных столиков. Садится. Ставит «сидор» в ноги. Взглядом обводит чайную.

Голос за кадром: Всего пару часов назад перешагнул порог лагерной вахты Анатолий Коваленко по кличке Дакота. Перешагнул и сразу напрочь вычеркнул из жизни последние девять лет. Девять лет без той, которой не писал и которая не писала, которую любил и которая любила. Любила тогда, очень давно – девять лет назад.

Анатолий встречается глазами с «бичеватым» ханыгой, расположившимся прямо на подоконнике с кружкой мутного пива в руке. «Бичеватый» словно ждал этого взгляда. Он вскакивает с подоконника и «цырлит» к столу Анатолия. Анатолий небрежно достает из внутреннего кармана ватника пачку десятирублевок и одну из них засовывает за воротник несвежего свитера «бичеватого».

Анатолий: Две «Столичной» и закусь. Только не рыбную.

«Бичеватый» ввинчивается в очередь и вот уже перед Анатолием стоят две бутылки «Столичной», столько же стаканов и тарелка с горкой котлет. «Бичеватый» зубами срывает пробку первой бутылки и наполняет два стакана. Молча выпивают. Закусывают.

Бичеватый: От кума давно, уважаемый?
Анатолий: А ты чего – племянник прокурора?
Бичеватый: Да я ж для разговору. Сам вижу – вчера или сегодня. Трески-то баландерской лет на сорок вперед накушался? Точняк?
Анатолий: Геолог я, товарищ. От партии отбился. Жду рейсовый на Магадан. Еще вопросы?
Бичеватый: А по мне хоть геолог.

Снова разливает. Выпивают. Где-то в углу нарождается струнный перебор и что-то сладковато-хоровое типа «Милая моя солнышко лесное…»

Анатолий: Организуешь гитарешку?
Бичеватый: Поешь?
Анатолий: Не я – душа.
Бичеватый: Сделаем.

Анатолий закуривает.
Бичеватый «цырлит» в сторону «лесного солнышка», что-то объясняет бородачам с гитарой и пустым возвращается за столик.

Бичеватый: Они, это, вроде, как коллеги твои…

При слове «коллеги» Анатолий усмехается.

Бичеватый: Не, серьезно. Геологи они. Пятый месяц чего-то здесь ищут у нас.
Анатолий: И что?
Бичеватый: Кассир у них на две недели из райцентра опаздывает.
Анатолий: И что?
Бичеватый: Ну и с башлями у них… Вообщем, последнюю «уговаривают». Сказали: проставишься - пой хоть до усеру. Только у них за столом.
Анатолий: И что?
Бичеватый (чуть обиженно): «Что, что»… Все... Так чего?
Анатолий: Ничего. Разберемся.

Там же.
Уже за общим столом с бородатыми геологами Анатолий Коваленко сидит с гитарой в руках и поет.

Ну вот и все – мой поезд на Восток,
А твой трамвай до площади Таганской,
Где так хотел я – только вот не смог
От жизни отвертеться уркаганской…

Хоть ты меня тянула, как могла,
От корешей в концерты и капеллы,
Чтоб я забыл про черные дела,
В партерах сидя думая о белых…

Москва. Богемно-рафинированное застолье. Во главе стола сидит парень с гитарой в руках чем-то отдаленно похожий на Анатолия Коваленко. Но, конечно же, это не Коваленко, а новоявленный кумир московской богемы, артист Московского театра Драмы и Комедии Владимир Вершинин. Он подхватывает свою песню, запетую в чайной где-то в дебрях Магаданской области.

И дух мой вроде рос не по годам
На пару вместе с совестью гражданской…
Однако поезд мой – на Магадан,
А твой трамвай - до площади Таганской…

Взгляды всех сидящих за столом устремлены на поющего Вершинина.


Москва. Площадь Дзержинского. Один из кабинетов серого многоэтажного здания. За столом выправленном в духе времени буквой «Т» сидят два человека – один во главе, другой сбоку. На лацкане пиджака того, что во главе играет в тусклых лучах электрического света - значок депутата Верховного Совета. Это генерал-лейтенант КГБ Башкин. Лет ему около пятидесяти. Тот, что сбоку от него – майор Корюкин. Ему около сорока. На столе, между Башкиным и Корюкиным, стоит катушечный магнитофон. Голос Вершинина продолжает песню уже из его динамика.

Но верь мне – на последний этот скок
Я шел уже без всякого задора,
Ну а пятера – это же не срок,
Пятера - …

На финале куплета Башкин выключает магнитофон. Корюкин, о чем-то задумавшись, вздыхает и на автомате куплет этот заканчивает.

Корюкин: «…пятера - просто шутка прокурора…»
Башкин (недоуменно): Чья шутка?
Корюкин (подозрительно-романтически): Прокурора… (очнувшись) Извините, товарищ генерал-лейтенант. Знаком с материалом исключительно по долгу службы.
Башкин: А вот вся страна знакома с этой пахабенью отнюдь не по долгу службы, а на сугубо добровольных началах!
Корюкин: Популярность.
Башкин: Не популярность, а полная и окончательная сбивка идеологических ориентиров.
Корюкин: Так точно.
Башкин (кивнув на магнитофон): Ну и что у вас по нему?

Корюкин встает из-за стола и берет в руки папку в красном кожаном переплете.

Корюкин: С февраля объект находится в оперативной разработке. Отдел отрабатывает четыре варианта.
Башкин: Срок готовности вариантов?
Корюкин: Согласно решению коллегии – два месяца.
Башкин: Свободны.

Корюкин выходит из-за стола и направляется к двери кабинета. У самой двери вдруг останавливается и разворачивается.

Корюкин: Сергей Владимирович…
Башкин: Слушаю.
Корюкин (кивнув на магнитофон): Пленочку можно до завтра?

Недоуменный взгляд Башкина.

Корюкин (чуть просительно): Слово офицера - только до завтра.

Еще более недоуменный взгляд генерала.

Корюкин: Исключительно для служебного ознакомления сотрудников отдела.


Москва. Все то же богемно-рафинированное застолье. Вершинин повторяет первый куплет песни.

Года ведь что – растают без следа,
В пыль сносятся тюремные одежды…
По мне – страшнее страшного суда
Твои глаза без дна и без надежды…

Но поезда маршрут не поменять,
И у тайги свободы не отсудишь..
Ты это… Ты пиши мне, ладно, Надь?
Что ждешь, мол… Даже если ждать не будешь…

Устало опускает гитару. Застолье на выдохе аплодирует, разливает и выпивает. Выпивает и Вершинин. Выпивает тяжело.

Кто-то из застолья: Володь, а теперь «Магадан».
Вершинин (устало улыбнувшись): Сделаю, ребят, чуть попозже.

Там же. Противоположный конец стола.

-До «попозже» может не дотянуть.
-Давно в штопоре?
-Четвертый день. Говорят – из театра выгоняют. Или выгнали уже.
-Жалко.

Там же. Сосед наклоняется к Вершинину.

Сосед: С театром-то как у тебя, Володь?
Вершинин: Нормально... Разберемся.

Кивает на молодую красивую девушку, сидящую за противоположным концом стола.

Вершинин: Кто это?
Сосед: Которая?
Вершинин: Ну в синем.

Крупно – лица Тольки Коваленко и Леньки-Сопели.

Ленька (словно отвечая на вопрос Вершинина из предыдущего эпизода): Это-то? Тонька!
Толик (ошарашено): Кто?!
Ленька: Тонька.
Толик: Мусорова дочка?
Ленька: Ну да.

Москва. Конец лета. Типичный дворик конца пятидесятых где-то в районе Красной Пресни.

ТИТРЫ НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Толик не в силах отвести взгляда от красивой загорелой Тоньки в коротком платье. (понятно, что в предыдущем эпизоде за столом мы видели ее же, только старше на десять лет). Еще несколько секунд и девушка скроется в парадном. Пружинисто оттолкнувшись спиной от стенки сарайчика, Толик идет в направлении Тоньки.

Ленька (вслед): Гляди, Дакота! Иваныч тебе за нее яйца оторвет!
Толик (на ходу, скорее себе, чем Леньке): Разберемся.

Догоняет Томку у самого парадного, властно, но не грубо, хватает за руку и разворачивает к себе лицом. На лице Тоньки нет и тени удивления. Будто ждала она этого Толькиного жеста. Ждала давно.

Толик: Очень мы, Тонечка, повзрослели и красивыми стали. Поэтому не мешало бы нам, Антонина, познакомиться.
Тонька (не вырывая руки из руки Тольки): Антонина. Антонина Максимовна Демидова. А вас я знаю. Вы – Анатолий.
Толик: Анатолий Сергеевич Коваленко. Кличка – Дакота.
Тонька: А почему «Дакота»?
Толик: В детстве про индейцев любил читать.

Оборачивается к подпирающему сарайчик Леньке-Сопеле.

Толик: Нарисуй чего-нибудь, Фугасик. В темпе вальса. На раз-два-три.

Ленька-Фугасик берет в руки, притулившуюся в ногах старенькую гитарку, ударяет по струнам и жалистно-мелодично начинает песню.

Ах, какое дождливое лето
То, которого ждали мы оба,
Февралями клянясь до рассвета
В той любви, что до самого гроба…

На виду у всего двора - в основном под взглядами высунувшихся из окон на Ленькин голос старушек и домохозяек - Толик и Тонька начинают танцевать вальс.

Ах, какое дождливое дело,
Нет, не мокрое, граждане, что вы!
Просто ты хризантем захотела,
Два смычка и цветочки готовы…


Тонька: Это Вертинский?
Толик: Нет. Вершинин какой-то. Говорят, четвертак где-то мотает. Или отмотал уже. Ты вечером что делаешь?
Тонька: Теперь уже ничего.
Толик: Тогда может в «Эрмитаж»? Там лилипуты сегодня.
Тонька: Может.

А песня уже взлетает над двором и зависает над вальсирующими Толькой и Томкой.

Ах, спасибо ларьку на Неглинной
За твои беспредельные ласки
Той дождливою ночкой недлинной,
Той дождливою ночкой из сказки…

И снова Москва конца шестидесятых. Один из кабинетов серого многоэтажного здания на площади Дзержинского. Кроме майора Корюкина в кабинете еще шесть человек. Столько же катушечных магнитофонов, стоящих на двух сдвинутых письменных столах, продолжают песню уже голосом Вершинина. Все магнитофоны через гнезда записи соединены между собой белыми проводами.

А потом понятые с зонтами
В плащ-палатке с Петровки конвойный
И почти что ровесник годами
Следачок-практикант беспокойный…

В кабинет почти на цыпочках входит блондин лет двадцати пяти. Это старший лейтенант Карташов. Он присаживается на краешек стола и вместе со всеми пытается вжиться в песню. Но этого ему сделать не удается.

Первый гебист (блондину): Я чего-то не понял, Карташов
Карташов: Да нет уже никого в коридоре. Все давно дома футбол смотрят.
Второй гебист: А ну-ка встать, товарищ старший лейтенант.

Блондин встает с краешка стола.

Второй гебист: И шагом марш на шухер!

Блондин вяло идет к двери. Оборачивается.

И пошло-понеслося потоком
Клоп на шконке, Бутырок с полгода,
И твои хризантемы вещдоком
На столе у судьи из народа…

Карташов: Мне-то не забудьте экземпляр.
Корюкин: Сделаем, Эдик, сделаем. Только сейчас давай, пожалуйста, на пост.

Блондин выходит из кабинета.

Там же. Кабинет генерала Башкина. На столе перед генералом полный фужер коньяка, блюдце с нарезанным лимоном и катушечный магнитофон, поющий голосом Вершинина.

Плач свидетеля, песня кивалы,
Что, мол, все мы как звери из клеток,
И этап и набухшие шпалы
От дождя и от слез малолеток…

Москва. Богемно-рафинированное застолье. Вершинин поет, глядя в глаза Антонине Демидовой.

Ты мне пишешь о том, что не бросишь,
Что с учебой полно неполадков…

Рабочий поселок Первомайский. Чайная. Глаза геологов, слушающих Анатолия Коваленко, на грани слезовыделения.

Что ужасно дождливая осень…
А у нас в Воркуте – без осадков…

Анатолий опускает гитару и в наступившей тишине залпом опрокидывает полстакана водки. Так же поступают все сидящие за столом. Далее разговор носит исключительно пьяный характер

Первый геолог: А давай к нам, Толя! Я же вижу, ты наш! Давай, Толя! А то, что судимость – так это даже хорошо! Мы тебя на поруки возьмем!
Второй геолог: Нет, Толь, серьезно! Давай! Ты только прикинь – оклад, суточные, «полевые» а если здесь - так еще и «северные»! На круг знаешь сколько выходит?!
Анатолий: Хватит мне уже «северных», мужики.
Третий геолог: Почему?
Анатолий: Не могу я. Ждут меня.
Третий геолог: Кто?
Анатолий (затянувшись папироской): А может и не ждут.

В наступившей тишине наливает одному себе и залпом выпивает.

Анатолий: Ладно. Приедем – разберемся.

Геологи сочувственно выпивают вслед за Анатолием

Первый геолог: Ну и плюнь ты. В случае чего вернешься. Здесь этого добра выше крыши.
Третий геолог: У нас тут цементный, в центре, так там одни вольняшки. Мужеского пола – только бригадиры. Можно сказать второе Иваново.
Второй геолог: По женскому вопросу мы, Толя, здесь в полном мармеладе. Даже неинтересно. (вдруг просветлев) Слушайте, товарищи, полный сил и эрекции молодой мужик девять лет не ощущал в своих трудовых мозолистых руках упругого женского тела! А?!
Четвертый геолог: Что «а»?
Второй геолог: А то! Конец смены через полчаса на цементном!
Первый геолог (неожиданно строго): Праздники плоти у нас по вторникам, четвергам и субботам. (так же неожиданно перейдя на тон политинформатора) Работа на благо социалистической Родины – вот что главное для каждого советского человека.
Второй геолог: Не будь формалистом, бригадир! У человека день такой! Тем более праздник завтра. Деваться ему все равно некуда. А, бригадир?
Первый геолог (вновь пьяно): Не знаю. Пусть сам решает. Не знаю.
Второй геолог: Решай, Толя.
Четвертый геолог: Решай.
Анатолий (чуть смущенно): Ну, если только не для души, а исключительно в оздоровительных целях…

Центр рабочего поселка Первомайский. Проходная цементного завода. Под аккомпанемент низкого гудка из ворот выходят женщины в ватниках. Смена только закончилась и пока их не очень много. Сбоку от проходной, чуть поодаль от ворот, стоят геологи и Анатолий Коваленко.

Второй геолог (Анатолию): В принципе брать можно любую. Хоть сейчас. Они до этого дела тут все голодные.
Анатолий: Ну так банкуйте.
Второй геолог: В каком смысле?
Анатолий: Ну девок-то кто рисовать будет?
Третий геолог: Спокойно, Толя.
Четвертый геолог: У нас все давно нарисовано. Целая бригада. Групповой натюрморт.

Количество женщин в ватниках идущих через проходную заметно увеличивается.

Второй геолог: Передовая, между прочим, бригада. О них даже в «Магаданском комсомольце» писали. Конечно, «не камильфо» – в смысле замашек и интеллекта. Ну так ведь – не Марсель. Зато на богатство недр проверены все.
Первый геолог: Кроме бригадира.
Второй геолог (подтверждая) : Кроме бригадира. Мариной зовут. Но там бесполезно. Она сразу сказала, что все, хватит, наигралась в честную давалку. Замуж хочет. А какие из нас мужья, Толя – мы же женатые все. Но, если честно, Маринка из них самая Софи Лорен. Плюс в техникуме на заочном учится. Но не дает, падла.
Третий геолог: Зато остальные в порядке.

Заводской гудок обрывается. Толпа женщин в ватниках, устало шагающих через проходную завода перетекает в многочисленную нарядно одетую публику, выходящую из дверей Московского театра Драмы и Комедии.

Москва. У театра Драмы и Комедии. Поодаль от выходящей из театра толпы стоят Вершинин и Антонина. Взгляд Вершинина выцеливает из публики молодого человека, идущего под руку с изящной шатенкой.

Вершинин: Леша !

Молодой человек с шатенкой оборачиваются на крик. Подходят к Вершинину с Антониной.

Леша (удивленно): Привет.
Шатенка (Вершинину): А мы ведь, Володя, на тебя сегодня ходили. Ты бы хоть предупредил.
Леша (шатенке): Перестань.
Вершинин: Играл-то кто? Валерка?
Леша: Да нет. Парня какого-то ввели. Нового.
Вершинин: Ну и слава Богу. Главное, что не отмена. Знакомьтесь. (Антонине) Это Леша. Мой друг. (Леше) А это Антонина. (снова Антонине, указывая на шатенку) А это Нателла. Ребят, можно к вам на сегодня?
Леша: Конечно.
Зрительный зал театра Драмы и Комедии. По нему рассредоточено полтора-два десятка членов художественного совета. По сцене взад-вперед ходит седой человек лет сорока пяти в черной водолазке. Это режиссер Георгий Любавин.

Любавин: Ну и кто начнет? Я к вам обращаюсь, товарищи члены художественного совета! (кому-то наверх) Паша, да выключи ты свои фонари!

На сцене гаснут фонари рампы.

Первый актер: Георгий Петрович, может назавтра все это перенесем. Спектакль же сами видели какой был.
Любавин: Вот именно, что видел!
Первая актриса: У Судьбиной к тому же температура.
Любавин: А это все потому что вам всем наплевать на театр! Наплевать на то, что закрыли два спектакля! Наплевать на то, что я из райкома не вылезаю сутками, чтобы нас всех не разогнали! Наплевать на то, что накрылись гастроли в Тольятти!
Вторая актриса (встав, в тон Любавину): И накрылись, между прочим, тоже по вине Вершинина!
Второй актер: Тань, так нас же туда из-за него и позвали. Ты думаешь, там тебя очень хотели увидеть?
Вторая актриса: А может быть и меня тоже?!
Третий актер: Ну тогда гастроли накрылись в первую очередь из-за тебя.
Вторая актриса: Какое ты имеешь право…
Третья актриса: Да брось, Тань… Все же видели как ты ему в автобусе после выездного наливала.
Четвертый актер: Она же наливала, когда он уже развязал. (встает) И, вообще, я не понимаю – Филиппов пьяный на гастролях по карнизу гостиницы прошел – уволили, Никонов в зрительный зал упал – уволили, Антонов на прогоне Калошина матом послал – уволили! А Вершинин у нас фигура прямо какая-то неприкасаемая! Он же, по сути, сегодня спектакль угробил!
Вторая актриса: А в зале, между прочим, две иностранные делегации сидели!
Любавин: Кстати, для сведения всем – Вершинин с сегодняшнего дня в театре тоже не работает! Приказ мной уже подписан!
Вторая актриса: И совершенно правильно! Я уверена, что комсомольская организация театра вас поддержит!
Любавин: Я пока в состоянии и без комсомола выносить решения!
Первый актер: Зачем же вы нас собрали, если все сами решили?
Любавин: Да только ради одного – чтобы вы все задумались! О театре, о профессии задумались! (уже орет) И еще о том, что неприкасаемых в нашем коллективе больше не будет! Он, видите ли, бард! Менестрель! Шансонье всея Руси! Написал четыре с половиной песни и думает, что может плевать на театр!
Третья актриса: Он больной человек, Георгий Петрович…
Любавин: Не надо! Я все это уже слышал! Больной пусть лечится, а если здоровый…(заметив подошедшего к авансцене мужчину в сером пиджаке) Ну что там?

Присаживается на корточки и наклоняется к подошедшему.

Мужчина в сером пиджаке (на ухо Любавину): Там из райкома звонят, Георгий Петрович.
Любавин: Пусть перезвонят. Скажите, что у меня худсовет.
Мужчина в сером пиджаке: Говорят все очень срочно и серьезно, Георгий Иваныч.
Любавин (в зал): Пять минут перерыв. Из зала прошу не выходить. Курить можете здесь.
Первый актер: Может по домам, Георгий Петрович. Завтра же прогон в десять.
Любавин: Нет не «по домам»! Я еще не закончил!

Москва. Один из бульваров. По улице, вдоль бульвара, едет зеленый «Москвич».

Салон «Москвича». Впереди сидят Нателла (за рулем) и Леша. Сзади – Вершинин и Антонина.

Вершинин: (Леше) Леш, а шефа не видел сегодня?
Леша: Мельком. После спектакля. Кому-то кричал, что ты от своей славы совсем зажрался. Я даже не подошел.
Нателла: А что, Володь – приятно быть знаменитым?
Вершинин: Так я не знаменитый, Нателл. Меня же нет.
Нателла: Скромничаете, товарищ шансонье.
Вершинин: Да нет, серьезно. Песни есть, голос есть, а меня самого нет. Для узкого круга, для тех, кто в театр ходит, конечно, есть. А для остальных – нет меня и все.
Нателла: А кино как же?
Вершинин: А что кино? Если снимаюсь раз-два за пятилетку – петь не дают. А если дают, то за кадром, где не снимаюсь. Магнитофонная слава. Человек невидимка. То ли срок мотаю, то ли где-то в госпитале от ран военных загибаюсь…

«Москвич» останавливается на светофоре. Сбоку, со стороны бульвара до компании доносится нестройный хор, исполняющий песню под гитару.

Это хомут, это хомут
Бабье лето, бабье лето…

Вершинин: А ну-ка…

Резко толкает от себя дверцу и выскакивает из машины.

Леша: Ты куда?
Вершинин (хлопнув дверцей): Я сейчас!

Театр Драмы и Комедии. Кабинет Любавина. Он разговаривает по телефону.

Любавин (в трубку): А я еще раз вам повторяю, что спектакль был прекрасный!… Да!… И все делегации довольны!… А что Вершинин?!…Нет!… Нет, его никто не увольнял!… Вас ввели в заблуждение!… Я еще раз повторяю – никакого приказа не было, и нет, вас кто-то ввел в заблуждение!… А за что?!… А никакой неявки не было!… А я еще раз вам повторяю – это был плановый ввод молодого актера! И ввод прекрасный!… Я не знаю, что вам там доложили, а у нас в театре как раз сейчас идет худсовет по поводу сегодняшнего спектакля! И все его члены единогласно, так и запишите, единогласно решили, что сегодня был один из лучших «Тартюфов» сезона! И еще решили премировать Вершинина!… Как за что?! За успешную передачу творческого опыта молодому поколению!… Да потому что именно Вершинин вместе со мной две недели готовил роль с молодым актером!… И приказ будет!… Да, да! Так и запишите!… Честь имею! (швырнув трубку) Суки…ульвар. На одной из лавочек сидят человек семь приблатненного вида ребят. В ногах у них несколько бутылок вина и пара заляпанных граненых стаканов. Это они хором поют песню под старенькую гитару. Из кустов выходит Вершинин и с вызовом останавливается напротив поющих.

А я забыл, когда был дома,
Спутал ночи и рассветы,
Это хомут, это хомут –
Бабье лето, бабье лето…

Тот, кто с гитарой обрывает песню.

Гитарист (Вершинину): Тебе чего, земляк?
Вершинин: Ничего. Слушаю.
Второй блатной: Послушал – отчаливай.
Вершинин: Неправильно поете.
Третий блатной (удивленно): Чего?
Вершинин: Нужно петь не «хомут», а «омут».
Второй блатной (вставая с лавочки): Слышь, землячок – ты бы двигал отсюда, а?
Вершинин (гитаристу): Вы хоть знаете, чья это песня?
Гитарист: Ну Вершинина и что?
Вершинин: Ничего. Перед тобой автор.

Кодла заходится в диком гоготе.

Гитарист (сквозь гогот): Слышь, корешок! Ты б по человечески попросил – мы б тебе налили! Без всяких «омутов»! А так теперь не нальем, и за сказку ответишь!
Вершинин: Гадом буду, мужики, Вершинин я. И песню эту два месяца назад написал.

Снова гогот. С лавочки встает третий блатной. Обе ладони его исколоты татуировками. Гогот мгновенно стихает. Третий блатной медленно надвигается на Вершинина.

Третий блатной (очень спокойно): Ты, баклан, с этим делом аккуратней. Мой кореш с Вовкой Вершининым в Надыме четвертый год на соседних шконках чалится. А я с ним, с Володькой, две недели одним этапом до Свердловска шкарил. Правда в вагонах разных. Так что за слова свои сучьи придется тебе, бацилла гунявая, устроить праздник с резьбой по дереву. Чтоб грабки свои фрайерские на святое не подымал.

Резко замахивается. Вершинин уклоняется от удара и проводит хук в челюсть. Третий блатной в отключке падает на землю. Кодла вскакивает с лавочки. Еще два хука Вершинина и гитарист вместе с первым блатным разлетаются в стороны. И все-таки численный перевес сказывается. Вершинин пропускает чей-то удар сбоку, потом еще один и вот уже он на земле. С полтора десятка секунд кодла пинает его ногами.

Третий блатной (с земли, потирая челюсть): Завязывайте!… Слышь, чего сказал!… Или мокрухи захотели!?… Ну кому сказал!? …

Кодла неохотно отходит от лежащего на земле Вершинина.

Третий блатной: Двигаем.

Кодла поднимает с земли недопитые бутылки и стаканы. Медленно удаляется по бульвару.
К Вершинину подбегают Леша и Антонина.

Антонина: Володя! (глядя вслед кодле) Это они, Володя?! Они, да?!

Вершинин отрывает спину от земли, переворачивается и садится на пятую точку. Лицо его медленно растягивается в улыбку.

Вершинин (Леше): Знаешь что самое главное, когда тебя метелят на земле?

Встает на ноги. Антонина в ужасе смотрят на его изгвазданную одежду.

Вершинин: Самое главное – вовремя сгруппироваться, закрыть голову и втянуть живот.

Вдруг поворачивает голову и громко кричит вслед удаляющейся по бульвару кодле.

Вершинин: Эй, босота!… Слышь, босота!

Кодла останавливается. Оборачивается.

Вершинин: Запомните на всю свою урловую жизнь – хомут это не омут и фамилия моя – Вершинин!

Кодла срывается с места в сторону Вершинина, Леши и Тамары.

Вершинин (Леше и Антонине): А теперь валим.

Все трое прорываются сквозь кусты и, проскочив газон, бегут к «Москвичу». Прыгают в авто.

Вершинин: Давай, Нателлочка!

Ничего непонимающая Нателла жмет на газ и «Москвич» срывается с места. Срывается как раз в тот момент, когда из кустов на мостовую выламывается разъяренная кодла.

Третий блатной (вслед «Москвичу», яростно-тихо): Ну, гнида…

Отъехав на сотню метров «Москвич» останавливается. Кодла видит, высунувшуюся из окна голову Вершинина.

Вершинин (кричит): Все запомнили, урки неумытые?! Хомут – не омут, а фамилия моя Вершинин!

«Москвич» вновь срывается с места.

Салон «Москвича». Вершинин откидывает голову на сидение и смеется.

Вершинин (смеясь): Босота подбарачная !
Нателла: Вы можете, наконец, объяснить что произошло?
Вершинин (перестав смеяться): Ничего особенного. Встреча со всенародной известностью.

«Москвич» набирает скорость и растворяется в перспективе улицы.

Рабочий поселок Первомайский. Ранние сумерки. По центральной улице поселка, на камеру, едет грузовик. В кузове грузовика, заваленного транспарантами и красными флагами, стоят, опершись о крышу кабины, Анатолий Коваленко и бригадир Марина. В ногах у Анатолия подпрыгивает гитара геологов.

Анатолий: Хорошо, что из чайной оторвались, правда?
Марина: Правда.
Анатолий: Я и говорю, что хорошо.
Марина: Хорошо.

Порывисто обнимает Марину и целует в губы. Марина не сопротивляется. Поцелуй очень долгий.

Анатолий: А чего мужики говорили, что ты… Ну что ты, вообщем, не по этому делу?
Марина: И правильно, кобели, говорили.
Анатолий: А со мной чего ж? Или, как говорится, «мы простимся с тобой у порога»?
Марина: С тобой простишься…

Отворачивается от Анатолия и стучит по кабине. Из окошка водителя высовывается голова в кепке.

Марина (водителю): У котельной – направо!

Доехав до кирпичного здания котельной, грузовик сворачивает направо.

У трехэтажного барака заводского общежития. Прижав Марину к забору, Анатолий целует Марину. Целует страстно. Целует до тех пор, пока на землю не падает прислоненная к штакетине гитара.

Марина (задыхаясь): Полоумный…
Анатолий: Хуже Маринка, ой хуже…

Хочет снова обнять Марину. Та в ответ выставляет вперед правую руку.

Марина: Слушай, а ты и вправду не женат?
Анатолий: Да когда мне успеть-то было… Я ж на тюрьму в девятнадцать ушел…

Вновь обнимает и целует Марину.

Марина: Ну все.

Освободившись из объятий Анатолия, идет к подъезду общежития.

Анатолия: Ты куда?
Марина (остановившись): Не шуми. (кивнув на одно из окон второго этажа) Окошко с зелеными шторками видишь?
Анатолий: Ну…
Марина: Как свет зажжется, поднимешься и до конца по коридору.
Анатолий: Чего-то я…не это…
Марина: Да приберусь малеха. Не ждала ведь гостя такого.
Анатолий (просветлев): Так а я, может, тогда пока в лабаз за винишком? Ты какое любишь?
Марина: Нет у нас здесь винишка, Толь. Водочки возьми немного, а закуску справим.

Москва. Комната в квартире Леши. У открытого балкона, за низким журнальным столиком, сидят Антонина, Вершинин и Леша. На столике бутылка вина и три стакана. В руках у Вершинина гитара. Глядя в глаза Антонине, он поет.

Ах, утону я в Западной Двине
Или погибну как-нибудь иначе,
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут

Они меня на кладбище снесут,
Простят долги и старые обиды,
Я отменяю воинский салют,
Не надо мне гражданской панихиды…

Рабочий поселок Первомайский. Комната Марины в заводском общежитии. За столом – Марина в халате и Анатолий Коваленко в трусах и майке. На столе - початая бутылка водки и закуска. В дальнем углу комнаты камера выхватывает разобранную постель. ВСЕ уже было. Глядя куда-то внутрь себя, Анатолий поет. Поет, вроде как подхватив песню Вершинина. Песню, запетую на расстоянии восемь тысяч километров к западу от рабочего поселка Первомайский.

Не будет утром траурных газет,
Подписчики по мне не зарыдают,
Прости-прощай, центральный комитет,
И гимна надо мною не сыграют…

Москва. Комната в квартире Леши. Все так же, глядя в глаза Антонине, Вершинин допевает песню.

Я никогда не ездил на слоне
И мне не приносили передачи,
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут..

В комнату входит Нателла. Она улыбается.

Нателла: Выйди на балкон, Леш.
Леша: Зачем?
Нателла: Выйди, выйди.

Леша, а за ним и Вершинин встают из-за стола и выходят на балкон. Взорам их предстает два десятка людей, сидящих на лавочках, бордюрчиках песочниц, металлических лесенках спортплощадки, просто на траве. Влюбленные парочки, несколько ханыг, пара солдатиков-срочников, просто припозднившиеся прохожие – с пару секунд все они в безмолвии смотрят на балкон, из-за открытой двери которого только что звучала песня Вершинина.

Кто-то снизу: Ребят, а чего магнитофон-то выключили?…
Вершинин: Пленка кончилась.
Кто-то снизу: Тогда эту по новой поставьте!
Кто-то снизу: Поставьте, мужики, не жлобитесь!
Леша (Вершинину): Может, сознаемся народу?
Вершинин: Не… С меня на сегодня хватит.
Леша: Ну эти-то бить не будут.
Вершинин: Не будут. Эти просто подпрыгнут и в рожу наплюют.
Кто-то снизу: Поставьте хоть которая последней была!
Вершинин (Леше): Ладно, все. Закрываем шапито.

Уходит с балкона в комнату. За ним – Леша. Последний прикрывает за собой балконную дверь. Вершинин устало опускается в кресло.

Вершинин: Лешенька, у тебя водка есть?

Москва. Вечер. Камера панорамирует по длинному ряду раскладушек, складных стульев, пляжных шезлонгов и упирается сначала в репертуарную афишу Московского театра драмы и комедии, а затем в стеклянную дверь с надписью «КАССА». За дверью темно. Понятно, что на раскладушках, стульях, шезлонгах сидят и лежат люди. Кто-то из них читает, подставив книги и газеты под лучи лампочек световой эмблемы театра, кто-то тихонечко бренчит на гитаре, кто-то просто негромко переговаривается с соседом по очереди.

Там же. Противоположная сторона улицы. По улице идут майор Корюкин и лейтенант Карташов. Боковые карманы их пиджаков оттягивают две «чекушки».

Корюкин (глядя на очередь в кассу театра): Шезлонги-то где они намылили?
Карташов: В Серебряном бору наверное. Или купили. Я на Кирова в хозяйственном такие видел.
Корюкин (усмехнувшись): И ведь что интересно – половина из них, ну или треть, это точно, не спектакль хотят посмотреть. Не спектакль.
Карташов: А что же?
Корюкин: Не что, а кого.
Карташов: Ну и кого?
Корюкин: «Кого». Объект нашей с вами разработки, товарищ старший лейтенант. Кумир, ептыть. Башкин говорит – по Вертинскому с Утесовым меньше убивались.
Голос с противоположной стороны улицы: Товарищи, попрошу на перекличку! Подъем, товарищи! Перекличка!

Там же. Противоположная сторона улицы. Вокруг человека стоящего на ступеньках кассы с листком и ручкой в руках собираются обитатели раскладушек, стульев и шезлонгов. Начинается перекличка очереди.

Человек с листочком: Первый номер!
Кто-то из толпы: Ушаков! Геофак МГУ! Девять билетов!
Человек с листочком: Есть такой. (ставит в бумажке галочку). Номер два!
Кто-то из толпы: Харитонов! МАИ! Четырнадцать!
Кто-то из толпы: А не многовато для МАИ?
Харитонов: Да выясняли же уже! Я на два факультета беру!
Человек с листочком: Есть такой! (галочка) Третий!… Не спим, товарищи! Номер три!
Кто-то из толпы: Ой, третья это я!… Здесь третья! Захарова! НИИ ЦСУ СССР! Четыре билета!…
Человек с листочком: Все правильно. (галочка) Номер четвертый!
Кто-то из толпы: Анисимов! Свердловский политех! Семь на утренний и девять на вечерний!…

Москва. Один из двориков в центре. На бордюрчике детской песочницы друг напротив друга сидят Карташов и Корюкин. В руке у каждого – по чекушке и кубику плавленого сырка «Дружба». Карташов зубами срывает пробку со своей бутылки.

Карташов: И все-таки не понимаю я.

Ставит открытую бутылку в песочницу, начинает чистить плавленый сырок.
Корюкин открывает свою «чекушку» аккуратно, перочинным ножиком. Им же, ножиком, чистит свой сырок и режет на четыре части.

Корюкин: Что не понимаешь?
Карташов: На фига генералу объект наш сдался? Чего он до него докопался?
Корюкин: Не он, Эдик, докопался. А те, кто повыше. Очень повыше... Ну давай что ли, с праздничком.
Карташов: С праздничком, Степанович…

Чокаются чекушками, делают по глотку, закусывают сырками.

Карташов: А они, ну в смысле, те, кто повыше. Им-то чего? Нет, я конечно понимаю, что «Наводчица» или которую сегодня переписывали, про малолетку – это несоветские песни, без разговоров. Но есть же у него и советские – «Черный обелиск», «Истребитель», «Ротный старшина», про альпинистов – это ведь все советское. Даже очень…
Корюкин (закуривая): Только на первый взгляд. А на второй – не наш он. Понимаешь – не наш.
Карташов: Почему?
Корюкин: Ты в органах сколько?
Карташов: Третий год.
Корюкин: Третий год. Считай ветеран уже, а простых вещей не понимаешь.
Карташов: Ну так объясни.
Корюкин: Понимаешь, после его песен, даже самых военно-патриотических думать хочется… Почти после каждой.
Карташов: Ну и хорошо.
Корюкин: Чего ж хорошего? Строителю коммунизма не думать надо, а строить. Понимаешь – строить этот самый коммунизм. Давай…

Чокаются, выпивают.

Лестничный пролет. По ступенькам поднимается Леша с двумя бутылками «Столичной» в руках. Мимо него, на мгновение остановившись и посмотрев в лицо, сбегает вниз девочка лет тринадцати-четырнадцати. Поднимается еще на этаж, подходит к двери своей квартиры, достает ключи. Взгляд его падает под ноги, на обувной коврик. На коврике лежат вдвое сложенный лист бумаги и букетик ландышей, обернутый в фольгу от сигаретной пачки. Садится на корточки, ставит на пол бутылки, берет в руки сложенный лист бумаги, разворачивает его. На листе аккуратным детским почерком написано:

Уважаемый Владимир Вершинин!
Я вас узнала на балконе.
Огромное вам спасибо за ваши песни и ваши театральные роли!

Взяв в свободную руку букетик ландышей, поднимается с корточек, подходит к перилам и смотрит вниз, в глубину лестничного пролета. Когда топот каблучков затихает и хлопает подъездная дверь, лицо Леши растягивается в улыбку. Он возвращается к двери, открывает ее, поднимает с пола бутылки и заходит в квартиру.

Леша (громко, с порога): Вечерняя почта для народных кумиров!

На камеру наплывает закрывшаяся дверь.

Москва. Один из двориков в центре. На бордюре песочницы все еще сидят Корюкин и Карташов. Они уже хорошо захмелевшие.

Корюкин: Вот взять к примеру Пьеху – «Одна снежинка – еще не снег, одна дождинка – еще не дождь». И все понятно…
Карташов: Что понятно?
Корюкин : Да все! Одна снежинка – это не снег, а две, три или там четыре – это уже все – снег или даже снегопад, понял? То есть что? Тенденция. А если снежинка одна – это еще ничего не значит. Почти, как у пролетарского поэта Маяковского – «Единица - вздор, единица – ноль…» Понятно?
Карташов: Понятно.
Корюкин: Во! Видишь – ответил и даже не задумался. Потому что после этой песни, ну про снежинку, не надо думать, да просто не хочется после нее думать. Все ясно и кристально – одна снежинка еще не снег! И все! Послушал и пошел себе строить светлое будущее! Без всяких мыслей! Потому что в державе нашей все беды от мыслей!… Давай!

Чокаются, допивают чекушки до дна.

Корюкин (занюхивая сырком): А после Вершинина твоего, это я тебе как другу, даже мне иногда думать хочется… Вот...
Карташов: А мы с тобой что - тоже думать не должны?.
Корюкин: Должны, Эдик, должны. Но думать только о том, чтобы другие не думали. И больше ни о чем. Понял?
Карташов: Понял.
Корюкин: Ничего ты не понял.

Встает с бордюра песочницы. За ним встает и Карташов. Пошатываясь, идут к подворотне на свет и шум вечернего города.

Корюкин: Да не боись, старлей. Не будет ничего твоему Вершинину.
Карташов: Почему?
Корюкин: Потому что все равно сначала будет четвертый вариант. Вызовут, побеседуют, пернет он пару раз и потечет.
Карташов: А если не пернет?
Корюкин: Пернет. Не такие пердели. Пернет и про снежинки начнет писать.

Останавливается. Останавливается и Карташов. Обоих сильно штормит.

Корюкин: А ну-ка давай…Только мелодично и бережно. (затягивает)
Ах, какое дождливое лето,
То, которого ждали мы оба
Карташов (подхватывает): Февралями клянясь до рассвета
В той любви, что до самого гроба

Одна из комнат в квартире Леши. Полумрак. У окна стоит Антонина. Взгляд ее устремлен в заоконный вечер. Слышно, как где-то очень далеко пьяно надрываются в песне Корюкин и Карташов. К Антонине со спины подходит Вершинин и крепко обнимает за плечи.

Антонина: Тебя поют.
Вершинин: Поют.

Сдвигает с плеча Антонина бретельку платья.
Антонина поворачивается к Вершинину лицом и мягко снимает его руку со своего плеча.

Антонина: Я сама.

Крупно – лицо Тольки-Дакоты.

Толик (хрипло, словно задавая вопрос Антонине из предыдущего эпизода ): Чего?

Крупно – лицо Тоньки.

Тонька: Я сама.

ТИТРЫ НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Крыша дома. Рядом с голубятней.
Тонька отходит от Тольки, поворачивается к нему спиной и одним движением смахивает с себя легкое летнее платьице. Из одежды на ней остаются одни лишь трусики. Тонька делает несколько шагов вперед, разворачивается к Тольке, ложится на кровлю. Улыбнувшись, закидывает ногу на ногу и закладывает руки за голову.

Тонька: Ну что же ты, Толик по кличке Дакота?

Камера медленно наплывает на лицо Тоньки. Наплывает до полного расфокуса.

Класс. За партами – ученики и ученицы пятнадцати-шестнадцати лет, за столом – учительница, у доски – Тонька Демидова.

Учительница: Ты хоть понимаешь, Демидова, что половая жизнь в твоем возрасте может привести к необратимым последствиям?
Серов: А пусть она поделится своими ощущениями с товарищами по комсомольской организации!

Хохот. Учительница стучит указкой по столу.

Учительница: Какие ты имеешь в виду ощущения, Серов?
Серов: От половой жизни!

Снова хохот.

Учительница: Серов – из класса. Завтра в школу с родителями.
Серов: А чего я такого спросил, Римма Александровна?
Учительница: Я повторяю. Серов – из класса. Завтра в школу с родителями. Для остальных повторяю – из комсомольского собрания я, как член партии, балаган вам устроить не позволю. Выходим, Серов.

Серов выходит из класса.

Учительница: Так я не услышала ответа на свой вопрос, Демидова.
Тонька: Какой вопрос?
Учительница: Осознаешь ли ты последствия своего поведения в быту? Последствия для здоровья. Я уже не говорю о годовом неуде по поведению.
Тонька: Осознаю.
Учительница: Что ты осознаешь?
Тонька: Осознаю, что лучше рано, как я, чем ни разу в жизни, как вы.
Учительница: Что ты сказала?
Тонька: Сказала, что сказала.

В тишине идет к двери. У двери останавливается, разворачивается.

Тонька: С родителями в школу не приду. А годовой неуд можете засунуть в себе жопу. (классу, иронически) До свидания мальчики и девочки.

Хлопнув дверью, выходит из класса.

Школьный вестибюль. По вестибюлю идет Тонька. Ее окликает стоящий у окна Серов.

Серов: Тонька!

Тонька подходит к Коваленко.

Тонька: Ну?
Серов: Тоже выгнали?
Тонька: Сама ушла. Все?
Серов: Пойдем в кино вечером. В «Колизее» «Колдунья» сегодня.
Тонька (вдруг улыбнувшись): Что, хочется, да?
Серов (краснея): Чего ты?
Тонька (ласково): Ведь хочется?

Кладет свою руку на затылок Серова. Руку же Серова опускает себе на грудь.

Тонька (так же ласково): Хочется?
Серов (сипло): Ну.
Тонька (все еще ласково): А женилка выросла?
Серов (так же сипло): Чего?
Тонька: Ничего.

Бьет Серова коленом между ног.

Тонька: Козел.

Удаляется по вестибюлю от корчащегося у окна Серов.

Тонька (обернувшись на ходу): Запоминай ощущения, Серов.

Сворачивает к лестнице.

Москва. Типичный дворик конца пятидесятых где-то в районе Красной Пресни. За дощатым столом играют в карты Толик-Дакота, Ленька-Фугасик и еще несколько приблатненных. На столе кроме карт и денег бутылка вина. Толик вскрывает свои карты и показывает «банкиру».

Толик: Восемнадцать.

«Банкир» вскрывает свои карты.

«Банкир»: Семнадцать.

Толик придвигает к себе горку смятых денежных купюр.

Ленька-Фугасик (радостно): Очком по жопке.
«Банкир»: Фартовый ты сегодня, Дакота.
Толик: А я не сегодня, я вообще фартовый. В банке – пятьдесят.

Выдвигает пятидесятирублевую купюру на центр стола.
В дальнем конце двора, у деревянного сарайчика, появляется Максим Иванович Демидов. Несколько секунд он молча смотрит на играющих, а потом окликает Тольку.

Максим Иванович: Анатолий!

Играющие дружно оборачиваются в сторону Максима Ивановича.

«Банкир» (с подколом): Мусорок до тебя, Дакота.
Ленька-Фугасик (опасливо): Толюнь, ты только не гоношись…
Толик: Разберемся.

Встает из-за стола, подходит к Максиму Ивановичу.
Толик (привалившись плечом к стенке сарайчика): Звал?
Максим Иванович: Звал.
Толик: Чего?
Максим Иванович: На работу устроился?
Толик: А ты мне что - «тунеядку» пришить желаешь? (улыбнувшись) Так не получится, Иваныч. Тружусь я уже полгода как.
Максим Иванович: И кем же?
Толик (ерничая): Художник я, Иваныч. И в душе и по профессии. Трудовую книжку принести?
Максим Иванович: Ну какой ты художник, я, положим, знаю.
Толик: А вот это ты зря. Народ, между прочим, моими полотнами очень доволен. Еще вопросы будут?
Максим Иванович: Ты это, Анатолий… Давай по хорошему… Тоньку брось.

Толик ухмыляется.
Максим Иванович: Я ж вижу все. Человек ты пустой да рисковый. Месяц-другой, в крайнем случае год – и поедешь ты, Толя на лесосеку…
Толик: Не каркай, мусор. Чистый я по вашему департаменту.
Максим Иванович: Поедешь, Толя, поедешь. Это уж поверь мне. А Тонька малолетка еще, школу ей надо заканчивать. Мать вон сегодня к директору вызывали, сказали, что совсем скурвилась девка, как с тобой завертелась, из комсомола выгонять собираются.
Толик (усмехнувшись): Кончил? Теперь меня слушай. Томку не оставлю. А матери передай, что вся урла от нее в подворотни прячется и здоровается уважительно. Потому что со мной она. А если б не я – лезли бы да лапали, или еще чего хуже. Так что ты ко мне больше не подходи и не окликай – не позорь перед корешами. А то ведь ночи темные, перья острые – сам же знаешь, не маленький…

Оттолкнувшись плечом от стены сарая медленно, вразвалочку, идет в сторону деревянного стола и заждавшихся корешей.

Максим Иванович (вслед): Зря ты меня понтуешь, гаденыш…

Толик останавливается, разворачивается.

Толик (с улыбкой, миролюбиво): Да не понтую я, Максим Иваныч. Чего мне тебя понтовать. Тем более – может, породнимся скоро, ага?

Подмигивает.

Максим Иванович: Запомни мои слова, падаль. Тюрьмы пересыльной из породы вашей поганой еще никто не миновал. И я, Толя, клянусь тебе - жизни остаток положу чтобы после суда ты в камеру на мой блок загремел.

Огромный кулак Максима Ивановича со страшной силой впечатывается в дощатую стену сарайчика. Звук от удара так же силен и страшен.


И снова конец шестидесятых. Рабочий поселок Первомайский. Комната Марины. Ночь. Анатолий открывает глаза, услышав гулкий удар о стену. После звука второго удара, ничего не понимая, он садится в кровати. В свете уличного фонаря он видит силуэт Марины. Она стоит у стола и бьется головой о стену. Еще два удара и в комнате зажигается свет. Его, свет, включает одна из пятерых женщин, организованно заполнивших периметр комнаты. Все женщины в стареньких ночных халатиках. Старшая из них, и по возрасту и по поведению, садится за стол. Сонный, одуревший Анатолий остается сидеть в кровати. Марина еще раз ударяется лбом о стену.

Старшая: Ну хватит, Марин. А то и вправду сотрясение заработаешь. Покажись.

Марина поворачивается лицом к старшей и всем остальным. Лоб ее в меру разбит и окровавлен.

Старшая: Нормально. Недели две продержится. (Анатолию) За что ж, вы женщину так, гражданин?
Анатолий (обалдело): А?

Старшая берет со стула горку одежды Анатолия. Сноровисто обшаривает карманы штанов и ватника. Выкладывает на стол остатки лагерной зарплаты и справка об освобождении. Разворачивает справку.

Старшая: Да… Контингент все тот же…

Достает из кармана халата очки и одевает.

Старшая: Так… (бегло) Коваленко Анатолий Сергеевич… Статья сто сорок шесть… Освобожден по окончании срока заключения… (женщине в зеленом халате стоящей у окна) Нин, сто сорок шесть, это что такое?
Зеленый халат: Не знаю. Может хулиганка?
Третья женщина: Хулиганка – это двести шестая. Володька мой по ней шарился.
Старшая (сложив справку, Марине): Ничего, Марин. Зек он тоже человек. Зек – это может и лучше. Ну так чего? Хомутаем?
Марина (застенчиво): Не знаю.
Четвертая женщина: Ну глянется он тебе!?
Марина (так же застенчиво): Глянется.
Старшая: Значит хомутаем. ( Анатолию) Подъем, касатик.
Анатолий: А?… Куда?
Старшая: К столу, «куда»… Ну вставай, вставай…

Анатолий встает с постели и подходит к столу.

Старшая: Садись.

Достает из кармана халата тетрадный листок и огрызок химического карандаша. Послюнявив карандаш, кладет его и листок перед Анатолием. Анатолий в полном ступоре. Уже совсем ничего не понимая, он тупо поднимает глаза на старшую.

Старшая: Ну чего смотрим, гражданин? Смотреть не надо. Берем карандашик и быстренько пишем.
Анатолий: Что пишем?
Старшая: Чего продиктую.


Москва. Ночь. Квартира Леши. На балконе курят Вершинин и хозяин. Из одежды на обоих только трусы и майки.

Вершинин: А вот не пишется, понимаешь? Полтора месяца и ничего. Ни строчки. Будто воздух из мозгов откачали. Я может и сорвался поэтому, черт его знает…
Леша: А что последнее было?
Вершинин: Стихотворение. Не поверишь – для младшего школьного возраста. Хоть в «Мурзилку» посылай. К Машке с детьми я тогда вернулся. После больницы. Дверь ключом открываю – в коридоре темно. Во всей квартире ни звука. Думаю – ну нет никого. В комнату захожу, а там на полу Матвейка сидит и в солдатики играет. Один играет, сам с собой. Машка со старшим, оказывается, за мной в больницу поехали, а его оставили. Одного. И такое под глотку подкатило...

Бросает окурок за балкон и провожает его глазами. Ударившись об асфальт, красная точка рассыпается на искры.

Леша: Почитай.


Поселок Первомайский. Комната Марины. Старшая, держа тетрадный листочек перед глазами, зачитывает написанное Анатолием под ее диктовку.

Старшая: «Я, Коваленко Анатолий Сергеевич, в присутствии свидетелей торжественно обещаю вступить в законный брак с изнасилованной мною гражданкой Королевой Мариной Эдуардовной. В противном случае оставляю за гражданкой Королевой Мариной Эдуардовной право обратиться в отделение милиции № 2 поселка Первомайский Омсукчанского района Магаданской области с целью обвинения меня по соответствующей статье Уголовного кодекса РСФСР и дальнейшего взятия под стражу, как особо опасного преступника. Число. Подпись»… Ну вот. Все по форме. Так что, как говорится - совет да любовь.

Складывает листочек вдвое и опускает в карман халата.

Старшая: Давай, Маринка, по рюмахе, что ли, за такое дело.

Маринка подходит к старенькому буфетику и достает из него рюмки. Женщины начинают наскоро наводить на столе порядок. Старшая тем временем лихо открывает уцелевшую бутылку водки. Анатолий же в безмолвном отупении даже не пытается встать из-за стола.

Голос за кадром: Даже в разгар их романа с Тонькой Анатолий изменял ей с другими женщинами. Натура и плоть брали свое. И он ничего не мог с этим поделать. Правда сама Тонька об этом ничего не знала и даже не догадывалась... Иногда ему даже думалось, что и тюрьма приключилась с ним в наказание за эти измены. Но подобные мысли Анатолий очень быстро от себя отгонял – ведь изменял он Тоньке только телом – к примеру, как сегодня с Мариной, а душой и тем же телом всегда любил только ее одну...

Старшая (с рюмкой в руке): Ты не тушуйся, касатик, и у нас жить можно. Мы же вот живем и ничего.
Вторая женщина: А хочешь – забирай Маринку в свою Москву. (Марине) Поедешь в Москву, Маринка?
Марина (все еще застенчиво): Мне техникум закончить надо.
Старшая: Ладно. Это они сами разберутся. Давайте. За любовь.

Женщины чокаются, выпивают и закусывают, будто не замечая сидящего за столом Анатолия.

Голос за кадром: В голову Анатолия Коваленко влетела, наконец, первая мысль. Первая за последние десять минут. И мысль эта была проста, как женщины, сидящие рядом с ним за столом. Валить. Валить с места, на рывок, вон, хоть в окошко. И хрен с ней, с бумажкой, которую он только что собственноручно подписал… Хотя, конечно, не хрен. Бумажка, понятно, лажовая, но вот вопрос – кому поверит первый же мусор, который завтра задержит его по ориентировке – Маринке, ее разбитому лбу и подписанной ксиве или вчерашнему ЗК. Вчерашнему в буквальном смысле этого слова. Ответ однозначный. А значит снова лагерь, но уже не по лихой сто сорок шестой, а совсем по другой статье – дешевой и позорной...

Старшая: Ну все, девочки, на посошок и по домам, а то вон ночь давно на дворе.

Разливают, выпивают.

Голос за кадром: И опять подумалось Анатолию – а может быть все это ему снова за Тоньку. За то, что завис в этом поселке в ожидании завтрашнего автобуса да еще и завалился в Маринкину кровать. И это вместо того, что по тайге и сопкам, без всякого автобуса рвать туда, где ждет его та единственная, которую он любил и любит до сих пор… Или не ждет уже. Все-таки девять лет прошло. А это срок. Очень большой срок.

Женщины встают из-за стола и идут на выход. У самой двери последняя из них останавливается.

Четвертая женщина: Вы очень поете хорошо, Анатолий Сергеевич. Мы с мужем через стенку живем и слушали вас с огромным удовольствием. Так что завтра вечером милости просим к нам на Первомай. С гитарой и Мариной.

Выходит из комнаты, закрывает за собой дверь.
Анатолий берет в руку недопитую женщинами бутылку и из горлышка вливает в себя оставшуюся водку. Встает из-за стола, подходит к кровати, ложится на спину, поверх одеяла. Устремляет невидящий взгляд в потолок.
В ноги Анатолию тихонько присаживается Марина.

Марина: Ты не обижайся, Толь. У нас в общаге почти все девчонки так замуж повыходили... Инокентьевна эту штуку еще в пятьдесят третьем придумала, когда амнистия первая была…Умная она, правда?…

На часах три раза кукует кукушка.

Марина: Ты только не молчи, Толь. Скажи хоть что-нибудь. Ну пожалуйста, не молчи, а?...
Анатолий (не глядя на Марину): Свет погаси.

Марина встает с кровати и подходит к стене. С секунду или две посмотрев на Анатолия, щелкает выключателем. Темнота. Через паузу, в той же темноте, мы слышим шип поиска шкалы транзисторного радиоприемника, а затем позывные одной из западных русскоязычных радиостанций …


Москва. Утро. Квартира Леши. В большой комнате за журнальным столиком сидят Вершинин, Антонина, Леша и Нателла. Сосредоточенные взоры их устремлены на транзисторный радиоприемник, стоящий по центру столика. Из динамика радиоприемника, прорываясь через ежесекундные помехи, звучит голос диктора.

Голос диктора из радиоприемника: Капитан-лейтенант Шпагин родился 25 июля 1938-ого года в крестьянской семье. После окончания средней школы поступил в Ленинградское высшее командное морское училище. В 1961-ом году был принят в члены КПСС. С 1966-ого года первый помощник капитана, а затем командир линкора «Феликс Дзержинский», входящий в одно из подразделений Лешерного флота Советского Союза.


Поселок Первомайский. Комната Марины. Утро. В кровати спят хозяйка комнаты и Анатолий. Откуда-то из-за стены, продолжает приглушенно звучать голос диктора русскоязычной радиостанции.

Отдаленный женский голос где-то за стеной: Да сколько ж можно! Выходной же у людей! А ну выключай свою шарманку! Слышишь, Кузьмин, я кому сказала – выключай сейчас же!
Отдаленный мужской голос где-то за стеной: Ничего я не выключу. С шести ноль-ноль имею право хоть танцы устраивать!
Голос диктора из радиоприемника: …было подписано очередное коллективное письмо в защиту осужденного поэта Иосифа Бродского. В письме ведущие мастера советской литературы и искусства требуют от Кремля смягчения участи опального поэта и его условно-досрочного освобождения из ссылки. Из Москвы передает наш специальный корреспондент…

Анатолий открывает глаза, блуждает взором по комнате. Аккуратно, чтобы не разбудить спящую Марину встает с кровати и подходит к столу. На столе взгляд его цепляется за бутылку с остатками вчерашней водки.

Отдаленный женский голос где-то за стеной: Я, ведь, посажу тебя, Кузьмин! Пойдешь у меня, откуда пришел! Ты слышишь меня, Кузьмин?! А ну, выключай свою шарманку! Дай людям спать! Я ведь знаю, что ты слушаешь!
Отдаленный мужской голос где-то за стеной: А чего я такого слушаю. Ничего я не слушаю. Мелодии джаза сейчас будут передавать.
Отдаленный женский голос где-то за стеной: Я вот напишу, куда следует – они тебе джаз покажут! Лет на пятнадцать они тебе такого джазу сыграют, что после мама родная не узнает!

Анатолий берет со стола бутылку и залпом, из горлышка, одним глотком выпивает остатки водки.

Голос диктора из радиоприемника: …судебное заседание Московского городского суда. На скамье подсудимых пять правозащитников, которые одиннадцать месяцев назад в знак протеста против оккупации советскими войсками Чехословакии вышли на Красную площадь…

Оглянувшись на спящую Марину, Анатолий одной рукой берет гитару, другой сгребает в охапку свою одежду и, не одевшись, как есть, в майке и трусах, на цыпочках выходит из комнаты.


Москва. Квартира Леши. Вершинин, Антонина, Леша и Нателла продолжают слушать радиоприемник.

Голос диктора из радиоприемника: И в заключение выпуска еще раз о главной новости дня. По приказу командира линкора «Феликс Дзержинский» Анатолия Шпагина на судне был спущен государственный флаг СССР и заменен на триколор времен Российской империи. Главные требования команды линкора переданного в открытый эфир Северного флота – немедленная отставка Генерального секретаря ЦК КПСС и всего состава Политбюро, вывод советских войск из оккупированной Чехословакии и всеобщие демократические выборы на всей территории СССР.

В стык с голосом диктора звучат позывные радиостанции. Вслед за позывными в динамике слышится мужской голос.

Мужской голос: Добрый день или вечер, господа соотечественники. У микрофона Новгородцев и еженедельная программа «В мире музыки»…

Давид выключает радиоприемник.

Вершинин: Молодец, парень. Умница.
Леша: Лейтенант Шмидт. Настоящий лейтенант Шмидт.
Нателла: Дурак он ваш Шпагин. Дурак и самоубийца.
Леша: Самоубийца. Но еще один кирпичик из под этого дерьма выбил.
Нателла (вскочив из-за стола): Да что он выбил?! Что он выбил?! Неужели вы не понимаете, что все это на века! На тысячелетия! И не Шпагин ваш, никто другой эту стену никогда не проломит!
Леша: Все равно – умница.
Вершинин (отрешенно): А ведь наш ровесник …
Нателла (Вершинину, с издевкой): Ты еще песню про него напиши, чтоб на Лубянке в одной камере оказаться!
Вершинин (так же отрешенно): Может и напишу…


Поселок Первомайский. Задний двор общежития цементного завода. У дровяной поленницы судорожно одевается Анатолий Коваленко. Когда до полного комплекта ему остается натянуть брюки, он слышит за спиной звук открывающегося окна. Вздрогнув, оборачивается. Видит в окне Марину. Замирает со штанами в руках.
Целую вечность смотрят в глаза друг другу Анатолий и Марина. Смотрят до тех пор, пока Марина не кидает под ноги Анатолию скомканный лист бумаги. Кидает и закрывает окно.
Забыв о неодетых штанах, Анатолий поднимает с земли брошенный Мариной скомканный лист, расправляет его и бегло, с пропусками, почти про себя читает.

Анатолий: «Я, Коваленко Анатолий Сергеевич… в законный брак с изнасилованной мною… В противном случае… обвинения меня по соответствующей статье Уголовного кодекса РСФСР и дальнейшего взятия под стражу… (не дочитав до конца): Ешкин клеш… Софи Лорен, бляха...

Комкает листок, быстро надевает брюки, и достает из кармана спичечный коробок. Присаживается на корточки, опускает бумажный комок на землю и чиркает спичкой.


Москва. По улице идут Вершинин и Антонина.

Голос Вершинина за кадром: Ну кто в наши дни поет -
Ведь воздух от гари душен,
И рвут мне железом рот,
Окурками тычат в душу…
Ломает меня палач
На страх остальному люду,
И мне говорят: «Заплачь»!
А я говорю: «Не буду»…

Вершинин и Антонина пьют пиво у ларька.

Голос Вершинина за кадром: Пихнут меня в общий строй
Оденут меня солдатом,
Навесят медаль – «Герой»!
Покроют броней и матом…
Мне водку дают как чай
Чтоб храбрым я был повсюду
И мне говорят: «Стреляй»!
А я говорю: «Не буду»…

Вершинин и Антонина сидят в большой компании за столиком ресторана ВТО.

Голос Вершинина за кадром: А мне говорят: «Ну что ж
Свою назови нам цену, -
Объявим, что ты хорош,
Поставим тебя на сцену»…


Москва. Площадь Дзержинского. Кабинет генерала Башкина. За длинным столом в полном составе 10-ый отдел 5-ого Управления КГБ. Во главе стола – генерал Башкин. В руке у него лист бумаги. Он заканчивает стихотворение, звучавшее выше голосом Вершинина.


Башкин: Врачуют меня врачи,
Кроят из меня иуду,
И мне говорят: «Молчи»!
А я говорю: «Не буду»!

Бросает листок на стол.

Башкин: Сегодня это уже читает наизусть вся Москва.
Корюкин: А написано когда?
Башкин: А мне плевать, когда это паскудство написано! Главное, что читают это сегодня, спустя меньше суток, как этот высерок пернул в историю на своем линкоре!
Карташов (шепотом, сидящему рядом Корюкину): А чем там кончилось-то?
Корюкин (так же шепотом): Да ничем. Ребята из восьмерки сказали - с берега три орудия навели и все.
Караташов: Что все?
Корюкин: Ничего. Обосрался, спустил флаг и сдался со всей командой.

В кабинет без стука входит лейтенант-адъютант. Подходит к столу и кладет перед Башкиным сверток запечатанный сургучом с гербом СССР.

Лейтенант-адъютант: То, что вы просили, товарищ генерал.
Башкин (еще в эмоции): А?
Лейтенант-адъютант: Личные вещи командира линкора «Феликс Дзержинский» капитана-лейтенанта Шпагина изъятые при аресте.
Башкин (лейтенанту-адьютанту): Свободен.

Лейтенант-адъютант выходит из кабинета.
Башкин срывает сургучовую печать и вываливает содержимое доставленного свертка на стол. Взоры офицеров 10-ого отдела 5-ого Управления устремлены на компас времен Великой Отечественной, перевязанную стопку конвертов, офицерское удостоверение, партийный билет, фотографию капитана-лейтенанта Шпагина с симпатичной шатенкой и две магнитофонные катушки. На каждую из катушек приклеено по бумажке. На каждой бумажке чернилами выведено «Владимир Вершинин».
Башкин берет в руки одну из катушек и вертит в руках.

Башкин: Наслушался засранец.
Первый офицер (с дальнего конца стола): А что за записи, товарищ генерал?
Башкин (зло): Что за записи? А это вы мне должны ответить, товарищ Бирюков что за записи!… «Что за записи»… (отшвыривает от себя магнитофонную катушку) Записи, товарищи офицеры, объекта разработки вашего отдела.
Корюкин: А вторая катушка его же?
Башкин: Его же, Корюкин, его же. (с издевкой) Может, хотите взять для ознакомления в исключительно в служебных целях?
Второй офицер: Да в курсе все, товарищ генерал.
Башкин (все так же с издевкой): Ну почему же. Может, новенькое что-нибудь услышите.


Москва. Ресторан ВТО. За двумя сдвинутыми столами выпивает богемно-рафинированное застолье. Во главе стола – Вершинин с гитарой. Глядя в глаза сидящей рядом Антонине, он поет.

В окне электрички струится вода
И ветер гуляет,
Торопится поезд «Москва-Воркута»
И нас догоняет…

В высоких широтах дорога крута
Все дальше – на полюс,
И нам на подмогу «Москва-Воркута»
Придумали поезд…

И млечные звезды по небу плывут,
И воздух с озоном,
Нас поезд нагнал и известен маршрут,
И крик: «По вагонам»…

Вершинин опускает гитару. В это время к пластиночному автомату подходит один из посетителей и опускает в щель пятачок. Ресторан заполняет что-то пахмутово-толкуновское в ритме вальса. К Антонине подходит красавец-актер и даже, не глядя в ее сторону, берет за руку, договаривая фразу проходящему мимо корешку. Антонина невольно приподнимается и растерянно смотрит на Вершинина.

Вершинин (сдержанно): Девушка не танцует.
Красавец (дажене глядя на Вершинина, слегка наклонившись к Антонине): Смотря с кем, не правда ли? (затемсклонившись еще ниже иуже на ухо) Зачем он вам, солнышко? (проходящему мимо официанту) Коленька! (кивнув на Вершинина) Сто пятьдесят товарищу за мой счет.

Не вставая из-за стола, Вершинин хватает за шкирман Красавца и рывком опускает лицом в салат.


Туалет ресторана ВТО. У раковины Красавец влажным платочком убирает с лица остатки салата. Здесь же в углу двое корешков Красавца метелят Вершинина.


У двери туалета ресторана ВТО. Стоя спиной к двери туалета, Антонина барабанит по ней, двери, ногами. Из туалета выходят сначала корешки красавца, а затем и сам Красавец.

Красавец (наигранно-печально): Просрала счастье, солнышко. А из-за кого?
Антонина: Что с ним?
Красавец: Жить будет. Но без полета.
Антонина: А вы?
Красавец: Я уже летаю. (неожиданно по быдлячьи) Телевизор почаще включай, ш а л а в а.

Уходит вслед за корешками.


Туалет. Стоящий у раковины Вершинин с пару секунд смотрит в зеркало в свое окровавленное отражение. Затем, издав звук похожий на рык, двумя кулаками бьет по краям раковины. Раковина срывается со стены, падает на кафельный пол и раскалывается на части…
Москва. Площадь Дзержинского. Кабинет генерала Башкина. Хозяин кабинета уже не сидит, а стоит и орет.

Башкин: Да вы хоть понимаете, что он враг! Враг хуже этого засранца Шпагина! Ведь эти Шпагины после таких стишков и появляются! Стишков и песен этих ублюдочных! Ему, видите ли, говорят – стреляй, а он говорит – не буду! Иуду, понимаешь, Советская власть из него делает!
Карташов: Может это он фигурально, товарищ генерал?
Башкин (садится): Да нет, Карташов, не фигурально, а очень даже буквально! Так же буквально, как морячок этот манифестишко свой огласил!
Карташов: Но ведь нельзя исключать, что капитан Шпагин осуществил бы свою акцию и без прослушивания песен объекта.
Башкин: Запомните, старший лейтенант – любую систему в первую очередь разрушают слова! Именно слова! И бунт на линкоре Шпагина напрямую связан с этим дерьмом (отталкивает от себя вторую магнитофонную катушку), обнаруженном у него в каюте! А отсюда вопрос – вопрос, который мне сегодня зададут (подняв палец у потолку) там. Каковы достижения отдела в разработке вверенного вам объекта?!
Корюкин: Я же докладывал, товарищ генерал – ведется работа по четырем направлениям.
Башкин: Сроки разработок всех вариантов личным приказом сокращаю вдвое! Все свободны.


Москва. Ресторан ВТО. Богемно-рафинированное застолье. Вершинин залпом опрокидывает рюмку и ставит ее на стол. Сидящий рядом с ним и Антониной человек наклоняется к барду.

Человек: Я тебе, как партийный член, говорю – Володя, ты охренел.
Вершинин (весело): Это почему?
Человек: Да потому что все слишком публично и главное – буквально.
Вершинин: Это чего же буквально?
Человек: Да все – Москва, Воркута, поезд, вагоны. Ты хоть на магнитофон ее не пиши.
Вершинин (так же весело): А… Ну тогда слушай еще одну. Буквальную. Специально для тебя.

Ударяет по струнам и поет.

Знакомые граждане и гражданки
Передаю вам пламенный привет,
Спит вся Москва и только на Лубянке
Не гаснет свет, не гаснет свет…

Нас с детства учат мудрости привычной
Не трогают тебя – и ты не тронь,
А мы стремимся к правде горемычной,
Как бабочки стремятся на огонь…


Мне у барака сумрачные ели
Придется наблюдать еще не раз,
С тобой давно мы в том огне сгорели,
А кто-то в нем сгорает и сейчас…


Поселок Первомайский. Чайная. За одним из столиков сидят Шофер и Анатолий Коваленко. Перед шофером дымится тарелка супа, перед Анатолием стоят две кружки пива. В руках у Анатолия гитара. Он допевает песню, запетую Вершининым в далеком ресторане ВТО.

Мне век не знать ни бабы, ни полбанки,
Назад дороги не было и нет,
Спит вся Москва и только на Лубянке
Не гаснет свет, не гаснет свет, не гаснет свет…

Шофер: Хорошо. В жилу. Кто написал-то?
Анатолий: Вершинин Владимир.
Шофер: Это, который сидит у нас тут рядышком?
Анатолий: Ну.
Шофер: Молодец. Хорошо он им вставляет.
Анатолий: Так чего – возьмешь до Магадана?
Шофер: Отчего не взять – возьму.
Анатолий: Только я пустой.
Шофер: Песнями расплатишься.


У чайной. В кабину грузовика припаркованного на обочине с разных сторон запрыгивают Шофер и Анатолий. Захлопывают двери. Шофер поворачивает ключ зажигания.

Шоферы: А в Магадане-то ты как?
Анатолий: В каком смысле?
Шофер: Ну в смысле, что пустой. До Москвы-то билет - сотни полторы.
Анатолий (улыбнувшись): А в Магадане, товарищ дорогой, у меня живет такой кореш… Для него полторы сотни, как для тебя гривенник.
Шофер: Ученый что ли?
Анатолий: Ага. По сейфам. Три года на соседних шконках диссертацию вместе писали.

Грузовик трогается с места и растворяется в перспективе колымского тракта.


Москва. По улице Горького идут Вершинин и Леша. Чуть впереди – Антонина с Нателлой. Мужчины и женщины говорят о своем.

Леша (кивнув на впередиидущую Антонину): Слушай, а кто она?
Вершинин: Антонина-то? Говорит манекенщица из ГУМа. Я ее неделю назад у барыги одного увел. Из-за стола прямо.
Леша (Вершинину): Ну и как у тебя с ней – серьезно?
Вершинин: Пока не знаю.
Леша: А Машка? Ты же вернулся к ней вроде.
Вершинин: Да не знаю я ничего, Леш. Не знаю и не понимаю. Штопор закончится – разберемся. А сейчас – ничего не понимаю. Просто хорошо мне с этой девочкой и все. Лучше расскажи – в театре что?
Леша: Ничего. Как обычно. Шеф орет, что ему надоело тебя покрывать. Собрания каждый день. Просил передать, что если завтра спектакль не сыграешь, уволит точно.
Вершинин: Он каждый раз так говорит.
Леша: Да нет. На этот раз серьезно. Люди какие-то из райкома придут. А он им всю неделю говорил, что с тобой полный порядок.
Вершинин: Значит сыграю.


Зрительный зал Театр Драмы и Комедии. На сцене – Любавин. В партере рассредоточены члены худсовета.

Четвертый актер (Любавину): Да не сыграет он, Георгий Петрович. Все равно не сыграет. И вы это прекрасно знаете.
Любавин: А не сыграет – будет уволен завтрашним же приказом.
Первый актер: Да вы каждый раз так говорите, а потом...
Вторая актриса: А я как секретарь комсомольской организации театра требую объяснить художественному совету – за что Вершинину была выписана премия?!
Любавин: А вот это уже – не ваше дело, Королева! За что и как выписывают премии, отвечает только художественный руководитель театра!
Первый актер: Может тогда по домам, Георгий Петрович? Завтра же две репетиции и прогон, а вечером спектакль еще…
Любавин: Нет не по домам! Потому что положение коллектива на сегодня такое, что дело не только в Вершинине!
Третья актриса: А в ком еще?
Любавин: Да во всех! Демьянова вчера изволила сообщить, что уже, видите ли, на шестом месяце!
Первая актриса: Так что же теперь – вообще не рожать что ли? Вы тогда это приказом по театру объявите!
Любавин: Не надо передергивать, Лукашова! Я никому не запрещаю рожать! Но не потерплю, чтобы это отражалось на репертуаре! Для родов, запоев и съемок в трудовом законодательстве предусмотрен отпуск! А сейчас кого мне прикажите вводить на все роли Демьяновой?!
Первый актер: Да кого угодно. Вместо Вершинина ввели в «Тартюфе» и вместо Демьяновой введете…
Любавин: Вот! Вот именно об этом я и говорю! О вашем полном равнодушии к нашему общему делу! Театр для вас всех на десятом месте! «Введете»! Да я все спектакли выкраивал на ее органику! Это же придется менять весь рисунок постановки! И не одной постановки!
Третий актер: Тогда пусть играет беременная…
Любавин: Правильно! Демьянова пусть играет беременная! Серебров пусть куражится пьяным в роли ленинского ходока! Грановский пусть не вылезает со съемок и теряет профессию!
Второй актер: А у Сереброва пьяным даже лучше получается…
Любавин: И что мне теперь – лично наливать ему перед спектаклем?! Запомните – если такое положение в театре будет продолжаться, я брошу все к чертовой матери и уйду!
Третий актер: Георгий Петрович…
Любавин: Нет не «Георгий Петрович»! Я устал, понимаете?! Меня уже третий год колотит от фокусов премьеров и премьерш! Каждый день я просыпаюсь и с ужасом думаю о том, кто сегодня забеременеет, кто уедет на съемки, кто напьется и сорвет спектакль! И поэтому я больше не намерен все это терпеть!


Магадан. Анатолий звонит в обшарпанную дверь одной из квартир. После четвертого или пятого звонка дверь приоткрывается. Поверх накинутой цепочки Дакота упирается взглядом в лицо шмарообразной женщины.

Анатолий: Я извиняюсь, мне бы Сеню.
Женщина: Уехал он.

Захлопывает дверь.
Анатолий давит пальцем на кнопку звонка до тех пор, пока дверь не открывается снова. На этот раз между дверью и порогом он выставляет свою ногу.

Анатолий: Давно уехал?
Женщина (с вызовом): Недели две.
Анатолий: Куда?
Женщина (с еще большим вызовом и очень членораздельно): На всероссийский слет лесорубов.
Анатолий: Когда вернется?
Женщина (так же с вызовом): Судья сказал – лет через восемь. Все?
Анатолий: Все.

Убирает ногу от двери. Дверь захлопывается.


Зрительный зал Театра драмы и комедии. К авансцене подходит мужчина в сером пиджаке и молча передает нагнувшемуся Любавину какую-то бумагу. Тем временем с места встает четвертый актер.

Четвертый актер: Я предлагаю в качестве наказания всех выпивающих артистов переводить в рабочие сцены.
Второй актер: Казанцева туда уже переводили. Они обиделись.
Четвертый актер: Кто?
Второй актер: Рабочие сцены. Сказали, что у них и так алкаш на алкаше, а мы к ним еще своих отправляем…

Любавин ходит по сцене, изучая доставленную бумагу. Он уже отключился от происходящего в зале.

Четвертый актер (встав): Тогда уволить всех пьяниц одним приказом!

Любавин останавливается и отрывает рассеянный взгляд от бумаги.

Любавин (еще весь в своих мыслях): Что?
Четвертый актер: Я предлагаю всех пьяниц уволить из театра одним приказом.
Любавин (рассеянно-растерянно): А кто же у меня тогда играть будет?…


Москва. Улица Горького. По ней все так же идут Вершинин и Леша. Чуть впереди все так же - Антонина и Нателла.

Вершинин (Леше): Понимаешь, я и с Машкой уже не могу и без Машки не могу. С одной стороны нужна она мне очень, а с другой – ну не семейный я человек. Семья – это не для меня придумано.
Леша: Не знаю. По мне если уж рвать, то рвать, а не отрезать кусочками по живому.
Вершинин: Ну не получается у меня с Машкой рвать. Совсем рвать. Дети же там и вообще…
Леша: Что «вообще»?
Вершинин: Ну это ж она меня первая разгадала. Сам же помнишь – лет пять еще назад: только возьму гитару – все сразу «положи инструмент, Володька, хватит своей блатняги, пусть лучше Гарик споет»!
Леша: Гарик, действительно, хорошо пел.
Вершинин: Вот Гарик и пел, а я у туалета в общаге ВГИКовской блатнягу свою теребенькал. Чтобы веселью общему не мешать. Мы же с ней у туалета и познакомились. Смотрю – стоит девка и слушает. Я одну пою, другую – она все стоит. Потом спрашивает: «Чьи это песни»? А мне вдруг стыдно стало – девочка такая на вид интеллигентная, а я ей про наводчиц, мокрушников, пацанов подрезанных. Ну и говорю о себе в третьем лице – песни, мол, знакомого моего Вершинина Владимира. А она в ответ: «Передайте вашему Владимиру Вершинину, что он большой поэт».

Леша весело смеется.

Вершинин: А ты не смейся. Это сейчас я такой весь из себя – кумир народов в шапке невидимке. Захочу эта даст, захочу другая. (усмехнувшись) А тогда все несколько по-другому было. (кивнув на впередиидущую Антонину и усмехнувшись) Думаешь лет пять назад она бы со мной пошла? Да ни в жизнь.
Леша: Ну зачем ты так, Володь. Может и пошла бы. Актер ты был всегда интересный.
Вершинин: Да брось ты, Леш. Я же всегда о себе знал, что не Ален Делон и даже не Вася Лановой. А потому все свои любови первые штурмом брал, как маршал Жуков город Берлин. И не всегда все кончалось капитуляцией.
Леша: Зато все они сегодня делают себе харакири.
Вершинин: Да не в этом дело, Бог с ними. Я, знаешь, о чем недавно подумал: может это и хорошо, что все так было.
Леша: С боями и отступлениями на заранее подготовленные позиции?
Вершинин: Ну да. Я может из-за этого и стал злее. Не по жизни злее, а по гитаре, по стиху, по профессии. Понимаешь?
Леша: Понимаю.
Вершинин: Слушай, а можно мы сегодня к вам?
Леша: Конечно. (заметив, что девушки идут впереди уже довольно далеко) Чего-то девки оторвались. Давай прибавим.
Вершинин: Пусть лучше сами тормознут.

Засовывает два пальца в рот и по-пацански свистит.

Крупно – на свист оборачивается Антонина. Но Антонина не сегодняшняя, а та – из прошлого десятилетия.

ТИТРЫ НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Обернувшаяся на свист Тонька смотрит на догоняющего ее Тольку-Дакоту. В руках у Дакоты огромный букет роз. Догнав любимую, он вручает ее цветы. Антонина с улыбкой принимает букет и, уколовшись о шипы, ойкает.

Антонина: Колючие.
Толик: Потому что розы. Потому что самые красивые. Потому что люблю.

Идут по улице.

Антонина (понюхав розы и улыбнувшись): Здорово. Но на будущее учти: мои самые любимые цветы - хризантемы.
Толик: Понял. (остановившись) Только будущего ждать мы не будем.

Разворачивается и бежит в сторону, откуда только что прибежал.

Толик (уже издалека): Две минуты, Тонька! Всего две!
Тонька (улыбнувшись): Чумной.


У двери цветочного ларька гремит ключами продавщица. Напротив нее стоит Толик.

Толик (шутейно): Один всего букет, маманя, и мы расходимся, как в море корабли.
Продавщица: Маманя дома у тебя. Сказала же – все, закрылась.

Вставляет ключ в замок.

Толик (деланно-грустно): Жалко мне тебя, маманя. Видно никогда ты не любила.
Продавщица: А это уже не твоего ума, сынуля.
Толик (так же шутейно): Ну так если любила – открой свой гербарий на полминуты
Продавщица: Сказала - все. Завтра приходи. Выручку я уже оприходовала, понял?

Делает ключом в замке последний поворот.

Толик: Понял.

Отходит от ларька и заворачивает за угол ближайшего дома. Оттуда следит за продавщицей, уходящей вниз по улице.
И вот уже Толик снова у ларька. Оглянувшись, он достает из кармана предмет похожий на крупную шпильку и вставляет шпильку эту в личинку замка. Два поворота и дверь ларька открыта.


Цветочный ларек. Толик щелкает зажигалкой и осматривает помещение. Через паузу свободной от зажигалки рукой сгребает в два больших ведра все цветы. После этого подходит к запломбированному сейфику в самом углу. Два движения шпилькой и сейфик открывается так же легко, как минуту назад дверной замок. Зажигалка освещает горки денежных купюр, лежащих на двух металлических полочках.

Толик: Вот так, маманя.


Крыша дома. Рядом с голубятней. На ковре из цветов лежат Тонька и Толик. Вокруг «ковра» все уставлено бутылками «Шампанского», стеклянными салатницами с черной икрой, тарелочками с шоколадом и прочими деликатесами. Напротив влюбленных сидит Ленька–Фугасик. В руках у него гитара. Полупьяно и жалостно он поет:

Из колымского белого ада,
Шли мы в зону в морозном дыму,
Я увидел окурочек с красной помадой
И рванулся из строя к нему…

Толик (приподнявшись, оборвав песню): Ты чего, Фугасик?!
Ленька-Фугасик: А чего?
Толик: Да ничего. Еще накаркаешь сдуру.
Тонька: А есть за что?
Толик (обернувшись к Томке): Ты прямо, как папаня твой.
Тонька (привстав с «ковра» и кивнув на яства с шампанским): Но ты же так и не ответил откуда это все?

Улыбнувшись, Толик снова ложится на «ковер», закладывает руки за голову и устремляет взгляд в проплывающие облака.

Толик: В картишки я, Тонька, очень фартовый. Вон, Фугасик знает. (повернув лицо к Томке) Не горюй, любимая. Чистый я по ихнему департаменту. Но лучше все одно не каркать. (обернувшись к Сопеле) Давай, Фугасик про чуйства что-нибудь.

Фугасик ударяет по струнам и поет:

Он капитан и родина его – Марсель,
Он обожает споры, шум и драки,
Он курит трубку, пьет крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки…

У ней - следы проказы на руках
У ней татуированные знаки,
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки…

Тонька (усмехнувшись): Ничего себе – про чувства…
Фугасик (весело): А про что же? Ясно – про чувства.

Вновь ударяет по струнам.

У ней такая маленькая грудь
И губы – губы алые как маки,
Уходит капитан в далекий путь
И любит девушку из Нагасаки…


И снова конец шестидесятых. Воровской шалман где-то на окраине Магадана. Сначала мы видим неказисто-барачное здание шалмана, а потом и сам шалман где, за столом, сидят человек восемь блатных. Среди них Анатолий Коваленко. В руках у него гитара. Он подхватывает песню, запетую десять лет назад корешем своим Ленькой-Фугасиком.

Приехал капитан издалека
И вдруг узнал, что джентельмен во фраке,
Однажды накурившись гашиша
Зарезал девушку из Нагасаки…

У ней такая маленькая грудь
И губы – губы алые как маки…
Уходит капитан в далекий путь,
С могилы девушки из Нагасаки…

Застолье вздыхает и разливает.

Старший блатной (подняв стакан): Ну чего – за тех, кто на слете лесорубов.

Застолье выпивает, после чего старший блатной достает из кармана клифта ножик-выкидушку. Жмет на кнопочку и из наборной ручки вылетает стальное лезвие. Наступает тишина. Старший блатной медленно поднимает руку с лезвием на уровень глаз.

Старший блатной (Анатолию): Ну вот и все, Колюня. Отжил ты свое.

Лицо Анатолия дервенеет. Рука его медленно опускает гитару на пол..

Старший блатной (улыбнувшись): На хате нашей отжил.

Втыкает нож в лежащий на тарелке окорок, достает из внутреннего кармана клифта пачку червонцев и швыряет на стол перед Анатолием.

Старший блатной (застолью): Все тип-топ. Ржавому вчера маляву из лагеря притаранили. Толюня наш корешем правильным оказался. (Анатолию) Так что, выходит, не зря пригрели мы тебя, Толюня по кличке Дакота. И потому достоин ты подогрева общакового.

Застолье весело оживает.

Второй блатной (Анатолию, радостно): А я поначалу киксовал – думал ты или из мусарни, незасвеченный, или ссученный.
Третий блатной (так же радостно): А чего еще было думать – поет целыми днями, хавчик хавает, а в дело не ходит!
Старший блатной: Ладно. Свернули базар. (Анатолию) Когда двигать думаешь?
Анатолий: Хоть сейчас. (кивнув на пачку червонцев) Только, кнокаю я, не много ли вы мне отстегнули? Полтораста всего ж и нужно было.
Старший блатной: Нормально отстегнули. Триста колов, как Ржавый наказал. А лишнее останется – крале своей чего прикупишь и за нас махнешь стаканом вторым. Чтоб не спалились раньше срока.
Четвертый блатной: А лучше за то, чтоб никогда не палились.
Анатолий: Не, я за триста колов лучше на самолете.


Москва. Кухня типовой «хрущевской» двухкомнатной квартирки. За столиком, друг напротив друга, сидят Вершинин и Маша. Перед Вершининым дымится полтарелки с борщом. Он закуривает. Тикают настенные часы. Диалог идет через большие и маленькие паузы.

Маша: Почему ты недоедаешь? Невкусно.
Вершинин: Да ты что. Просто наелся.
Маша: Может второго?
Вершинин: Не надо, Маш.

Маша встает из-за стола берет тарелку с недоеденным борщом и идет к раковине. Включает воду.

Маша: Из театра звонили.
Вершинин: Я знаю.

Маша выключает воду. С вымытой тарелкой в руках снова садится за стол.

Маша: Знаешь, когда тебя неделями нет, я не боюсь, что тебя потеряю. А вот, когда возвращаешься - у меня сразу екает сердце… Потому что кажется, что вот сейчас, наконец, ты скажешь: «Все. Я ухожу навсегда».

Не глядя на Машу, Вершинин давит в пепельнице окурок.

Вершинин (все так же не глядя на Машу): Маш, у тебя есть рублей тридцать? Я в получку занесу.
Маша: Конечно, Володя.


Там же. На пороге маленькой комнаты стоит Вершинин. Взгляд его устремлен на спящих детей – трехгодовалого Матвейку и пятилетнего Яшу. Со спины к нему подходит Маша и протягивает деньги.

Маша (шепотом): Только двадцать восемь. Ничего?
Вершинин (так же шепотом): Спасибо, Маш.


Там же. Кухня. Маша стоит у окна и провожает взглядом удаляющихся по улице Вершинина и Антонину. Провожает до тех пор, пока они не исчезают за поворотом. Затем отворачивается от окна и смотрит на пепельницу, где догорает сигарета недокуренная Вершининым.


Крупно – вывеска на здании аэровокзала «МАГАДАН». Над вывеской в небо взмывает пассажирский авиалайнер.


Магаданский аэровокзал. Анатолий с гитарой на плече уже дергает на себя тяжелую стеклянную дверь, как его окликает симпатичная брюнетка.

Брюнетка: Молодой человек!
Анатолий: Я?
Брюнетка: Вы, вы!

Анатолий сбрасывает руку с полуоткрытой двери. Дверь с грохотом закрывается.


Москва. Район Черемушек. У здания типовой трехэтажной школы стоят отец, мать и младший брат старшего лейтенанта Карташова Валька. Последний в белой рубашке и новом темном костюме. Лет ему около семнадцати. Из-за угла школы появляется Карташов. Он подбегает к родителям и брату. Поднимает вверх руки.

Карташов: Граждане начальники! Виноват! Виноват! Виноват!
Мать: Хотя бы на выпускной вечер родного брата мог бы не опаздывать.
Карташов: Я ж не с танцев, мам – с работы. (брату) Держи выпускник.

Вкладывает в ладонь Вальки квадратную коробочку. Валька открывает коробочку и видит лежащие в ней новенькие часы «Полет».

Валька: Ух, ты! Спасибо, Эдька!

Братья крепко обнимаются.

Отец: Они ж денег кучу стоят.
Карташов (отцу): Бать, я же не безработный из мира чистогана. Зарплату как-никак получаю.

Из окна школы высовывается пацанская белобрысая голова.

Белобрысая голова: Карташов! Ну ты чего?! Начинается уже все!
Валька (белобрысой голове): Идем! (Карташову) На концерт-то останешься?
Карташов: Куда ж я денусь.

Все четверо заходят в подъезд школы.


Актовый зал школы заполнен празднично одетыми выпускниками и их родителями. В руках у выпускников цветы и новенькие аттестаты. Взгляды всех сидящих в зале направлены на средних лет женщину стоящую на сцене. Это директор школы. За директором мы видим троих парней с электрогитарами. Один из этих парней, стоящий в центре у микрофона – Валька Карташов.

Директор школы (картонно-умильно): Дорогие мои выпускники! Поздравляю вас от всей души со вступлением во взрослую жизнь! И желаю вам от имени педагогического коллектива школы и лично от начальника нашего районо Сергея Митрофановича Фетина…

Указывает рукой на сидящего в первом ряду лытого мужчину пятидесяти лет.
Начальник районо товарищ Фетин привстает, несколько раз приветственно кивает головой залу и садится на свое место. Зал вяло аплодирует.

Директор школы: (продолжает):... чтобы знания, полученные в этих стенах помогли вам найти себя в этой жизни и стать достойными высокого звания строителей коммунизма!

Зал снова аплодирует.
Директор: А сейчас мы начинаем наш традиционный праздничный концерт, и открывает его наш школьный вокально-инструментальный ансамбль «Ровесник».

Спускается со сцены и занимает место в первом ряду между товарищем Фетиным и бородатым учителем лет тридцати. В зале гаснет свет. Освещенной огнями рампы остается только сцена, над которой стоит школьный ансамбль «Ровесник» - такие маленькие «битлы» черемушкинского розлива. Валька Карташов берет первый аккорд и начинает петь в микрофон.

Я в Россию гусеницей вдавлен
На краю дымящейся воронки…
Мне не будет памятник поставлен,
И не будет сыну похоронки…
Мне не будет памятник поставлен,
И не будет сыну похоронки…

Камера выхватывает из зала внимательные лица родителей и выпускников. Взгляды их прикованы к сцене.
Крупно – лица директора школы и начальника районо товарища Фетина.

Директор (склонившись к товарищу Фетину и кивнув головой в сторону сцене, шепотом): Это Валя Карташов. Наш медалист. Очень способный мальчик.

Товарищ Фетин в ответ на слова директора прикладывает палец к губам – «мол, давайте послушаем».

Я в Россию вкромсан, впластан, вкрошен
Под высоткой той безномерною…
Я не буду снегом припорошен
И дождем шальным обмыт весною…
Я не буду снегом припорошен
И дождем шальным обмыт весною…

Квартира Галины Брежневой. Среди десятка людей сидящих за столом – Леша, Нателла, Антонина и Вершинин. Последний подхватывает песню запетую неизвестным ему пацаном на школьной сцене где-то в районе Черемушек.

Я в Россию - с хрипом и со всхлипом,
Онемев прокуренною глоткой,
Чтобы соснам, вербам или липам
Век спустя напиться мной как водкой…
Чтобы соснам, вербам или липам
Век спустя напиться мной как водкой…

Камера выхватывает телефон, стоящий на тумбочке в дальнем углу комнаты. Трубка его снята и развернута динамиком в сторону стола.

Актовый зал школы. Валька Карташов продолжает песню своего кумира.

Я в Россию – ребрами и хрустом –
Позапрошлогодней хворостиной,
Не успев – о грустном и негрустном,
Не поняв – за рупь иль рупь с полтиной…
Не успев – о грустном и негрустном,
Не поняв – за рупь иль рупь с полтиной…

Крупно – лица старшего лейтенанта Карташова и его родителей.
Крупно – умиленные лица директора школы, товарища Фетина и молодого бородатого учителя.
Не сводя умиленного взгляда со сцены, директор школы склоняется к уху молодого бородатого учителя.

Директор школы (шепотом): Это чья же песня, Игорь Владимирович, Соловьева-Седого?
Учитель (не отрывая взгляда от сцены, шепотом): Вершинина.
Директор школы (изменившись в лице): Кого?
Учитель: Владимира Вершинина. И музыка и слова.

Одервеневшая лицом директор поворачивается к товарищу Фетину.

Директор школы (в панике, запинаясь): Товарищ Фетин… Вы пожалуйста ничего… Это провокация… Но я… Вы поймите - меня не просто не проинформировали…
Фетин: Что?
Директор школы: Я сейчас же все это… И на ближайшем педсовете самым строжайшем образом…

Я в Россию гусеницей вдавлен
Не живой, однако, и не павший…
Не представлен, но и не приставлен –
Неизвестный. Без вести пропавший.

Директор школы вскакивает с места, бежит к авансцене и выдергивает из розетки тройник, через который подключены к сети усилители электрогитар, микрофон и световые приборы. Зал погружается в темноту, а песня обрывается на полуслове…

Не представлен, но и не приставлен –
Неизвестный. Без вести про…



Квартира Галины Брежневой. Вершинин повторяет первый куплет песни.

Я в Россию гусеницей вдавлен,
На краю дымящейся воронки –
Мне не будет памятник поставлен
И не будет сыну похоронки…




Старая площадь. Здание ЦК КПСС. Кабинет Генерального секретаря. За столом, прижав к уху телефонную трубку, сидит Леонид Ильич. В трубке звучит повтор последний фразы песни в исполнении Вершинина.

Мне не будет памятник поставлен,
И не будет сыну похоронки…


Квартира Галины Брежневой. Взяв последний аккорд, Вершинин опускает гитару. Сидящие за столом аплодируют. Галина встает из-за стола, подходит к тумбочке и подносит к уху телефонную трубку.

Галина (в трубку, вполголоса): Ну как, пап?


Кабинет Генерального секретаря.

Брежнев (в трубку, смахнув набежавшую слезу): Очень замечательная песня, Галиночка.
Голос Галины в трубке: У него еще и другие военные очень хорошие.
Брежнев: Для воспитания подрастающего поколения военные песни нам сейчас нужны.
Голос Галины в трубке: Ну, вот и выпустите его пластинку. К двадцатипятилетию Победы.
Брежнев: Обязательно выпустим, Галиночка. Эти песни народ должен знать.
Голос Галины: Тогда прямо сейчас и звони своей Фурцевой.
Брежнев: Обязательно, Галиночка.
Голос Галины: Обещаешь, пап?
Брежнев: Слово коммуниста.
Голос Галины: Ну, все, пап, целую. Пока. А то перед гостями неудобно.

В трубке раздаются короткие гудки. Почти сразу же раздается зуммер селекторной связи. Брежнев опускает трубку на рычаг телефона и нажимает на кнопку селектора.

Голос секретаря из динамика селектора: Леонид Ильич, к вам Михаил Андреевич.
Брежнев: Пусть заходит.

В кабинет заходит Суслов с красной папкой в руках.

Суслов: Здравствуйте, Леонид Ильич.
Брежнев: Садись, Миша.

Суслов садится напротив Брежнева и кладет на стол три папки.

Брежнев (кивнув на папки): Это мне?
Суслов: Вам и всем членам Политбюро. (поочередно опуская ладонь на каждую из папок) Аналитическая записка отдела культуры ЦК, данные оперативной разработки Комитета госбезопасности и их же предложения. Они разработали четыре варианта. Пора уже как-то реагировать, Леонид Ильич.
Брежнев: На что?
Суслов: На Вершинина и все его выкрутасы.
Брежнев: Ну так реагируй, Миша. На то тебе партия и доверила идеологический фронт.
Суслов: Мы уже работаем в этом направлении. Нужна ваша резолюция.

Брежнев придвигает к себе третью папку и, не читая, выводит чернилами в углу первой страницы:
«СОГЛАСЕН. Л. БРЕЖНЕВ»


Магадан. По одной из улиц идут Анатолий Коваленко с гитарой на плече и красивая брюнетка, окликнувшая его на аэровокзале. Брюнетка что-то горячо и жалостливо объясняет Анатолию. Анатолий в ответ улыбается, кивает головой и говорит что-то успокаивающее.

Голос за кадром: Шагая вместе с брюнеткой по магаданским улицам и слушая рассказ о беде, в которой должен был ей помочь, Дакота думал – а если бы женщина эта была не такой симпатичной, можно даже сказать красивой, согласился бы он так же легко пособить бедняге в маленькой ее неприятности? И сам же отвечал себе – да, наверное, согласился бы. С меньшей охотой, но согласился бы. Потому что дело-то было плевое, не больше, чем на минуту или две. А если дело плевое – почему бы и не пособить.

Анатолий и Брюнетка подходят к подъезду одному из домов.

Брюнетка: Все. Пришли. Я же говорила, что недалеко. Только вы знаете – замок у меня новый, итальянский. Муж полгода назад из командировки привез.
Анатолий: Разберемся.

Заходят в подъезд. На камеру наплывает тяжелая обшарпанная дверь.

ТИТР НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Москва. Конец пятидесятых. По обшарпанной лестнице черного входа кинотеатра поднимаются Толик-Дакота и Ленька-Фугасик. Останавливаются у двери с табличкой «ХУДОЖНИК». Заходят в большую комнату на полу которой лежит огромный плакат- афиша. Дакота подходит лежащему плакату, берется обеими руками за один из его концов и, кряхтя, поднимает вверх. На Леньку-Фугасика сначала наплывает надпись «Колдунья» - французский художественный фильм», а потом стоящая каблучками туфель на буквах «Д» и «Н» нарисованная вместо французской актрисы Тонька Демидова.

Голос Тольки из-за афиши: Ну как?
Фугасик: Ништяк. Тонька один в один.
Голос Тольки из-за афиши: Ее и рисовал.

Опускает афишу на пол.

Фугасик: А та краля, которая настоящая, из кино, она какая?
Толик: Против Тоньки никакая.

Обходит афишу, любуясь своей работой.

Фугасик: Директор тебе точняк вставит.
Толик: Не вставит.
Фугасик: Почему?
Толик: Потому что не директор, а директриса. Причем разведенная, и тридцати семи годов.
Фугасик: И чего?
Толик: Ничего. Совсем ты еще, Фугасик, шкетяра.


И снова конец шестидесятых.Москва. Театр Драмы и Комедии. По служебному коридору крепко взявшись за руки, идут Вершинин и Антонина.


Там же. Зрительный зал. По сцене ходит режиссер Любавин и отдает последние распоряжения «светикам» и звуковикам.

Любавин (кому-то вверх, в район левой галерки): Я не вижу кто там – Стас или Сережа?
Голос из темноты: Сережа.
Любавин: Сереж давай повторим выключение всех левых приборов для сцены допроса!
Голос из темноты: Хорошо, Георгий Петрович.
Любавин (кому-то поверх зала): Витя, все помнишь, да? Левые приборы гаснут, отсчитываешь про себя раз-два-три и только тогда даешь песню!
Еще один голос из темноты: Понятно.
Женский голос по громкой связи: Георгий Петрович, пришел Вершинин.
Любавин: Ну что же, товарищи, в театре сегодня большой праздник! Артист, наконец, вышел на работу! (кому-то вверх, в районе левой галерки) Сережа, давай!

Приборы гаснут. Темнота.


Там же. Служебный коридор. Вершинин усаживает Антонину на один из стульев.

Вершинин: Сиди здесь и никуда. Леша отведет тебя в зал. После спектакля подходи к служебному.


Там же. Гримерная. В гримерной два столика. За столиками, спиной друг к другу, гримируются Вершинин и Леша.

Леша: Слушай, а чего она у тебя все молчит? Только «да» и «нет». Прямо, как еврей в отделе кадров.
Вершинин: А может она мне за это и понравилась. Ну, не только, конечно, за это. Но и за это тоже.
Леша (сладко потянувшись, соглашается): Вообщем – да. Это тебе не Валька – «здесь пой, здесь не пой, с тем дружи, с тем не дружи».
Вершинин: Не сглазь. Может еще разговорится.
Леша: Не. Я не глазливый. Эта не разговорится.
Вершинин: Хорошо бы.
Леша: Кстати, она в театре сейчас.
Вершинин: Так я сам и привел.
Леша: Да не Антонина – Валька.


Там же. Служебный коридор. Рядом с Антониной, с двух сторон, присаживаются на стулья две красивые женщины в гимнастерках и галифе военного времени.

Первая женщина (Второй, через Антонину об Антонине, будто не замечая ее): А чего – ничего. Сиськи, правда, подкачали и рожа глуповатая.
Вторая женщин: Ну это-то дело наживное. Пошляется с ним еще недельку, а как бросит он ее – сразу поумнеет.
Первая женщина: Да типун тебе на язык. Как такую бросить можно. Это ж не мы с тобой. Он с Машкой завтра же в ЗАГС на развод, а с ней послезавтра туда же на роспись.
Вторая женщина: И заживут они счастливо до самой смерти.
Первая женщина (повернувшись наконец к Антонине, с улыбкой): Не отлипнешь от Володьки, порву тебя, сучка. Поняла?


Там же. Полный зрительный зал. В середине третьего ряда мы видим Антонину. На пустую темную сцену выходит в световом контражуре Вершинин. Он в офицерской шинели времен войны. В руках у него гитара. Дойдя до авансцены, он останавливается, ударяет по струнам и начинает петь:

Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели,
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом чисты,
На живых порыжели от глины и крови шинели,
На могилах у мертвых расцвели голубые цветы…

Расцвели и опали, проходит четвертая осень,
Наши матери плачут и ровесницы молча грустят,
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
Нам досталась на долю нелегкая участь солдат…


Магадан. Просторная комната. Песня, запетая Вершининым в театре, звучит уже его же голосом из магнитофона, стоящего посередине стола. Кроме магнитофона на столе – бутылка коньяка и аккуратно нарезанная легкая закуска. За столом сидит Анатолий Коваленко.

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
Поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты,
Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты…

Анатолий вздыхает, наливает в рюмку коньяк из бутылки, выпивает, закусывает ломтиком лимона.
В динамике магнитофона голос Вершинина начинает следующую песню.
Анатолий вынимает из пачки с иностранными буквами длинную сигарету, щелкает зажигалкой и после первой затяжки блаженно закрывает глаза. Когда же он открывает их, упираются они в трех крепких мужичков в штатском, стоящих на пороге комнаты. В руках одного из них наручники.

Первый в штатском (очень спокойно): Ну здравствуй, товарищ.
Анатолий (ничего не понимая) Добрый день.

Выключает магнитофон.

Анатолий: Вы, наверное, к Наде?
Второй в штатском (тоже очень спокойно): Наверное. Руки в небо подними, пожалуйста.
Анатолий (все еще ничего не понимая): Чего?

Крупно – лицо Леньки-Фугасика.

Ленька (словно отвечая на вопрос Анатолия из предыдущего эпизода): «Чего», «чего»!Я говорю – рубим или нет?!

ТИТР НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Москва. Конец пятидесятых. У кинотеатра «Красная Пресня». На асфальтовом бордюрчике перед входом сидят Тонька и Толик-Дакота. Взгляды их устремлены на большую афишу, затянутую серой материей из мешковины. На крыше кинотеатра сидит Ленька-Фугасик с огромным тесаком в руке.

Толик: Рубим!

Фугасик бьет тесаком по двум веревкам, крепящим к крыше кинотеатра верхние края куска материи из мешковины. Материя медленно опадает и открывает очумелому Тонькиному взгляду афишу кинофильма «Колдунья» с ее Тонькиным лицом вместо лица французской актрисы.

Тонька (на выдохе): Чумной…
Толик (глядя на «афишную» Томку): Потому что красивая. Потому что люблю.


И снова конец шестидесятых. Коридор. В коридоре – человек в милицейской форме с майорскими погонами на плечах, щуплый человек в очках и еще один оперативник в штатском. В проеме комнатной двери мы видим Анатолия Коваленко все еще сидящего за столом, уставленного коньячно-заморскими яствами. Руки его подняты вверх и закованы в наручники. Пленка магнитофона давно кончилась, и его бобины крутятся вхолостую.

Человек в очках (майору и оперативнику): Понимаете, я как к двери подошел сразу понял – что-то не то. Во-первых, она чуть приоткрыта, а во-вторых – Вершинин на магнитофоне играет. Я сначала подумал - может супруга раньше времени со своего симпозиума приехала. Но почему тогда Вершинин на магнитофоне? Она его терпеть не может, говорит – «я из-за хрипа его ни одного слова не понимаю». Поэтому всегда меня в ванную слушать его выгоняет. Значит не жена. А больше никого быть не может. Я и не стал входить. Побежал к автомату и сразу вас вызвал.
Майор: Время примерное можете указать?
Человек в очках: Конечно. Работать я в шесть заканчиваю. До дома на семнадцатом автобусе мне минут тридцать-сорок. Иногда пятьдесят. Значит где-то около девятнадцати ноль-ноль.
Оперативник: Что пропало, сможете определить?
Человек в очках: Конечно.


Там же. Просторная комната. За столом – Анатолий в наручниках. По периметру рассредоточены оперативники и майор. В центре комнаты стоит человек в очках. Глаза его растерянно блуждают по интерьеру.

Майор: Внимательней смотрите.
Человек в очках: Да я смотрю.
Первый в штатском: Тумбочки, ящики проверьте.
Человек в очках (вдруг что-то осознав): Ящики…

Подходит к письменному столу, стоящему у окна и открывает средний ящик.

Человек в очках: Ой…
Майор: Что?
Человек в очках (указывая рукой в открытый ящик): Вот… Здесь… Две тысячи… Новыми… (майору) Два года откладывали… На «Москвич»… Зимой очередь должна подойти… (Анатолию, заплакав) Отдай деньги, сволочь!
Анатолий (мрачно): Не брал я их.
Человек в очках (заорав сквозь слезы) А кто брал!? Кто?!


Там же. Кухня. За столиком - Анатолий в наручниках и майор. Майор кидает на стол перед Анатолием фотографию красивой брюнетки.

Майор: Она?
Анатолий: Она.
Майор: Ну тогда – поехали.
Анатолий: Куда?
Майор: Сначала, думаю, в консерваторию, а потом где-нибудь выпьем шампанского.


Лестничный пролет. Анатолий в наручниках, майор и оперативники шагают по ступенькам вниз. Доходят до подъездной двери. Один из оперативников толкает ее от себя…


Но выходит Анатолий из подъезда не на темную магаданскую улицу, а в свой пресненский дворик. И понятно, что лет ему на десяток меньше, одет он не в телогрейку, а впереди и по бокам идут не магаданские менты, а московские – в форме образца конца пятидесятых.


ТИТРЫ НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

Типичный Пресненский двор конца пятидесятых. Среди любопытствующей, злорадствующей и равнодушной публики, наблюдающей за арестом Тольки-Дакоты, мы видим бледное лицо Тоньки Демидовой. Растолкав людей, она продирается к Дакоте и мертво вцепляется ему в руку, закованную в наручник. Пока милиционер возится с замком задней двери «воронка» влюбленные успевают обменяться репликами.

Толик: Будешь ждать?
Тонька: Буду.
Толик: Тогда не пиши.
Тонька: Хорошо.
Толик: А как вернусь – разберемся.

Оборачивается к сзади стоящему милиционеру.

Толик (кивнув на Томку): Будешь от нее фраеров отгонять, а я из лагеря ударной пайкой рассчитаюсь. Лады, мусорок?
Милиционер: Давай, проходи.

Толкает Коллегу к открывшейся наконец задней двери воронка.

Толик (Томке, уже из бокса «воронка»): Гитару у матери возьми и себе забери!
Тонька (тихо): Хорошо, Толенька.

Коллегу заталкивают внутрь бокса, и задняя дверь воронка с грохотом закрывается.


У кинотеатра. Вечер. Напротив входа, прямо на проезжей части лежит афиша фильма «Колдунья» с нарисованной на ней Томкой вместо французской актрисы. Чуть поодаль стоит милицейский «воронок». У «воронка» - Максим Иванович. В руке у него ведро, куда из бензобака через шланг стекает бензиновая струя. Когда ведро наполняется на треть, Максим Иванович вынимает шланг из бензобака. Подходит к лежащей на земле афише, ступает на нее, доходит по холсту до улыбающегося Тонькиного лица. Расплескивает содержимое ведра по афише. Закуривает. Делает несколько затяжек.

Максим Иванович: Коза бесстыжая.

Бросает окурок на афишу и шагает к «воронку», даже ни разу не обернувшись на полыхнувшую Томку Демидову в роли заграничной Колдуньи.


И снова конец шестидесятых. Кабинет следственного отдела Магаданского УВД. За столом, друг напротив друга, сидят Анатолий Коваленко и арестовывавший его следователь. Последний, даже не глядя на Анатолия, выжигает на фанерке по трафарету силуэт Волка из мультфильма «Ну, погоди». На столе перед Анатолием – фотография красивой брюнетки.

Следователь: Ну и дальше что?
Анатолий: Ничего. Пошли по улице.
Следователь: По какой улице?
Анатолий: Не помню. Они у вас тут все на одно лицо.
Следователь: Ладно. Дальше.
Анатолий: А что дальше… Ну рассказала она мне, что утром дверь захлопнула, а ключи забыла. Тут на работе у них какая-то ревизия или еще чего-то. Какие-то документы важные требуют, а они дома, в письменном столе. Второй ключ только у мужа, а он в командировке. Слесаря в жэке найти не могут, потому что пьет вторую неделю…
Следователь: Ну?
Анатолий: Ну… Ну и если не принесет она эти документы, то очень ей плохо будет по служебной линии, может даже и посадят… Закурить дай, гражданин начальник.

Следователь, не прекращая занятий по художественному выжиганию, придвигает к Анатолию пачку «Беломора». Анатолий закуривает.

Следователь: Короче взломал ты эту дверь…
Анатолий: Не взломал, а открыл. Замок целенький.
Следователь: Ну хорошо - открыл. И что?
Анатолий: Она пошла к столу и что-то взяла из ящика.
Следователь: И ты не видел – что?
Анатолий: Откуда? Она все это сразу в сумочку положила.
Следователь: Ну, а потом?
Анатолий: Потом сказала, что муж из командировки только через неделю приезжает, а самолет до Москвы теперь только завтра.
Следователь (подхватив): И что с работы она через час вернется, а ты, если хочешь – можешь ее дождаться. Так?
Анатолий: Так.
Следователь: Умница.
Анатолий: Кто?
Следователь: Она.
Анатолий: Чего это?

Следователь, улыбнувшись, ставит на фанерке последнюю выжигательную точку.

Следователь: Да потому что только за последний квартал ты такой у нее четырнадцатый. (повернув к Анатолию фанерку с законченной работой) Ну как?
Анатолий: Путево. Как в телеке.
Следователь: Для подшефного детского дома. (тяжело вздохнув) Нагрузка, понимаешь, по комсомольской линии.
Анатолий: Так чего ж не ловите?
Следователь (все еще любуясь своей работой): Кого?
Анатолий (кивнув на фотографию брюнетки): Да маруху эту позорную.
Следователь: Почему не ловим? Ловим. Но… без интереса.
Анатолий: Это как – без интереса?
Следователь: Так она ж по управлению нам такую раскрываемость дает, что и Москве не снилась. Ну посуди сам – возьмем мы ее – и что это будет? Галочка. Причем в лучшем случае одна – это если с поличным накроем, на хате. А все остальные ее пироги доказывать–не передоказывать. Вот, к примеру, войдет она сейчас и скажет, что первый раз тебя видит. «Пальчиков-то» она никогда не оставляет и свидетель всегда только один. Вот как ты сегодня. И, вообще, никакой ты не свидетель, а сволочь, домушник недорезанный на невинную женщину поклеп возводящий. Вот так. (закурив, через паузу) Ну, а пока на свободе она - считай раз-два в неделю у нас раскрытая кража со взломом. Так и зачем она нам после этого?
Анатолий: Просто юный друг милиции, в натуре.
Следователь: Можно сказать и так.
Анатолий: Ну и сколько мне корячится?
Следователь: Сам считай: две штуки - значит размер крупный, плюс проникновение со взломом…
Анатолий: Я же говорю – целый замок остался.
Следователь: Это не ко мне, это к прокурору. Значит, считаем по новой – размер крупный, плюс взлом, плюс судимость непогашенная, свеженькая, можно сказать, судимость. Думаю лет семь-восемь. Правда это, если с адвокатом хорошим. У тебя есть адвокат хороший?
Анатолий: Нет.
Следователь: Ну тогда, считай, наскочил, на весь «червонец».


СИЗО Магаданского УВД. Анатолия ведут по длинным коридорам, то и дело останавливая и приказывая повернуться лицом к стене, когда мимо проводят такого же подследственного.

Голос за кадром: Дакота прекрасно понимал, что хотя срок ему улыбается чужой, его он обязательно получит. Получит даже с лучшим в мире адвокатом. И еще понимал Толик-Дакота, что на этот раз срок получит именно за Тоньку. Потому что нужно быть полным бакланом, чтобы позарится на незнакомую кралю-фармазонщицу. Позариться заместо той, по кому сох девять долгих лет. И которую мог обнимать и душить в объятиях уже сегодня. Сегодня, вот в эту самую минуту, когда ведет его конвой навстречу жизни, где никогда уже не будет места для Тоньки Демидовой – первой и последней любви Анатолия Сергеевича Коваленко по кличке Дакота.

Конвойный доводит Анатолия до камеры, и, погремев ключами, вталкивает в нее подследственного…


Но входит Анатолий в камеру не Магаданского СИЗО, а московской пересыльной тюрьмы в простонародье называемой «Пресня». И лет ему, соответственно, на десяток меньше. А лицо, и тело его все в черных кровоподтеках и губы разбиты до кровавой каши.

ТИТРЫ НА ЭКРАНЕ: ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

С секунду постояв на пороге, Толик теряет сознание и падает. Его успевают подхватить два сокамерника. Они доволакивают его до ближайших нар.

Первый сокамерник: Во лютуют, падлы.
Второй сокамерник: Может обвиниловку не подписал?
Третий сокамерник: Да все он подписал. И свое взял и три висяка еще до кучи. Суд уже через неделю.
Первый сокамерник: За что ж его архангелы так метелят? Или еще чего вешать хотят?
Четвертый сокамерник: Да не архангелы это.
Второй сокамерник: А кто?
Четвертый сокамерник: Тесть несостоявшийся. Вертухай наш. Старший по блоку.

Подходит к нарам, где лежит Анатолий и присаживается на краешек.

Четвертый сокамерник: Ну ты как, Дакота?

Дакота даже не стонет.

Первый сокамерник: Мотор его послушай.

Четвертый сокамерник склоняется над Толькой и прикладывает свою голову к его груди.

Второй сокамерник: Тикает?
Четвертый сокамерник (подняв голову от Толькиной груди): Вроде тихо.
Первый сокамерник: Так может помер? Лепилу надо звать.

Третий сокамерник подбегает к двери и с криками начинает колотить по ней обеими руками.

Третий сокамерник: Лепилу, давайте, суки! Человек умирает! Лепилу в семнадцатую!

Дверь камеры открывается и на пороге появляется коридорный старшина Максим Иванович Демидов.

Максим Иванович: Чего шумим?
Третий сокамерник: Доктора зови, начальник – человек умирает.
Максим Иванович: Который?
Третий сокамерник (кивнув на лежащего Тольку): Вот он.

Максим Иванович подходит к нарам Тольки-Дакоты.

Максим Иванович (улыбнувшись): Тебе что ли доктор нужен, Коваленко?

Толик вдруг открывает глаза и через силу улыбается в ответ окровавленным ртом.

Максим Иванович: А кроме доктора, что тебе еще нужно, ублюдок?
Толик (свернув улыбку, с сильным хрипом, через паузы): Ничего… Тоньке привет передай… И пусть на суд не приходит…
Максим Иванович: Все?
Толик: Все.

Максим Иванович смачно плюет в окровавленное лицо Дакоты.
Идет к двери и, выйдя в коридор, с грохотом ее закрывает.


И снова конец шестидесятых. Ленинский райсуд города Магадана. Туалет. Сидя на унитазе в одной из кабинок, Анатолий Коваленко рвет одну за другой гильзы «беломорин» и ссыпает папиросный табак в карманы старенького пиджачка.

Голос конвойного из-за двери: Ну скоро ты там, Коваленко?
Анатолий: Скоро, скоро…(встав с унитаза) Все уже.

Бросает пустую папиросную пачку в унитаз и спускает воду.


Обшарпанный зал заседаний Ленинского районного суда города Магадана. За столом, под гербом РСФСР – пожилая подслеповатая женщина-судья и два народных заседателя-пенсионера; за столом у окна – молоденький прокурор-очкарик; за столом у второго окна – толстая девушка-секретарь; у стола перед скамьей подсудимых – адвокат предпенсионного возраста. Он стоит. На скамье подсудимых, обнесенной низким деревянным «заборчиком» - Анатолий Коваленко. По бокам «заборчика» стоят двое конвойных-срочников. Их скучающие взгляды блуждают по немногочисленным «зрителям» процесса (человек пять-шесть), распыленных по лавочкам, установленным за деревянной «свидетельской» трибункой.

Адвокат (уныло-равнодушно скороговоркой тарабанит по бумажке):…Я согласен, что прошлое моего подзащитного далеко не кристальное. Непогашенная судимость и манкирование членством в рядах ВЛКСМ говорят сами за себя. Но, несмотря на это и на то, что им не был возмещен материальный ущерб потерпевшему, считаю возможным просить уважаемый суд отнестись к подзащитному с присущей нашему правосудию гуманностью. Подзащитный еще довольно молод и я уверен, что после отбытия срока наказания сможет стать полезным членом социалистического общества. Поэтому прошу срок, истребованный уважаемым прокурором, а именно одиннадцать лет колонии строгого режима, в рамках вменяемой подзащитному статьи УК РСФСР снизить до минимального предела.
Судья: У защиты все?
Адвокат: Все.
Судья: Подсудимому предоставляется последнее слово.

Анатолий встает. Озирается по сторонам.

Судья: Подсудимый у вас есть, что сказать суду?
Анатолий: Конечно.

Медленно опускает обе руки в карманы пиджачка. Затем вдруг резко вынимает их оттуда и швыряет по щепотке табака в глаза каждому из конвоиров. Перемахивает через «заборчик» скамьи подсудимых, в три прыжка оказывается у стола одервеневшего прокурора, вскакивает на стол, со стола на подоконник, с подоконника шагает в открытое окно.
Воцарившуюся мертвую тишину нарушают три хлопка старичка, в одиночестве сидящего на скамейке третьего ряда.

Старичок (без эмоций, констатируя): Хорошо махнул. На рывок.


У здания райсуда. Спрыгнув со второго этажа здания райсуда, Анатолий отряхивается и начинает свой забег по улицам города Магадана.

Голос за кадром: Анатолию Коваленко, конечно же, было интересно узнать, сколько вломил бы ему самый народный в мире суд. Но интерес этот был вялый, побочный. Главный же интерес, пиковый, был у Анатолия за девять тысяч километров от города, по улицам которого он сейчас бежал. Бежал и твердо знал, что на этот раз добежит он до этого самого главного в своей жизни интереса. Добежит, дойдет, доползет - кто бы не встал у него на пути.


Крупно – серьезные лица Нателлы, Леши Ахметова, Тамары и Максима Ивановича Демидова. За кадром звучит финал песни Владимира Вершинина в его же исполнении.

Скоро мне выходить, че там делать – не знаю
Мне на волю, как в тар-тарары,
Я устал от трески и собачьего лаю,
И от этой картежной игры…

Скоро мне выходить, я приду к тебе тихо,
А не примешь – обратно в тайгу,

Там, в тайге, у меня на примете чувиха,
Я ее про запас берегу…

На последней песенной фразе камера наконец показывает поющего Вершинина. Вместе со всеми он сидит за накрытым столом в квартире Демидовых. Все очень торжественно. Особенно это чувствуется по Максиму Ивановичу, точнее по его пиджаку на котором позвякивают четыре юбилейных медали и орден Красной Звезды.

Максим Иванович (после того, как Вершинин берет на гитаре заключительный аккорд): Неужто твоя?
Вершинин: Моя.
Демидов: А мне кажется, слыхал я ее уже. Давно когда-то.
Леша (полушутейно): А это, Максим Иванович, первый признак народности песни и ее автора. (подняв рюмку): За автора.
Вершинин: Нет, Лешенька, стоп. Сейчас мой тост.

Ставит гитару на пол, поднимает рюмку.

Вершинин: Вот сидим мы с человеком за одним столом часа уже полтора, да?
Леша (глянув на часы): Час сорок пять.
Вершинин: Тем более. Сидим в его доме и вроде уже привыкли к нему. Ну я не знаю… Ну как к своему что-ли. А на деле-то никакой он нам не свой. Нашему поколению во всяком случае. Отцам нашим свой. А нам – нет. Потому что был там, где ни вам, ни мне, побывать не довелось…
Максим Иванович: И не приведи Господь…
Вершинин: Вот я и говорю. Так вот. И еще есть у этого человека на груди орден. Орден Красной Звезды. И прошу заметить – за эти час сорок пять человек этот скромный ни об ордене, ни о войне, ни разу не заикнулся.
Максим Иванович: Да брось, Владимир Семеныч…
Вершинин: Я закончу. Точнее – заканчиваю. За вас, Максим Иванович и дай Бог вам здоровья и всего-всего.

Застолье чокается.


Чокается и другое застолье - застолье в одном из купе поезда дальнего следования «Магадан-Москва».Среди пятерых молодых людей, сидящих за столиком мы видим Анатолия Коваленко. Выпив, молодые люди начинают закусывать стандартной дорожной снедью – вареными яицами, колбасой, плавленым сыром…

Первый молодой человек (Анатолию): Толь, а вот я бы, к примеру, смог стать геологом?
Анатолий: Конечно. У нас на факультет все сначала приходят такие как ты - доходяги. А потом на летней практике по экспедициям оботрутся и порядок.
Первый молодой человек: Все – перевожусь на геологический.
Второй молодой человек (засмеявшись): Давай, давай..
Первый молодой человек: А чего?
Второй молодой человек: Ничего. Вот забудут тебя, как Толю на вокзале – сразу к маме попросишься.
Первый молодой человек: Во-первых, Толю не забыли, а он сам на поезд опоздал. А во-вторых…
Третий молодой человек: А во-вторых – закусывай, «геолог». (Анатолию) Слушай, Толь, Красноярск через двадцать минут. Контроль билетный опять может быть. (кивнув головой на пятую багажную полку). Так что тебе опять в горы.
Анатолий: Понял, гражданин начальник.
Четвертый молодой человек: Толь, а перед восхождением можно еще одну…

Передает Анатолию гитару. Анатолий перебирает струны.

Анатолий (чему-то грустно усмехнувшись): Про жисть и смерть...

Поет.

Вставай, земляк, подала Родина вагоны,
И улыбается загадочно конвой,
Обсыпал звездами бушлаты и погоны
Снежочек первый, нехолодный, голубой…

Вставай, земеля, мы отчалим по английски,
Нам от прощалок с мусорьем не раскисать,
Ты не печалься, что без права переписки,
Судьбу по новой все одно не расписать…



Квартира Демидовых. Застолье в разгаре. Вершинин подхватывает песню, запетую Анатолием Коваленко.

Вставай, земляк и понимай себя героем,
Тайга заждалась, просыпайся, дорогой,
Мы кубометрами вселенную покроем,
И пусть про подвиг наш газеты ни строкой…

Вставай, земляк, нам, как и прежде – до Урала,
Конвой давно уже сменили на конвой,
Вставай, земляк, - вагоны Родина подала…
Да ты гляжу уже, братуха, неживой…
Але, начальник, - здесь какой-то неживой!…


Опускает гитару.

Максим Иванович: Тоже твоя?
Вершинин: Моя.
Максим Иванович: А ты не сидел часом?
Вершинин: Да вроде нет.
Максим Иванович: Чего же песня такая?
Вершинин (пожав плечами): Просто песня.
Леша: Максим Иванович, вы бы рассказали лучше про орден.
Максим Иванович: Да что орден, Леш… Орден и орден. У меня что ли одного ордена-то?
Леша: Вы бы не скромничали, Максим Иванович, нам же действительно интересно – за что и как.
Вершинин: Леш, ну чего ты прицепился к человеку. Захочет, расскажет, не захочет…
Максим Иванович: Да мне, ребят, хорониться, в общем нечего...

Наливает себе одному и залпом выпивает.

Максим Иванович (выдохнув и занюхав рукавом): Вот ежели б вы меня лет двадцать или тридцать назад видели – не узнали бы.
Антонина: Пап…
Максим Иванович (уже пьяно): А чего «пап»! И ты бы не узнала. Никто бы не узнал. Потому что делами я ворочал очень крупными.
Вершинин: Это где, в разведке?
Максим Иванович (усмехнувшись): «В разведке»… В разведке интеллигенты вроде вас галифе протирали. Это не в обиду. Интеллигенция нам тоже нужна… А я… (наклонившись к Вершинину) Я, Володя, самого товарища Якира на исполнение вел… И Уборевича, кстати, тоже.
Вершинин (удивленно): Куда вели?
Максим Иванович (улыбнувшись): А туда и вел, Володь, где лоб зеленкой мажут. (вдруг с пьяной ненавистью) И еще много разной мрази водил. И хотя на фронте мне не довелось, тут у тебя, Володя, ошибка вышла, орден мой все равно самый что ни на есть боевой. Потому что здесь тоже был фронт. Невидимый фронт… Понял?
Вершинин (хмуро): Понял.


Военкоматовский дворик заполнен призывниками, их родителями, любимыми девушками и прочим провожающим людом. Сбоку от толпы урчат моторами четыре пазика с одинаковыми картонными табличками на ветровых стеклах. На всех четырех табличках черные трафаретные буквы «МО СССР». Народ доцеловывается, доплакивает, допивает и допевает. В гуще толпы рвет меха аккордеона веснушчатый парнишка лет восемнадцати-девятнадцати. Ему нестройно подкрикивают окружившие его пацаны и девахи.

Рано утром проснешься и откроешь газету
А на последней странице – золотые слова:
Это Клим Ворошилов даровал нам свободу
И теперь на свободе будем мы воровать!
Это Клим Ворошилов даровал нам свободу
И теперь на свободе будем мы воровать!..

Вместе со всеми в толпе стоят Валька Карташов с рюкзачком за плечами, Эдуард Карташов и их родители. Они не веселятся и не поют, а просто молчат. Молчат, еще до конца не осознавая, что произойдет через несколько минут. Сквозь толпу к Вальке Карташову продирается девушка и виснет у него на плечах. Это Наташка. Эдуард и родители тактично отходят в сторону и располагаются за металлической оградкой.

А потом под конвоем поведут на поверку,
Вызывают: «Васильев»! и выходишь вперед,
Это Клим Ворошилов и братишка Буденный
Нам даруют свободу, их любит народ!..
Это Клим Ворошилов и братишка Буденный
Нам даруют свободу, их любит народ…

Наташка: Ты!... Ты – предатель!... Да если б я Ленку случайно не встретила!...
Валька: Я думал – напишу…
Наташка: А вдруг я бы опоздала?!
Валька (улыбнувшись): Но ведь не опоздала.
Наташка: Я все равно ничего не понимаю! У тебя же медаль! Ты же в любой институт без экзаменов!
Валька: Не получилось с медалью… Вернее – сначала получилось, а потом… В общем долго рассказывать…
Наташка: Но в институт же и без медали можно! Только с экзаменами и все!
Валька: С экзаменами и характеристикой из школы.
Наташка: А что с характеристикой?

…Это Клим Ворошилов и братишка Буденный
Нам даруют свободу, их любит народ!

Наташка: Я все поняла! Ты подрался на выпускном!
Валька: В общих чертах. (улыбнувшись и кивнув на горланящего песню веснушчатого аккордеониста) Вон с ним на пару.
Наташка (обернувшись на аккордеониста, удивленно): С Коржиком?! Вы же в разных школах учились!
Валька: Да не с Коржиком. С другим. Которого песня. Он отличный чувак, Наташка.

Над толпой взлетают поставленные командные голоса: «Первая команда по автобусам!», «Вторая команда по автобусам!», «Третья команда по автобусам!»…
И сразу же огромные динамики, укрепленные на крыше военкомата, выталкивают в пространство первые аккорды марша «Прощание славянки». Медный грохот заглушает все вокруг.
Валька с Наташкой прорываются к стоящим за оградой родителям и Эдуарду. Объятия слезы и слова. Но слов мы не слышим.
К дверям пазиков выстроились четыре колонны призывников.
Крупно – Валька уже с подножки автобуса махающий рукой родителям, брату и Наташке.
Колонна ПАЗиков выезжает с военкоматовского дворика.


КГБ СССР. По длинному коридору идет старший лейтенант Карташов с листком бумаги в руке. Доходит до одной из дверей. Останавливается, открывает дверь, проходит в приемную.

Карташов (секретарю-лейтенанту): Старший лейтенант Карташов.
Секретарь-лейтенант: Проходите. Вас ждут.

Карташов заходит в кабинет. Останавливается напротив стола, за которым под портретом Дзержинского сидит человек лет пятидесяти. Это заместитель пятого управления КГБ по кадрам.

Карташов: Товарищ полковник, старший лейтенант…
Кадровик (оборвав): Садись.

Карташов кладет на стол листок и садится.

Кадровик (даже не взглянув на листок): Ты откуда к нам?
Карташов: С «Шарикоподшипника», товарищ полковник. Из КаБэ. По комсомольской путевке. Сразу после института.
Кадровик: Ну что ж. Раз просишь – вернем тебя на твой «Шарикоподшипник». В рабочих коллективах нам свои люди тоже нужны.

Придвигает к себе листок.

Карташов: Вы меня не поняли, товарищ полковник. Это рапорт об увольнении, а не переводе.
Кадровик (заглянув в листок): Вот как…
Карташов: Считаю себя недостойным для работы в органах госбезопаснеости.
Кадровик (усмехнувшись): Даже так?
Карташов: Так точно.
Кадровик: Сам решил или подсказал кто?
Карташов: Подсказал, товарищ полковник… Человек один.
Кадровик: Из нашей системы?
Карташов: Скорее – наоборот.


Лестничная площадка. В кабине лифта стоит Вершинин. У открытой двери лифта – заплаканная Антонина.

Антонина: Вот тебе и день рождения...
Вершинин (мягко): Ну чего ты, дурочка? Хороший день рождения.
Антонина: Я же вижу, что ты не вернешься.
Вершинин: А куда я денусь. Только до «Метрополя» и обратно. Сама же видела - водка кончилась вся.
Антонина: Пусть Леша сходит.
Вершинин: Его там швейцар не знает. Даже на порог не пустит.
Антонина: Это из-за отца все, я понимаю.
Вершинин: Ну причем здесь отец, Тонь?
Антонина: При том. Говорила я ему, чтобы он орден этот чертов не надевал.
Вершинин: Ну причем здесь орден? Не причем здесь орден. Просто водка кончилась, понимаешь?
Антонина: Не понимаю.
Вершинин: Чего ты не понимаешь?
Антонина: Что кончится сейчас все.
Вершинин: Да что кончится-то?
Антонина: Все. Я этот месяц наш, как в кино каком-то прожила. Очень красивом. И дальше так хочу. С тобой. Слышишь?

Вершинин улыбается.

Антонина: Почему ты улыбаешься?
Вершинин: Просто ты сейчас наговорила столько слов, сколько не сказала мне за целый месяц.
Антонина: Это плохо?
Вершинин: Не знаю.
Антонина: Ты вернешься?
Вершинин: Конечно.
Антонина: Только, пожалуйста, аккуратней. Фестиваль же. Милиции полный город.
Вершинин: Разберемся.

Закрывает дверь лифта.


Поезд «Магадан – Москва». Анатолий Коваленко закрывает за собой дверь туалета и идет по проходу. Из другого конца вагона с бутылкой водки, торчащей из кармана форменного кителя, навстречу Анатолию движется тот самый следователь, который допрашивал его в УВД Магаданской области. Молодые люди встречаются аккурат в середине прохода. Останавливаются. С секунду смотрят друг на друга. Затем Анатолий пытается обойти следователя, но последний преграждает ему дорогу.

Следователь: У меня, товарищ, такое впечатление, что мы с вами где-то встречались.
Анатолий: По всей видимости - в Москве. В ложе Большого театра.
Следователь: На «Лебедином озере».
Анатолий: Скорее всего, на «Щелкунчике»..
Следователь: Если не секрет – куда сейчас?
Анатолий: К начальнику поезда. Он для меня еще с утра держит свежий номер печатного органа ЦК КПСС - газету «Советская культура».

Анатолий разворачивается и бежит в сторону тамбура. За ним устремляется следователь...
Тамбуры, сцепки и проходы калейдоскопом сменяют друг друга, пока Анатолий, наконец, не вжимается спиной в решетку запертой двери последнего вагона состава. На него надвигается следователь. Остановившись в двух шагах от Анатолия, тот достает из-под кителя пистолет. Оба тяжело дышат.

Следователь (направив ствол пистолет в грудь Анатолию): Чего – адвоката хорошего надыбил?
Анатолий: Не-а… Прокурор кузеном оказался. По материнской линии.


У гостиницы «Метрополь». Из стеклянных дверей выходит Вершинин с пятью «чекушками» в руках. В это же время у входа в гостиницу останавливается интуристовский автобус. К самому верху ветрового стекла кабины водителя прикреплена табличка «ПЯТЫЙ МОСКОВСКИЙ КИНОФЕСТИВАЛЬ», а внизу, справа, там же на ветровом стекле, красуется фотография Колдуньи с автографом. Из автобуса выходит группа иностранцев – гостей кинофестиваля. Они проходят мимо остановившегося Вершинина. До него доносятся обрывки французской речи. Из всех иностранных слов, которыми переводчик скороговоркой осыпает иностранцев, он понимает только четыре - «ле рус гран шансонье». Иностранцы с любопытством оглядываются на Вершинина и заходят в подъезд гостинцы. Вершинин проходит мимо автобуса. Цепляет взглядом фотографию Колдуньи на ветровом стекле. Останавливается. Замирает, глядя на фотографию. Из кабины на землю спрыгивает водитель и подходит к капоту автобуса. Открывает крышку капота. Заглядывает внутрь мотора. Закрывает крышку.

Водитель: (обернувшись на стоящего рядом Вершинина): Вот так-то, друг. Вчера французов весь день катал, сегодня бельгийцев.
Вершинин (не отрывая глаз от фотографии Колдуньи): Что?
Водитель: Я говорю – не жизнь, а сплошная разрядка напряженности.
Вершинин (кивнув на фотографию актрисы): Так она что – в Москве?
Водитель: Я ж говорю – сегодня бельгийцы, а вчера французы были. (кивнув на фотографию) И она была. Я фотку у нее и выцыганил. Не для себя. Для жены. Она пятый год (снова кивнув на фотографию) под нее стрижется.
Вершинин (снова упершись взглядом в фотографию): Под кого?
Водитель: Ты бухой что ль малеха? (кивнув на фотографию) Я ж говорю – под нее, под Колдунью.
Вершинин (не отрывая глаз от фотографии, отстраненно): Значит, в Москве…

Из рук Вершинина одна за другой падают на асфальт все пять «чекушек». Слышится трель милицейского свистка.


Поезд «Магадан – Москва». На подножке открытой платформы, прицепленной к последнему вагону состава, сидят Анатолий Коваленко и следователь. В руках у них по граненому стакану. Чокнувшись, они выпивают.

Следователь (занюхав рукавом кителя): Ты главное, в Москве как лавстори свою разгребешь – сразу явку с повинной рисуй. В первое же отделение. Полсрока считай минус. Ну или треть.
Анатолий: Разберемся.
Следователь (закурив): И все равно я, Толя, ничего не понял.
Анатолий: А понимать-то и нечего, начальник. Просто потому что красивая. Просто потому что люблю.

Размахнувшись, бросает пустой стакан на уплывающее полотно. Стукнувшись о рельсу, стакан разлетается вдребезги.


Палата вытрезвителя. Восемь коек. Заняты только две. Лежащие на них с головой завернуты в серые казенные одеяла. Они крепко и умиротворенно спят. Дверь в палату открывается. На пороге мы видим старшину со связкой ключей в руках и Вершинина. Последний раздет до трусов, а на плечи его наброшена простыня.

Старшина: Проходим, ложимся и дисциплинированно засыпаем.

Выходит из палаты. Щелкает замком с обратной стороны.
Вершинин проходит к койке у окна. Ложится на спину. Подкладывает руки под голову. Улыбается. Закрывает глаза.


Палата вытрезвителя. Утро. Три койки заняты обернутыми в одеяла гражданами СССР. Они спят. После звона ключей, лязга проворачивающегося замка и скрежета петель открывающейся двери на пороге возникают старшина со связкой ключей и дежурный офицер со списком в руках.

Дежурный офицер (глядя в список): Ерофеев Венедикт Васильевич!

Лежащий на одной из коек обозначает шевеление и из-под одеяла появляется сначала густая нечесаная шевелюра, а затем и похмельное лицо с умными глазами.

Ерофеев: К жертвоприношению посредством штрафа в сберегательный банк вскормившей меня Отчизны готов искренне, осознано и бесповоротно…
Дежурный офицер: Стрельцов Эдуард Анатольевич!

Шевеление на койке у стены. Но предъявление лица представителю власти не происходит.

Стрельцов (из-под одеяла, вяло): Добровольному спортивному обществу «Динамо» физкульт-привет…
Дежурный офицер: Вершинин Владимир Семенович!..


У вытрезвителя. Из дверей выходят Вершинин, Стрельцов и Ерофеев. Выйдя за ворота, останавливаются. Жмурятся от солнышка, похмелья и нагрянувшего освобождения. Отдаленный звук заводского гудка. Мимо троицы проходит работяга.

Ерофеев (работяге): Куревом не богаты, милейший?

Работяга останавливается, лезет в карман, извлекает на свет смятую пачку «Примы» и протягивает Ерофееву. Все трое заглядывают в пачку и видят, что там всего одна сигарета.

Стрельцов: Последняя.
Работяга: Да тягай - один хрен новую покупать.
Ерофеев (выудив сигарету из пачки): Премного вам благодарны, товарищ.

Выкинув пустую пачку, работяга продолжает движение на звук заводского гудка.
Ерофеев разламывает сигарету на три равных части. Стрельцов и Вершинин берут из его ладони по чинарику. Все трое молча прикуривают и так же молча расходятся в разные стороны.


Дежурная часть вытрезвителя. Сидя верхом на прожженной банкетке, старшина и офицер играют в шашки. Последний, сделав ход, бросает взгляд за зарешеченное окошко и видит, как Стрельцов запрыгивает на подножку отъезжающего автобуса. Опускает взгляд на доску. Усмехается.

Офицер: А батяня ведь не поверит, что сам Стрелец у меня сегодня водные процедуры принимал. (закуривает) Интересно куда он сейчас – на тренировку или опохмеляться?
Старшина (поглощенный позицией на доске): Говорят, когда он полякам на Европе две банки засадил – в полный дупель был. (подставляет шашку под бой) Ешь.

Офицер бьет подставленную шашку. В ответ старшина бьет две офицерские.

Офицер: И ведь смехота…
Старшина: Играй внимательней и не будет смехоты.
Офицер: Да я не про это…

Делает ход.

Старшина (снова погрузившись в позицию): А про что?
Офицер: Да эти двое… Лохматый и низенький, который хрипатый… Даже не прокучумали с кем на соседних шконках ночевать посчастливилось…
Старшина: Так им хоть Стрелец, хоть сам товарищ народный артист Бюль-Бюль Оглы. Пьянь, Миша, она пьянь и есть. (ставит шашку на последнее поле и переворачивает набойкой вверх) Дамка.


Один из двориков-колодцев в центре Москвы. Вечер. В детской песочнице с чекушками в руках сидят Корюкин и Карташов.

Карташов: Просто устал, понимаешь?
Корюкин: От чего?
Карташов: От всего. Надоело.
Корюкин: Что надоело-то?
Карташов: Да все. (взорвавшись) Ведь доконопатите вы объект! Доконопатите! Но меня хоть при этом в шалмане вашем уже не будет!
Корюкин: Ты Эдик, дурак!
Карташов: Ну почему дурак-то?!
Корюкин: Да потому что вчера отмену дали по объекту твоему?! Понял?! Полную отмену! По всем четырем вариантам!
Карташов (ошарашено): Что?!!
Корюкин: Ничего! С артисткой французской он теперь вяжется! Которая на фестиваль приехала! По серьезному вяжется! Неделю уже! А она член ЦК ихней компартии! Визу из-за него на полгода продлила! Понял?!
Карташов: Ура…
Корюкин: Что?!
Карташов (радостно орет): Троекратное ура!!!
Корюкин: Я и говорю – дурак…

Не чокаясь, залпом выпивает чекушку.


Лестничная клетка. Из лифта выходит Антонина, подходит к двери своей квартиры и открывает ее ключом.


Квартира Демидовых. Антонина проходит через длинный темный коридор, переступает порог комнаты и замирает. Взгляд ее упирается в сидящего за столом Анатолия Коваленко. На столе – пустая и полупустая бутылки коньяка «Двин». На кушетке, рядом со столом, похрапывает в глубоком пьяном забытье Максим Иванович.

Анатолий (одурело-счастливо): Антонина… Тонечка…

Встает из-за стола, но к Антонине не подходит. Словно какой мышечный столбняк нашел на бывшего ЗК.

Анатолий: А я уж думал не дождаться мне тебя.
Антонина (очень ровно, без малейшей эмоции): Здравствуй, Толя.

Одеревенело садится на стул напротив. Анатолий продолжает стоять

Анатолий: Тонька… Золотая моя…
Антонина: Не надо, Толя.

Анатолий делает шаг в направлении Тамары. Задевает рукавом стоящую на столе полупустую бутылку коньяка. Бутылка падает. Коньяк медленно льется на стол.

Антонина (твердо): Не надо, Толя.

Анатолий, наконец, приходит в себя. Поднимает со стола упавшую бутылку. В ней еще осталось примерно четверть. Садится за стол. Прямо из горлышка делает из бутылки глоток.

Анатолий (усмехнувшись): Какие мы, Тонечка, стали красивые и недоступные. А я ведь, Тоня, девять лет этой минуты ждал. Да и не было для меня этих девяти лет...

Встает со стула.

Антонина (властно и очень грубо): Сядь.

Анатолий садится.

Антонина: И слушай, Толя. Для тебя этих девяти лет не было, а для меня были. Очень даже были. Так что не ждала я тебя, и жила эти годы очень много да беспорядочно. Потому что путана уже три года – шалава по вашему. Только дорогая очень. (усмехнувшись) Правда месяц последний вроде, как бастовала или в отпуске была. Так что не ждала я тебя, Толя, и как ушел ты в тюрьму свою почти сразу забыла. А теперь уходи.
Анатолий: Куда ж я пойду, Тонька, если люблю тебя одну?


Москва. Двери старенького клуба на улице Самотека штурмует хорошо и плохо одетая публика.

Там же. Интерьер. Маленький зальчик клуба лавинообразно заполняется публикой. Весь периметр авансцены уставлен двумя десятками катушечных магнитофонов. На сцену выходит красивый бородатый человек с гитарой. В зале становится благоговейно тихо. Борьба за лучшие места временно прекращена, и все взоры устремлены на человека с гитарой. Бородатый подходит к микрофону.

Бородатый (в микрофон, неожиданно очень высоким голосом): Раз… Раз… Раз… (кому-то поверх голов публики)Сереж, риверочку добавь немного. (снова в микрофон) Раз… Раз… Раз… Нормальненько.

Кладет гитару на стул рядом с микрофоном и уходит со сцены. Разочарованная публика вновь начинает борьбу за лучшие места.


Квартира Демидовых. За столом, друг напротив друга, сидят Антонина и Анатолий.
Антонина берет со стола бутылку и на манер Анатолия, из горлышка, допивает остатки коньяка.

Антонина (усмехнувшись): Вот видишь как. И я теперь так могу.
Анатолий: Люблю тебя без памяти.
Антонина: Успокойся, Толя. Расскажи лучше что-нибудь. Или спой.

Не оглядываясь, Анатолий протягивает за спину правую руку и снимает со стенки старенькую гитару. С пару секунд смотрит на Антонину. Ударяет по струнам.

Я не ждал вас, ей Богу, не ждал,
Ну зачем не понять мне, хоть тресни,
Вам рассказ за Таганский централ
И о нем же дурацкие песни…


Я не ждал вас в свой старенький дом
Этой осенью ранней, кленовой…

Антонина (обрывает): Хватит.

Анатолий замолкает.

Антонина: Ты откуда эту песню знаешь?
Анатолий: Так Вершинина, это, Владимира. Я ж тебе рассказывал про него. Четвертак он мотает. На особом. Точней – не мотает уже. Я когда уходил, бесконвойный один нашептал, что приморили его мусора. Подставили на чем-то и вышак нарисовали. Суд был прямо там, в лагере – выездной сессией. А это песня его последняя. За сутки до расстрела написал. Ты что сегодня вечером делаешь?
Антонина: Теперь уже ничего.
Анатолий: Так может…

Антонина срывается на истерику.

Антонина: Уходи, Толя!… Прошу тебя – уходи! Уходи! Уходи!
Анатолий: Тонька…
Антонина: Плохо мне сейчас очень, понимаешь!… Очень, очень плохо!
Анатолий (мрачно): Если обидел кто-нибудь – на пику.

Антонина улыбается сквозь слезы.

Антонина: Ну вот сразу и «на пику»… Только кого на пику…
Анатолий: Любого.
Антонина: И Вершинина?
Анатолий (ошарашено): Кого?
Антонина: Я, Толя, вот уже больше месяца с Вершининым Володей. Чьи песни ты мне пел. Которого, как ты сказал, приморили и расстреляли. И сейчас у меня с ним очень плохо. А хорошо, наверное, уже никогда не будет.

Не оглядываясь, Анатолий заводит правую руку с гитарой за спину в попытке повесить инструмент на свое законное место. Ему кажется, что гитара уже висит на стене и рука его разжимает гриф.
Долетев до пола, с жалобно-струнным грохотом дека разлетается на куски.


Москва. Ранние сумерки. По улице Самотека идет Анатолий Коваленко. Взгляд его устремлен в никуда.

Голос за кадром: На все, что угодно нашел бы ответ Анатолий Коваленко по кличке Дакота. На все, кроме того, что пять минут назад сказала ему Тонька.

Анатолий бредет мимо старенького клуба, двери которого все еще осаждает разношерстно одетая публика. Но все это проходит мимо взгляда Анатолия. Не замечает Анатолий и притормозивший перед ним автомобиль, когда проходит мимо служебного входа в клуб. Как не замечает и Владимира Вершинина вышедшего из авто под руку с красивой блондинкой. Чуть не столкнувшись, но при этом даже не посмотрев друг на друга, Анатолий и Вершинин идут каждый в свою сторону – Вершинин с блондинкой к двери служебного входа, Анатолий – дальше по Самотеке.

Голос за кадром: Сколько раз мечтал Толик-Дакота просто увидеть Вершинина. Пусть издалека. Хоть краешком глаза взглянув на того, чьи песни вот уже десять лет слушает на вдохе вольная и лагерная Россия. Не говоря уже о том, чтобы поговорить. Просто поговорить. О жизни, смерти и может быть даже любви. Его, Толькиной, необъятной любви, к самой красивой женщине на планете Земля – Антонине Максимовне Демидовой…


Клуб. Интерьер. Из бокового портала мы видим стоящего на сцене Владимира Вершинина с гитарой в руках.

Вершинин:… Поэтому мне особенно сегодня приятно выступать там, в тех местах, где прошла моя юность. Вы знаете, перед началом концерта ко мне сегодня подошел человек, он, наверное, сейчас здесь в зале, видимо из начальства вашего и сказал: «Владимир Семенович, вы уж пожалуйста сегодня не очень, а то у нас могут быть неприятности». Ну и я его, в общем, сами понимаете… (смех в зале) Он видимо думал…


У клуба. Толпа не попавших на концерт, задрав головы, жадно ловит каждое слово вылетаемое из приоткрытого окна на втором этаже. В толпе мы видим Корюкина и Карташова.

Голос Вершинина (из окна): … что если приехал Вершинин, то он, этот Вершинин, значит, сразу водку начнет пить на сцене и петь матерные песни. (смех в зале) Как видите – это далеко не так…
Карташов (на ухо Корюкину): Я тут, Степаныч, знаешь, чего подумал?
Корюкин: Ну?
Карташов: Одна снежинка, Степаныч, это все-таки тоже – снег…


Клуб. Интерьер. Все так же, из левого портала, мы видим Вершинина, стоящего у микрофона.

Вершинин:… Ну, а чтобы у вас окончательно отпали сомнения в том, кто перед вами, я сейчас начну делать то, из-за чего, собственно, вы и пришли в этот зал. (кому-то из техперсонала) А нельзя зажечь свет полностью. Чтобы видеть лица… Спасибо… А начну я с песни, с которой начинал свою работу в кино. В одном из первых фильмов я играл такого хорошего рабочего парня, но с криминальным прошлым. И вот весь фильм он с этим прошлым пытается порвать. И, в конце концов, это ему удается. А когда не совсем удавалось, в самом начале фильма, он пел у меня такую наивную слезоточивую песню.

Ну вот и все – мой поезд на Восток,
А твой трамвай до площади Таганской,
Где так хотел я – только вот не смог
От жизни отвертеться уркаганской…

Песня вылетает в открытые окна клуба и зависает над вечерней столицей.

Хоть ты меня тянула, как могла,
От корешей в концерты и капеллы,
Чтоб я забыл про черные дела,
В партерах сидя, думая о белых…

Камера опускается над идущим по тротуару Анатолием Коваленко и несколько секунд сопровождает его пока тот не проходит мимо собственной фотографии-ориентировки, приклеенной к стенду «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ МИЛИЦИЯ». Бросив Анатолия прошедшего мимо стенда и даже на него не взглянувшего, камера снова взмывает в московское небо.

И дух мой вроде рос не по годам
На пару вместе с совестью гражданской…
Однако поезд мой – на Магадан,
А твой трамвай - до площади Таганской…

Но верь мне – на последний этот скок
Я шел уже без всякого задора,
Ну а пятера – это же не срок,
Пятера – просто шутка прокурора…

Камера на несколько секунд зависает над подъездом одной из гостиниц. Среди четырех путан, загружаемых «штатскими» товарищами внутрь милицейского «цыпленка» мы видим Антонину Демидову. «Цыпленок» трогается с места и выруливает на широкую длинную улицу.

Года ведь что – растают без следа,
В пыль сносятся тюремные одежды…
По мне – страшнее страшного суда
Твои глаза без дна и без надежды…

Но поезда маршрут не поменять,
И у тайги свободы не отсудишь…
Ты это… Ты пиши мне, ладно, Надь?
Что ждешь, мол… Даже если ждать не будешь…


За кадром раздаются аплодисменты. А в кадре – милицейский «цыпленок» удаляется от камеры по широкой, длинной улице. Удаляется и растворяется в темноте…


на экране появляется титр

ПОСЛЕ АРЕСТА В МОСКВЕ
КОВАЛЕНКО АНАТОЛИЙ СЕРГЕЕВИЧ
БЫЛ ЭТАПИРОВАН В ГОРОД МАГАДАН.
НА ПОВТОРНОМ СУДЕБНОМ ЗАСЕДАНИИ ЗА КРАЖУ СО ВЗЛОМОМ
И ПОБЕГ ИЗ ЗАЛА СУДА
БЫЛ ПРИГОВОРЕН К ДЕСЯТИ ГОДАМ ЗАКЛЮЧЕНИЯ.
ДАЛЬНЕЙШАЯ ЕГО СУДЬБА АВТОРАМ ФИЛЬМА НЕИЗВЕСТНА.

титр уходит в ЗТМ его сменяет следующий

АНТОНИНА МАКСИМОВНА ДЕМИДОВА – РОДРИГЕС
С 1976-ого ГОДА ПРОЖИВАЕТ В ГОРОДЕ БОГОТА (РЕСПУБЛИКА КОЛУМБИЯ )

титр уходит в ЗТМ и его сменяет следующий.

БЫВШИЙ СОТРУДНИК КГБ СССР СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ КАРТАШОВ ПОСТУПИЛ НА ЗАОЧНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ ПЕДАГОГИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА.
ДО ПЕНСИИ РАБОТАЛ УЧИТЕЛЕМ РУССКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ.

титр уходит в ЗТМ и его сменяет следующий.

В ДЕКАБРЕ 1970-ого ГОДА
ВЛАДИМИР ВЕРШИНИН
ВСТУПИЛ В ЗАКОННЫЙ БРАК С ГРАЖДАНКОЙ ФРАНЦИИ
АКТРИСОЙ МАРИНОЙ ДЕ ТУЛЯКОФФ.
УМЕР ЛЕТОМ 1980-ого ГОДА.

титр уходит в ЗТМ и его сменяет следующий

В 1987-ом ГОДУ
ИМЕНЕМ РУССКОГО ПОЭТА
ВЛАДИМИРА ВЕРШИНИНА
БЫЛА НАЗВАНА ОДНА ИЗ ЗВЕЗД СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ


К О Н Е Ц

Свернуть